> Энциклопедический словарь Гранат, страница 24 > Анархизм

Анархизм

Анархизм. Целый ряд крупных мыслителей XIX ст., критикуя с различных сторон сложившийся общественный порядок и отрицая его во имя блага „человека“, выдвигает идеал анархии—безвластия. Нормальным и благодетельным для индивидуума, по их мнению, может быть лишь такое общение с другими лицами, когда для его осуществления нетребуется никакой власти, никакого принуждения, а социальный порядок определяется всецело взаимным влечением индивидуумов друг к другу, инстинктивным и сознательным. Только в этом случае высшее блого каждого человеческого существа — свобода личности—может быть обеспечено; всякое искусственное регулирование взаимоотношений людей, с помощью хитрого механизма права, осуществляемого властью, вмешиваясь в естественный социсигьный процесс, является лишь средством порабощения одних индивидуумов другими, орудием гнета и насилия. Личность не может освободиться в обществе, принявшем форму государства, так как последнее в принципе отрицает личность, а потому и безцельны всякие построения „государства будущаго“, равно и тактика того или иного воздействия на власть. Естественный общественный порядок— безвластен, внеправен, аполитичен. Это и есть анархия, без достижения которой человечество вечно будет только грезить о счастье, счастье же будет рассеиваться, как мираж, при всякой попытке им овладеть.

Вот та общая почва, на которой воздвигаются разнообразные системы А. Как бы ни разнились оне друг от друга в деталях, способах построения, конкретных предложениях,—основная мысль остается одной и той же. Центральным пунктом системы является индивидуум, ради интересов которого конструируется соответствующий общественный порядок. Т. обр., анархия вовсе не обозначает беспорядка, как можно было бы предположить по ходячему толкованию этого выражения: анархистами отрицается лишь принудительный общественный порядок, противо-речащий, по их мнению, естественной закономерности общения индивидуумов. Если муж и жена любят друг друга, не нужно им приказывать жить вместе; а если любовь исчезла, то исполнение такого приказа будет источником нескончаемых мук. Если нам выгодно сотрудничество с кем-либо, мы без всякого принуждения согласимся действоватьвместе; заставлять же кого-либо против воли вступать в тот или иной союз—значит угнетать одну, по-крайней мере, сторону. Нормальные люди будут поддерживать идеальнейший общественный порядок именно при отсутствии власти.

Вопрос о способах насаждения рисуемого естественного порядка—второстепенен; смотря по окружающей обстановке и по своему темпераменту, глашатаи А. предлагают разные средства — от мирной проповеди самосовершенствования и непротивления злу вплоть до насильственных актов, „пропаганды действиемъ“. Однако, вопреки обычной ассоциации идей (анархисты - бомбометатели, виновники безсмысленных и жестоких убийств), А. теоретически скорее всего является „мирнымъ“ учением: эмансипация личности предполагает просветление ея сознания, и наиболее подходящее средство для этого — слово.

Не надо делать очень далеких экскурсий в область истории, чтобы познакомиться с происхождением и развитием анархистских доктрин: построенные на почве индивидуализма, оне, по своему духу, принадлежат новому времени. Если зародыши соответствующих течений встречаются и раньше (смотрите ниже), то они представляют собою не более, как эпизоды в истории мысли, или же настолько неопределенны, что допускают самия разнообразные отклонения в процессе эволюции (например, первоначальная христианская мораль). Весьма характерно, что слова „анархия“, „анархизмъ“ входят в употребление только со времени Прудона. Античной философии, говоря вообще, чужда была идея личности в современном смысле этого слова: величайшие мыслители древности—Сократ, Платон и Аристотель, жившие на рубеже новой эпохи Греции, слишком были связаны с ея старым порядком, не знавшим личности, как таковой. Феодально-цеховой порядок средневековья, вопреки исповедуемой христианской догме, совершенно не допускал идеи личности: он знал членов сословий—дворянина, клирика, крестьянина, горожанина, но не „человека и гражданина“. „Индивидуумъ“ впервые гордо поднимает голову в эпоху Возрождения; „естественное право“—становится его лозунгом. Революционная буржуазия, разрушавшая старые устои, противопоставила освященному исторической традицией порядку—естественный строй, систему прав, заложенных в каждом человеке от природы, предвечно. Борясь против существовавшей тогда формы государственной жизни, „третье сословие“ подвергало сомнению самую целесообразность государственного бытия: в естественном состоянии интересы отдельных лиц гармонируют; эгоизм ведет к всеобщему благополучию. Государство—в лучшем случае— необходимое зло. Отсюда — „laisser faire“ физиократов и общественнополитическая система английских эко-номистов-классиков. Таким образом, основные элементы анархистской философии были уже даны „буржуазной“ экономией. В этом смысле А. представляет собою лишь крайние выводы либерализма. Соответственно этому, А. в начале своего развития относится враждебно к социализму. Прудон очень резко называл коммунизм — „уничтожением мысли, смертью собственного я“, очевидно, приписывая социалистическим доктринам антииндивидуалистический характер. Такой вывод делался из проектируемого социалистами устранения частного хозяйства, замены частной экономики общественной. В действительности, почти все коммунисты нового времени, начиная с Т. Мора, определенно заявляют, что имеют в виду блого каждой отдельной личности, что счастье индивидуума для них высшая цель. Однако утопическому социализму не удалось примирить свободу личности с отсутствием хозяйственной самостоятельности индивидуума, и нападки анархистов середины прошлого века на „коммунизмъ“—понятны. Дальнейшая эволюция социалистической мысли настолько повлияла на А„ что оказалось возможным появление т. н. „коммунистического А.“ (Бакунин .Кропоткин).

Элементы А. можно открыть в учении Зенона, основателя школы стоиков. Своеобразный коммунистический А. был развиваем гностиком Кар-пократом (II в по Р. X.). Свойственный христианству анархистский идеал иногда находил себе выражение на почве религиозного сектантства, как в средние века, так (особенно) в начале нового времени. Заслуживает упоминания христианский А. Петра Хельчицкого (начало XV в.), проповедь которого удивительно похожа на толстовскую. Из догмы естественного права некоторые мыслители очень рано делали анархистские выводы (Гукер, Рабле). Многия произведения изящной литературы XVI—ХВИП вв. также заключают в себе немало анархистских идей. Но первая анархистская система принадлежит Вильяму Годвину (1756—1836); изложена она в двухтомном труде: „Изследование о справедливости в политике и ея влиянии на всеобщую добродетель и счастье“ („Enquiry concerning political justice and its influence on general virtue and happiness“, 1792/3). Подобно коммунистическим системам, учение Годвина сложилось под влиянием разочарования установившимся соц.-политическим строем, недовольства окружающим. Новый порядок обнаружил громадную пропасть между высшими и низшими классами; богатство и бедность шли рука об руку. Переворот в области промышленности и торговли, выведший капиталистическое хозяйство на новый путь развития, лишил заработка тысячи людей, буквально умиравших с голоду. Тронутый страданиями низших слоев населения, Годвин жадно ищет средств избавления. Высшее счастье человека Годвин видит в возможно большем развитии его индивидуальности. Все, что угнетает индивидуальность, не соответствует назначению человека и составляет источник его страда- ний. Отсюда ясно, что всякая власть есть зло, и при том совершенно ненужное, так как люди прекрасно могут существовать без законов, судей, правителей. Единственным законодателем должен быть разум, веления кот. неизменны и всюду одинаковы. Естественное, нормальн. общежитие предполагает действие только Разума, вечных велений справедливости. Право, законы—являются орудием порабощения. Таков—институт собственности, находящийся „в полном противоречии с человеческой природой и с началами справедливости“. Собственность создает неравномерное распределение благ, а зто препятствует и нравственному совершенствованию. Весь этот искусственный и вредный механизм прав опирается на государство. Последнее не должно быть смешиваемо с обществом. „Общество и государство различаются между собою не только характером, но и происхождением. Общество зародилось от наших потребностей, государство—от наших страстей. Общество есть блого, государство—в лучшем случае только необходимое зло“. Общежитие не нуждается в правительстве: „всеобщая справедливость и взаимная выгода соединяют людей прочнее какого бы то ни было пергамента, подписанного и скрепленного печатью“. Неразумно и несправедливо, чтобы у одного был избыток, а другой нуждался в самом необходимом. Каждый имеет право жить и пользоваться благами соответственно своим потребностям, а это предполагает принадлежность имущества общине. Община должна быть небольшого размера и, по возможности, не зависеть от другой: в таком случае она не будет стремиться к могуществу, порождающему жажду войн, насилия и прочия бедствия. Некоторые общие вопросы решались бы по соглашению между общинами. Путь для осуществления такого нормального порядка — исключительно мирный: надо убедить людей, что перемена необходима для общого блага. „Истина всегда восторжествуетъ“, а когда сознание людей просветится, то „право, государство, собственность исчезнут сами собой“.

Такова система Годвина, пользовавшаяся в свое время громкою известностью и побудившая Мальтуса (смотрите) выдвинуть против нея свою теорию. Последним убежищем для Годвина является моральное начато - сгграведливость, врожденная человеку; стоит отнять этот „высший законъ“, и вся системараспадется: коллективная связь станет непрочной и непонятной. Анархистом Годвин себя не признает и склонен толковать анархию в неблагоприятном смысле, хотя и отдает ей предпочтение перед деспотизмом.

Гораздо более яркий след в истории мысли оставил П. Ж. Прудон <1809 — 1865), обыкновенно считающийся отцом А.; широким слоям читающей публики Прудон известен своим афоризмом „собственностьесть воровство“ (,Qu’est-ce que lapropriete“, 1840) и неправильно представляется каким-то разрушителем собственности; поэтому небесполезно с самого начала отметить истинный взгляд Прудона: „то, чего я ищу с 1840 года, определяя понятие собственности, то, чего хочу я теперь,—это не разрушения ея; я повторял это не раз, иначе я, вместе с Руссо, Платоном, с самим Луи Планом и всеми противниками собственности, впал бы в коммунизм, против которого решительно восстаю; чего я требую для собственности, это—равновесия, т. е. справедливости“. Итак, несмотря на остроумную критику современной собственности, Прудон отрицает ее не принципиально, а лишь в известной форме, и своей задачей ставит отыскание новой формы.

Нынешний общественный порядок,— рассуждает Прудон,—явно неудовлетворителен: он лишен равновесия. Каждый социальный институт страдает противоречием,—имеет свою хорошую и дурную сторону. Возьмем ли мы разделение труда, делающее последний столь производительным,— мы увидим, что его оборотная сторона выражается в принижении человека до роли простого автомата, изо дня в день выполняющого ряд несложных операций. Когда живой автомат — человек — заменяется мертвым—машиной, то ея благодетельное действие омрачается голодом сотен выброшенных на улицу рабочих. Свободное соперничество — конкуренция— напрягает все силы человека в борьбе за существование и двигаетего на пути развития; но в этой борьбе беспощадно подавляется слабый, и слезы неудачника отравляют восторг победителя. Монополия создает невыносимую привилегию немногих над большинством, но она ведь и представляет собою конечную цель конкуренции. Вся жизнь полна противоречий, ищущих примирения; так представляет себе Прудон общественную эволюцию, применяя к ея толкованию своеобразно им понимаемую гегелевскую диалектику. Поэтому главная работа Прудона и носит название—„Система экономических противоречий“ (или „Философия нищеты“, 1846 г.). Равновесие, к которому стремится общество, не может быть придумано: элементы его даются в действительности, их познание раскрывает сущность естественного строя.

Равновесие предполагает равенство людей, которое ныне не только не осуществляется, а прямо отрицается. Логическое и моральное выражение равновесия — справедливость. Все союзы, основанные на неравенстве, не могут дать человечеству счастья. Государство—во всякой его форме—яркий пример несправедливого союза, противо-речащого вечным законам справедливости. „Власть человека над человеком есть рабство“. „Кто стремится управлять мною, тот насильник и тиранъ“; „в каждом обществе власть человека над человеком стоит в обратном отношении с достигнутым в нем уровнем духовного развития“. Свобода индивидуума—все. Отсюда совершенно естественен ответ, даваемый Прудоном в „Кратком политическом катехизисе“ на вопрос, какую из форм правления он перед почитает: „Никакую Ошибки их всех одинаковы; это и есть причина того, что оне, как показывает история, сменяют друг друга, не давая успокоиться обществу. Освящение неравенства, возникновение партийной вместо истинной власти общества, вытеснение справедливости государственной мудростью; отдача правления произволу монарха в монархическом государстве или в кабалу партии во всяком другом; постоянное стремление государства поглотить общество,—

вот те основы, на которых покоится политический строй, вот названия, которые он носит, вот мнимия гарантии, которые он даетъ“. Поэтому Прудон отклоняет от себя все клички и гордо принимает название— „анархиста“. Но откуда берет Прудон идеал общественного равновесия, союза равныхъе По мнению франц. мыслителя, этот идеал покоится всецело на элементах действительности. Люди стремятся к общественной жизни, к объединению для достижения разнообразных целей; в них действует коллективная сила, — факт столь нее реальный, как и сила индивидуальная. Пример—мастерская с группой рабочих, торговая компания, оркестр и прочие Нормально проявляющаяся коллективная сила стремится поддержать взаимное равновесие, „чтобы действовать регулярно и гармонично“. Справедливость, моральное отражение этой силы, изображает равновесие как „долг совести каждаго“. Гарантией справедливости является „взаимность“, свободное соглашение договаривающихся сторон, свободный взаимный договор. Так и должно быть построено общество; идея договора должна быть основной идеей политики. Отсюда и название системы Прудона—мутуализм. Никаких законов, никакой власти не нужно для выполнения этих велений социальной природы: люди, требуя „безусловной свободы человека и гражданина“, добровольно вступают в необходимия соглашения и обязуются выполнять взаимный договор. Это общежитие— анархия или федерация. Федеративный принцип — „нормальное проявление коллективной силы, которая ныне „захвачена“ и в этом состоянии дала „произвольное хозяйство и мнимую организацию общественной власти“. Только осуществление анархии сделает волю каждого индивидуума общей: „когда я договариваюсь о каком-либо предмете с одним или многими из моих сограждан, ясно, что в этом случае единственным законом для меня является моя воля; выполняя взятое на себя обязательство, я сам для себя правительство Порядок договорный, сменив собою порядок законодательный, создаст истинное управление человека и гражданина, истинное народовластие, республику“. Современная собственность, которую никак нельзя обосновать, несмотря ни на какие ухищрения, станет всем доступной в договорном строе, придет в равновесие. Ныне она является средством отнимать у трудящагося, лишенного собственности, продукты его труда; при системе взаимности (мутуальности) каждый будет собственником. Следует лишь всякому воздавать по делам его: в области хозяйства организовать обмен на принципе трудовой стоимости продуктов. Проект „народного банка“ (смотрите Прудон), рекомендуемого Прудоном, указывает пути осуществления анархии. Общество „народного банка“ ставит свою целью доставление дарового кредита и организацию обмена: принять участие в банке в качестве сотрудника может всякий гражданин; нужно только подчиниться уставу. Участники взаимно обязуются работать друг на друга, покупая и продавая. Обмен может совершаться без денег, посредством квитанций (бонов). При помощи этого банка великий союз производителей и потребителей осуществится, и будет положено начало анархии.

Если спросят, откуда же черпает Прудон уверенность в том, что взаимный договор будет соблюдаться и не выродится в принуждение, то придется опять-таки указать на справедливость,—моральную силу, которая неизменно действует в нас и будет всегда верным руководителем. До этих пор она не могла действовать надлежащим образом потому, что сущность социальной силы не была познана.

Прудон твердо верил в осуществимость своего плана и очень жалел, что тюремное заключение в 1849 г. лишило его случая показать человечеству верную дорогу. Кара казалась ему тем более тяжелой, что он настаивал на мирном характере переворота.

Учение Прудона, изложенное здесь в главных чертах, оказало сильное влияние как на современников, таки на последующия поколения вплоть до наших дней. Многим казалось, что именно Прудону удалось избегнуть ошибки социализма—пожертвования свободной личностью ради всеобщого блага: вед он, повидимому, достиг равенства людей при сохранении частной хозяйственной инициативы.

Гораздо грубее, но зато логичнее и определеннее взгляды I. К Шмидта (1806—1856), главное произведение кот. „Der Einzigeund seinEigentum“ („Единственный и его собственность“) появилось в 1845 г. под псевдонимом И. Штирнера. Поставив в центре свое „я“, он безстрашно делает самые крайние выводы из этого эмпирического индивидуализма. Реально существует только отдельный индивидуум, а поэтому высшим законом для него является личное блого. Так как Штирнер вовсе не оперирует абстрактным понятием человека, то лучше излагать его учение в первом лице. Я не имей ни перед кем или чем никаких обязательств; я живу только для себя и все, что ни делаю, совершаю из эгоистических мотивов. „Я“ — единственный для себя, своя „всемирная история“, „свой богъ“, свое право и государство. От недостатка сознания и неумения пользоваться жизнью проистекают мои страдания. Я должен сознать себя, освободиться от всех идей, которые навязаны мне извне в целях моего порабощения, от идеи Бога, морали, права, государства. „Ты имеешь право быть тем, чем ты в состоянии быть. Я произвожу все права и все полномочия от самого себя, ибо я имей право на все то, на что я способен. Я имей право низвергнуть Зевса. Иегову, если только я могу это сделать Все существующее право есть право чуждое мне Всякое государство есть деспотия, — безразлично, воплощается ли эта господствующая власть в одном лице, во многих или во всех Государство имеет только одну цель: ограничить, связать, покорить личность, подчинить ее чему-либо отвлеченно-общему. Оно существует только при условии, чтобы личность не была всем: оно навязывает мне самоограничение, ломку, рабство. Государство никогда не стремится развить самодеятельность“. Для моей свободы нужно, чтобы я себя не связывал и своей собственной, выраженною ранее волей, ибо свое право я творю беспрерывно. Но в таком случае, могу ли я пребывать в рамках какой-либо организации, не явится ли она для меня стеснениемъе В „союзе эгоистовъ“ Штирнер надеется как-нибудь примирить индивидуума с коллективом. „Если ближний мой может быть полезен мне, я сговариваюсь и соединяюсь с ним для того, чтобы соглашением увеличить мою силу, чтобы нашей соединенною мощью достигнуть большого, чем каждый в одиночку. Но в этом союзе я вижу только усугубление своих сил и сохраняю его, пока он их умножаетъ“. Существующая собственность отвергается Штирнером, но лишь потому, что не может быть никакого, внешнего для меня права собственности: я могу брать все, чего в состоянии достигнуть и что могу удержать в своих руках. Поэтому угнетенным массам нечего возлагать надежд на других: пусть оне доростут до самостоятельных действий. „Бедные станут свободными лишь тогда, когда подымут возмущение, восстанут, возвысятся“. „Чернь должна ждать помощи от эгоизма; эту помощь она должна добыть себе сама, и она добудет ее. Чернь—сила, лишь бы только страх не одолел ея“. Итак, Штирнер рекомендует насилие, как действительное революционное средство; но его предпосылкой является переработка сознания, радикальное изменение своих воззрений. Вопрос об организации угнетенных для борьбы совсем не интересует Штирнера или находит крайне недостаточное выражение в „союзе эгоистовъ“. Изложенное учение вряд ли может претендовать на значение научной системы, но должно было в свое время (и в аналогичные исторические моменты) производить сильное впечатление призывом к действию. Перед Штирнером бледнеют имена других немецких анархистов, как-то: Моисея Гесса („Философия действия“,

„Социализмъ“—начало 40-х годов), Карла Грюш, Вильгельма Марра, знакомивших немецкую публику с воззрениями своего учителя Прудона.

Новый, могучий толчок развитью А. был дан русскими мыслителями— М. А. Бакуниным <“1814—1876), кн. П. А. Кропоткиным (род. в 1842 г.). В стороне от них, не по существу, а по способупостроения анарх. идеаластоит гр. Л. Н. Толстой (род. в 1828 г.). А. Бакунина и Кропоткина интересен не только в научном отношении, но и в общественно-политическом, так как ими были сделаны попытки создать целое анархистское движение. Как Бакунин, так и Кропоткин— представители коммунистического А.; оба они называют себя социалистами, но противопоставляют себя „авторитарнымъ“ социалистам школы Маркса. Что касается Бакунина, то мы не должны искать у этого человека с бурным темпераментом, „бунтаря“ по природе, стройной теории: он весь полон противоречий. Бакунин (вместе со своим учеником Нечаевым) придают А. тот насильственный характер, который, перейдя из книг в жизнь, считается с того времени неотъемлемым признаком А. Однако необходимо здесь же добавить, что Бакунин хотел не только разжигать страсти, но и организовать революцию (ср. Бакунин). Учение Бакунина, яснее всего изложенное в работах — „Мотивированное предложение Центральному комитету Лиги мира и свободы“ и „Бог и Государство“,— сводится в существенных чертах к следующему. Эволюция человечества выражается в росте индивидуальности. Индивидуум вращается в рамках общества и государства, двух совершенно несходных между собою социальных явлений. Индивидуум вне общества—немыслим: его развитие определяется общественной эволюцией. Благодетельная, гармоническая форма общества, подчиняя себе личность, возвышает ее; в противном случае—губит. Очевидно, надо найти естественную форму общежития. Иное дело—государство: оно—„учреждение историческое и переходное, преходящая формаобщества; оно не имеет фатального и неподвижного характера общества, которое предшествует всякому развитью человечества, и которое, обладая всем могуществом естественных законов, действий и явлений, составляет самую базу всего человеческого существования“. „Государство не есть общество, оно лишь его историческая форма, столь же грубая, как и абстрактная“, это—„плод брачного союза насилия, грабежа и опустошения“. „Государство—это власть, это сила, это самопоказ и нахальство силы“. Правда, оно—зло исторически-необходимое, но столь же исторически-необходимо в дальнейшей эволюции— его уничтожение. Право, рождаемое госуд., всегда предосудительно: его цель—„упрочить и узаконить эксплуатацию трудящихся масс господствующими классами“. Будущему свойственны только нормы, установленные общим соглашением. Каждый сам себе создает нормы; точно так же—„каждый народ, каждая область, каждая община имеют безусловное право на полную самостоятельность, лишь бы их внутреннее устройство не угрожало самостоятельности и свободе соседних областей“. Все сводится опять к свободному взаимному договору; только в обществе свободно договаривающихся лиц может жить свободный индивидуум. С государством падет и его порождение—неограниченная частная собственность, средство эксплуатации массы; общество станет коллективистическим. В дальнейшем Бакунин повторяет социалистов, тщательно однако отмежевывая себя от них отрицанием в каком бы ни было виде участия государственной власти в революции. Государственный социализм, по его мнению, окончательно погиб в 1848 г.— и рабочее движение ни в коем случае не должно быть политическим. Единственная задача государства—отменить наследственное право. Когда в свободных общинах все средства и орудия производства станут общественным достоянием и распределение будет совершаться по разумному началу, соответственно участью каждого в производстве, общество приметгармоническ., устойчивую форму. Она будет добыта социальной революцией, которой предстоит разрушить все существующия учреждения. Всеобщее, всемирное восстание—вот что имеется в виду; для его подготовления надо „распространять в массах идеи, соответствующия массовым инстинктамъ“; в этом—задача революционеров.

Наследником и продолжателем Бакунина выступает в 80-х гг. кн. Кропоткин, учение которого пользуется большой популярностью и до этого дня. Агитаторский талант Кропоткина виден уже в том, что главный свой труд в этой области он назвал „Завоеванием хлеба“ („La conquete du pain“, 1892). He смотря на несомненные исторические сведения и значительный научный багаж, Кропоткин дал весьма элементарную доктрину. Он говорит об эволюции человечества, ярким под-твержд. которой являются чудеса XIX в Революция—это только период ускоренной эволюции, она так же необходима для гармонии природы, как и медленный темп развития. Общество беспрерывно развивается, и цель общественной эволюции—предоставление людям максимума возможного счастья. Различные институты постепенно стареют, становятся безжизненными, и, если мертвия части общественного организма не отпадают сами собою, необходимо общее потрясение—революция. Именно так обстоит сейчас дело. Блого немногих покоится на нищете массы, создающей все богатства; мораль высших классов— сплошное лицемерие, вся их деятельность—беспрерывный ряд насилий. Что делатье—„Признать и громко провозгласить, что каждый человек имеет, прежде всего, право жить, и что общество обязано разделить между всеми без исключения средства существования, которыми оно располагаетъ“. При современном состоянии техники право на довольство вполне достижимо для всех. Для этого надо покончить с частной собственностью (на землю и орудия труда). Общественному процессу производства должно соответствовать общественное владение. Продукты общественного труда должны распределяться по принципу— „каждому по его потребностямъ“. Для организации общественной жизни на таких началах вовсе не нужны власть, правительство, законы. Частная инициатива, свободное соглашение—совершенно достаточно обеспечивают стройный порядок жизни. Свободные организации в самых разнообразных областях жизни уже и теперь обнаруживают ненадобность правительства. Политика»—совершенно неподходящее занятие для обездоленных, если они не хотят оказаться во власти собственных представителей. „Наш коммунизм—это не коммунизм фаланстерианцев или немецких авторитарных теоретиков. Это —коммунизм анархическ., коммунизм без правительства, коммунизм свободных людей. Это синтез двух целей: экономической свободы и свободы политической“. Надо немедленно экспроприировать угнетателей — и, прежде всего, завладеть съестными припасами, чтобы продержаться во время кризиса; а затем коллективное хозяйство автономн. единиц быстро наладится путем „свободного соглашения“. Не возникнет ли полного беспорядкае Кропоткин глубоко верит „в организаторский талант Великого Незнакомца—Народа“ и желает Лишь видеть его руки развязанными. При таких условиях социальная революция может быть совершена завтра же, если есть достаточное количество агитаторов-анар-хистов. Не нужно думать, что народ возведет террор в систему: „у него слишком доброе сердце, и жестокость противна ему“.

При изложении анарх. систем заслуживает упоминания еще америк. мыслитель, Беньямин Тёкер (Tucker), издававший газету „Liberty“, сначала в Бостоне, потом в Нью-Иорке. Особенной оригинальностью взгляды Тёкера не отличаются: источником его научного вдохновения является Прудон, сдобренный некоторым количеством коммунизма (скорее — идеи национализации средств производства). Мы у него встречаем те же нападки на государство, тот жесвободный договор, свободный союз, где люди будут равны и осуществится право на полный продукт труда. Интересной у Тёкера является лишь идея пассивного сопротивления, как лучшого метода осуществления социальной революции, представляющого наибольшие шансы успеха. „Во всем культурном мире нет ни одного властелина, который не предпочел бы жестоко подавить жестокую революцию вместо того, чтобы иметь дело со значительной частью своих подданных, решивших не повиноваться ему. Возстание можно легко подавить; но никакое войско не решится и не сможет направить свои пушки на мирных людей, которые даже не собираются на улицах, а остаются дома, и твердо стоят за свои права“. В сущности, это—идея всеобщей социальной забастовки, за которую крепко держатся все современные анархисты и находящиеся под их влиянием. Но в таком случае на сцену выдвигается вопрос о подготовлении к ней рабочей массы, т. е. об организации последней. Этот вопрос об организации пролетариата оказался роковым для прежнего А.; потребовалась новая идеология. Под большим влиянием А. и происходит в настоящее время сложение новой системы—революцион. синдикализма (смотрите).

Особое место среди анарх. систем занимает учение Л. Н. Толстого. Основой общественного миросозерцания Толстого служит вера в чистое (а не переданное официальной церковью) учение Христа, это высшее проявление разума. Раз человечество получило откровение Бога в христианстве, оно должно отказаться от устоев, данных прежней эволюцией. Цель жизни каждого человека—царствие Божие, но не вне, а внутри нас: мы должны стремиться, следуя заветам Христа, создать себе душевную гармонию, равновесие, и тогда будем счастливы. Гармония эта может быть достигнута только развитием альтруистических сторон нашей природы, „любовью“ ко всему миру. „Заповедь любви есть выражение самой сущности учения“ Христа, любовь „дает жизни, которая без нея безсмысленно протекала быв ожидании смерти, смысл, независимый от времени и пространства“ В любви—счастье личности, в эту сторону должно быть направлено самосовершенствование индивидуума. При таких условиях, совместная жизнь людей установится сама собой по вечным законам разума и справедливости. Предшествовавшая эволюция, с разнообразными нормировками общежития при помощи законов, власти, была, быть может, нужна, чтобы вывести человечество из состояния дикости, но после завета Христа служение всяким иным началам — преступление. Современная общественная организация есть механизм насилия. „Всякое правительство, а тем более правительство, которому предоставлена военная власть, есть ужасное, самое опасное в мире учреждение. Правительство, в самом широком смысле, включая в него и капиталистов, и прессу, есть не что иное, как такая организация, при которой большая часть людей находится во власти стоящей над ней меньшей части“. „Для избавления людей от тех страшных бедствий вооружений и войн, которые они терпят теперь, нужно уничтожение того орудия насилия, которое называется правительствами, и от которых происхо дят величайшия бедствия людей“. Однако немыслимо бороться насилием: не противься злу — завет Христа, „не противься никому силою, т. е. не совершай никогда такого поступка, который противоречил бы любви“. Теперь все построено на силе: право, суд, его защищающий— вопреки ясной заповеди Бога, государство, опирающееся на военную мощь. Брать в руки то же оружие— немыслимо. Конечно, при христианском образе жизни немыслима частная собственность, служащая средством заставлять других работать на себя. В качестве общественного идеала Толстой рисует коммунизм первобытной христианской общины, филантропический, а не хозяйственный.

Таково учение Толстого; легко видеть, что религиозное сектантство— наиболее благодарная почва для его распространения.

Родоначальником современного анархистского движения следует считать Бакунина. Вернувшись в Европу (бегство из Сибири—1865 г.), он нашел особенно благодарную почву для пропаганды своих взглядов среди романских рабочих, увлекавшихся идеями Прудона. На женевском конгрессе мира в 1868 г. он выступил с горячей речью против государства, как такового, находя единственным условием обеспечения мира царство свободных и автономных общин. Идея свободного внегосударственного союза очень понравилась демократическим элементам, и образуется „Лига свободы и мира“. После неудачной попытки присоединить лигу к Интернационалу (смотрите), Бакунин основывает в 1868 г. „Союз социалистической демократии“ („Alliance de la democratic socialiste“) в Женеве—объединение ряда автономных рабочих федераций. Аллианс имел большой успех во франции, Швейцарии, Италии и Испании. Когда секции, его составляющия, были, наконец, включены в Интернационал, в пределах последнего начинается борьба между бакунистами и сторонниками Маркса. Борьба кончается победой Маркса; на Гаагском конгрессе Интернационала (1872) бакунисты были исключены из союза. В том же году исключенные устроили свой интернациональный рабочий конгресс (в С. Имере). Дело дошло (на втором женевском конгрессе—1873 г.) до образования нового анархистского Интернационала, не имевшого, впрочем, большого значения в качестве руководящого органа: вполне автономные секции действовали совершенно самостоятельно. Наибольшей энергией отличалась Юрская федерация (Federation jurassienne), принявшая целиком программу Бакунина (антипарламентаризм и подготовка социальной революции для насаждения анархии) и руководимая Полем Бруссом. В органе федерации Брусс настаивал на „пропаганде действиемъ“. Открытое одобрение покушений на имп. Вильгельма I повлекло за собою закрытие органа, арест и осуждение Брусса. Значительного напряжения

Анархистское движение в 70-х годах достигает также в Италии и Испании; во франции рабочий класс еще хге оправился после разгрома парнасской Коммуны, а в Германии А. встретил решительный отпор со стороны социал-демократии. В Италии была сделана попытка осуществить в небольшом объёме анархический строй (в окрестностях Бе-невента) в целях „пропаганды действиемъ“. В Испании анархисты приняли деятельное участие в междоусобной борьбе — в рядах партии „непримиримыхъ“ (1873—1874): захватив крупные южные города, они надеялись осуществить бакунинский федеральный строй. Занятый анархистами город Картагена сдался войскам только после правильной осады. Последовавшия затем жестокие репрессии против анархистов способствовали лишь усилению террористического элемента в испанском анарх. движении (тайное общество „Черная рука“).

Новый подъем анархистской волны приходится на 80-ые годы и связан с именами кн. Кропоткина, его друга Элизэ Реклю (знаменитого географа) и Иоганна Моста, бывшего первоначально членом германской соц.-демокр. партии. Кропоткину удалось воспользоваться ослаблением реакции во франции (к началу 80-х гг.) и перенести сюда из Швейцарии анархистскую пропаганду. Во франции он нашел себе деятельного помощника в лице Эмиля Готье. Быстро стали развиваться анархистские клубы, а в 80-м году появился анарх. орган—„Социальная революция“. Впоследствии оказалось, что деньги на издание органа давал парижский префект полиции Андрие. Париж и Лион сделались центрами анарх. пропаганды во франции, закончившейся в 1883 г. присуждением к тюремному заключению главнейших деятелей (в том числе и Кропоткина). Очень характерно присутствие в анарх. агитации провокаторского элемента, выразившееся (в Бельгии) даже в устройстве покушений с динамитом. Иоганн Мост, высланный из Германии, поселился в Лондоне и начал издавать там

Анарх. орган „Freiheit“, энергично проповедывавший идей „пропаганды действиемъ“ и конспиративные организации. За одобрение убийства имп. Александра II Мост был приговорен к 16-месячному тюремному заключению, по отбытии которого переселился в Америку и здесь занялся организацией анархнст. движения. Из европейских стран наибольшее влияние имел Мост в Австро-Венгрии. Здесь вспышка анархистского движения была настолько интенсивна, что совершенно оттеснила социал-демократию. В промежуток 1882—1884 гг.въАвстрин был совершен ряд анарх. покушений и экспроприаций, в организации которых руководящую роль играли полицейские провокаторы. Последовали суровые исключительные законы, анарх. печать, собрания и клубы были беспощадно подавлены, и волна анарх. движения в Австрии упала. При этом австр. правительство, подобно правительствам других стран, воспользовалось случаем, чтобы под предлогом борьбы с „пропагандой действиемъ“ подавить заодно и рабочее движение в других его формах.— Следует отметить также сделанную около этого времени попытку объединить деятельность анарх. партий в различных странах: в июле 1881 г. в Лондоне состоялся интернационально-революционный конгресс. В

С. Штатах Северной Америки слабое раньте анарх. движение испытало сильный подъем под влиянием пропаганды Моста. В 1883 г. в Питсбурге состоялся съезд соц.-револю-ционеров и анархистов, принявший программу коммунист. А.; его „прокламация“ требовала „сокрушения существующого классового строя всеми средствами, т. е. путем энергичных беспощадных, революцией, и международных действий“. Тогда же была основана новая „Междунар. ассоциация рабочихъ“ с „осведомит. бюро“ в Чикого для облегчения сношений между отдельными группами. „Freiheit“ Моста, имевшая наибольшее распространение среди иммигрировавших немецких рабочих, не переставала вести беспощадную борьбу с социал-демокра-тией; тон статей был крайне аггрессивный (сообщались рецепты приготовления взрывчатых веществ). Центром анарх. движения сделался Чикаго; успеху анарх. пропаганды способствовал здесь промышленный кризис 1884 — 86 гг. и обусловленная им безработица. В 1886 г. чикагские анархисты приняли руководящее участие в движении за 8-ми-часовой рабочий день, организованном первоначально федерацией трэд-юнионов

С. Штатов. Отношения между предпринимателями и рабочими стали крайне обостренными. 3 мая полиция стреляла в забастовщиков и убила несколько человек. На следующий день анархисты устроили на площади Неу-market митинг протеста, во время которого неизвестным лицом была брошена бомба, которою был убит полицейский; в последовавшей перестрелке между полицией и толпой, с обеих сторон оказалось много жертв. Тогда против вождей анарх. движения в Чикого, бывших в то же время самыми влиятельными руководителями агитации за 8-час. раб. день, было возбуждено уголов. преследование: судом присяжных 7 человек было приговорено к смертной казни (двум казнь была потом заменена пожизненным заключением), один— к 15 годам каторж. тюрьмы. Спустя 6 лет новый губернатор штата Джон Алтгельд даровал всем трем осужденным, оставшимся в живых, полное помилование, мотивировав его тем, что состав присяжных был подтасован, что председатель суда вел себя крайне пристрастно, и что на суде решительно ничем не было доказано участие подсудимых в метании бомбы, ни физическое, ни моральное. Но если роковая бомба и не была брошена анархистом — существует даже предположение, что это было сделано провокатором по поручению полиции или предпринимателей, с целью задушить таким путем принявшую опасные размеры агитацию за 8-час. раб. день,—то нельзя было отрицать, что самый акт вполне отвечалънасильств. приемам борьбы, которые проповеды-валнсь анархистами. Поэтому те слои организованных рабочих, которыераньше сочувствовали или оказывали поддержку анарх. движению, поспешили теперь отвернуться от него; с тех пор А. в Соединенных Штатах ограничивался немногими, мало влиятельными „группами“ в вост. штатах.

После некоторого затишья А. снова оживает в 90-х годах. В Париже воскресают анарх. клубы и пресса. Характерно, что анархизмом стали увлекаться лида свободных профессий — художнкии, литераторы и проч. Интеллигенция оказалась весьма склонной к восприятью анарх. идеала; этим, в значительной степени, объясняется популярность Ибсена и философии Ницше, своеобразно толкуемых, но несомненно имеющих анарх. тенденции. А. к концу XIX века становится модным. В Германии попытка группы „независимыхъ“ с.-демократов содействовать развитью анарх. движения окончилась неудачно, но во франции совершается ряд покушений, из которых самое крупное — убийство президента Карно в 1894 г. Многочисленные анарх. покушения имеют место в Италии (убийство короля Гумберта в 1900 г.) и Испании (убийство мин.-президента Кановаса-дель-Кастильо в 1897 г.). Жертвою анарх. покушения падает в 1898 г. австр. императрица Елизавета, в 1901 г.— президент Соед. Штатов Мак-Кин-ли. В 1893—94 гг. во франции, Италии и Швейцарии издаются суровые законы, направленные прямо или косвенно против анархистов (законы о хранении и употр. взрывчатых веществ, о восхвалении преступлений и прочие) и усиливается повсюду деятельность полиции в наблюдении за анархистами; в 1903 г. Соединен. Штаты запрещают анархистам въезд в страну. Попытки некоторых правительств (междунар. конференция 1898 г.) добиться принятия международных за-конодат. мер борьбы с А. (ограничение права убежища, взаимн. выдача анархистов и прочие) не имели успеха, отчасти вследствие трудности согласовать их с политическими порядками более свободных стран, отчасти вследствие опасения последних, что реакционные правительства других государств используют эти мерыв иных целях, т. е. для подавления всякого направленного против них общественн. движения. В то же время наивысшие авторитеты современного А. высказывают осуждение безсмысленным и жесток. убийствам. Назревает поворот в тактике анархистов. Как выше было указано, центральн. лозунгом А. становится всеобщая забастовка. Для успешной пропаганды этой идеи анархисты обращаются к проф. рабочим союзам, прилагая все усилия, чтобы отвести рабочее движение из русла политической борьбы. На этой почве вырастает т. н. „революционный синдикализмъ“, не имеющий, однако, еще ни определенной идеологии, ни общепризнанной тактики. Современное анарх. движение переживает, таким образом, критический период.

Как видно из предыдущого, центральным пунктом всякой анарх. системы является противопоставление индивидуума обществу и государству и обоснование нормального социального порядка в интересах индивида. Поскольку мы имеем дело с построением общественного идеала, индивидуалистический характер доктрины вполне законен и своевременен: это—вообще лозунг нового времени, и он присущ одинаково и экономическому либерализму, и социализму, и А. Совершенно иначе приходится отнестись к А., оценивая его, как научную социологическую систему. Если мы в обыденной речи постоянно употребляем слова „личность“, „общество“ и допускаем их антитезу, не подвергая ея правильность критике, то так не может поступать научная доктрина. Представляет ли собою индивидуум, с объективной научной точки зрения, более реальное явление, чем общество и государствое Индивидуум—немыслим вне какой-либо коллективной ячейки: рода, племени, семьи, класса. По свойствам данного лица мы познаем его коллектив, по коллективу — отдельное лицо. Дворянина, например, мы поймем, изучая условия жизни его сословной группы; субъективные переживания отдельного представителя сословия приобретут, в таком случае, длясоциолога объективный характер социального явления. Если это верно, то никакого противопоставления личности, как таковой, обществу, как таковому, быть не может, ибо с научной точки зрения их разделить нельзя: нет ни личности, ни общества—an und fur sich, „самих по себе“, установленных природой. Есть только эволюционный процесс общественной жизни, конкретно выражающийся в совместной деятельности большого или меньшого числа лиц. Деятельность эта может быть построена на гармоническом сочетании интересов конкретных индивидов (первобытный родовой коммунизм, социалистический строй будущаго), либо на антагонистическом принципе (сословный и классовый порядок). Если лицо, член какой-либо коллективной группы, чувствует себя стесненным, борется за „свободу самоопределения“, это лишь означает, что данная форма общества (а не общество, как таковое, ибо его нет) перестала его удовлетворять. Реальная действительность, общественная эволюция показывает нам столкновение различных групп, из которых более сильная организует социальное бытие в своих интересах, навязывая выгодную ей форму другим группам; члены последних, борясь с госцодствующими элементами, при известных условиях могут воображать, что они борются не против общества определенного типа, а против всякого общества, в котором установлена и принудительным образом поддерживается известная организация. Этот психический самообман возводится анархистами в основной тезис их системы. Продолжая его развивать, они приходят к заключению, что всякая внешняя общественная организация противоре-чит свободе личности, ибо требует от нея подчинения. Но подобно тому, как высшая свобода человека относительно внешней природы выражается в строгом подчинении познанным законам, так и наиболее свободный индивидуум мыслим лишь в строго организованном общежитии. Человек побеждает внешнюю природу, не восставая против ея законов, а подчиняясь им; если индивидуум желает быть творцом своей судьбы, хочет избегнуть роковых случаев, ему следует организовать социальную жизнь соответственно ея законам.

Из предыдущого видно, что анархисты делают такую же ошибку, как и представители доктрины „естественного права11 в различных ея модификациях, буржуазных и коммунистических. А. недостает эволюционной точки зрения. И хотя многие анархисты употребляют термин „эволюция“, но их взгляды вовсе не эволю-ционны: в основе лежит представление о личности и обществе, как таковых, естественных. В особенно трудном положении оказывается доктрина коммунистического А.: рисуемая Бакуниным и Кропоткиным, коммунистическая организация общества совсем не гармонирует с личностью, как они ее понимают, а потому им приходится либо замалчивать эту противоположность, либо высказывать наивную веру в естественные свойства толпы. Историзм в новейшем А. переплетается с самой грубой социальной метафизикой. Слабость эволюционной точки зрения в А. ясно обнаруживается и на отношении анархистов к государству: при всем желании они не умеют посмотреть на него, как на известную форму коллективной жизни. Веря, подобно либеральным экономистам, в естественную гармонию личностей, они видят в государстве лишь проявление насилия и ставят, собственно говоря, государственное начало вне эволюционного процесса. Но если даже допустить, что современное государство, со всеми его аттрибутами, „отомретъ“, по выражению Энгельса, то отсюда отнюдь логически не вытекает отказ от всякого использования предлагаемых им орудий в настоящее время. Вот почему у Бакунина, при всех его нападках на государство, вырвалось требование к нему отменить право наследства: ему оказалось нужным, для достижения анархии, прибегнуть к государственной форме коллективной жизни. Поскольку „угнетенные“ классы включены в рамкигосударств. общения, они от „политики“ отказаться не могут. Очевидно, анархистам рисуется не известная форма государства, а несуществующее государство—an und fur sich.

Нечего и говорить, что от доктринеров „естественного порядка“, какими по существу являются анархисты, нельзя ожидать глубокой социологической обрисовки классов: ониговорят о „богатыхъ“ и „бедныхъ“, „угнетателяхъ“ и „угнетенныхъ“, и слабо интересуются вопросом организации „обездоленныхъ“, полагаясь на „естественныя“ свойства человека. А потому А. приходится переживать критические моменты всякий раз, исогда делается попытка повлиять на рабочия массы. Поскольку речь идет об интеллигенции, то чем более она деклассирована, „разночинна“, тем более ей импонирует А.: оторвавшись от различи, групп и не приставши ни к одной, интеллигенция может серьезно говорить об индивидууме, как о единственном „реальном понятии“, и делать центром системы личность. На практике „индивидуальность“ наполняется содержанием, даваемым тому или иному анархисту жизнью, какой-либо общественной группой, к которой он пристал; у Прудона это—гибнущий мелкий хозяин, цепляющийся за свое маленькое дело; у Бакунина и Кропоткина — рабочий, требующий коммунистического строя; у Толстого—русский крестьянин, выходец полунатурального хозяйства. Чем больше примеси хозяйственного индивидуализма в системе А., тем ближе он к буржуазным элементам.

Еще одна важная черта А.: отказ от организаторской общественной деятельности знаменует собою большую угнетенность настоящим, нетерпение к скорейшему установлению нового порядка, отчаяние в достижении лучшого нормальными средствами. А. есть полный разрыв с настоящим—и только отчаяние толкает на этот путь. Этим в значительной степени объясняется увлечение рабочих А., где таковое имеется:к нему приводят часто растерянность и уныние вследствие неудач на другомпути (48-й и 71-й г. во франции), глубокая ненависть к высшим классам, болезненно обостренная кровавыми расправами. С научной точки зрения, А. не выдерживает критики: он покоится на тех же ложных предпосылках „естествен. порядка“, какие свойственны либеральной экономии и утопическому социализму. А.— утопическая система, а не построенная на объективизме и эволюционизме научная доктрина. В настоящее время А. удобнее всего облекается в неопределенные художественные образы—для выражения настроений мятущейся интеллигенции. Что касается анархнст. движения, то прежняя анарх. тактика бесповоротно осуждена историей, а новая еще недостаточно определилась.

Литература. Кроме главнейш. произведений, упомянутых в настоящей статье (некоторые имеются в русском переводе), можно указать: Eltzbaclier, „Der Anarchismus (1900; есть русск. пер.); Zenker, „Der А.“ (1895; есть р. п.); Плеханов, „Анархизм и социализмъ“; В. Stammler, „Die Theorie des Anarchismus“ (1894); Ludwig Stein, „Die soziale Frage im Lichte der Philosophie“ (2 изд. 1903; есть pyc. n.); Reichesherg, „Sozialismus und Anarchismus“ (1895); Zoccoli, „L’Anarchia“, съподроб. библиографией (1907; есть русск. пер.). Наиболее полная библиогр. в работе М. Nettlau, „Bibliographie de l’anarchie“ (1897).

M. Бернацкий.