> Энциклопедический словарь Гранат, страница 118 > В своих позднейших всеподданнейших докладах

В своих позднейших всеподданнейших докладах

В своих позднейших всеподданнейших докладах (1897, 1902) В. не раз подчеркивал, что имп. Александр Ш „был самолично министром финансов России“, взяв на себя „тяжелую обузу“ восстановления бюджетного равновесия. Борьба с дефицитами, и прежде всего в железнодорожном хозяйстве, была переходной идеей от прежней профессии В. к новой. Борьба с дефицитом потребовала осторожных бюджетных исчислений, бюджетная осторожность дала в распоряжение министерства свободные остатки, а остатки были употреблены на железнодорожное строительство в огромных размерах, на перевооружение армии и усиленное судостроение, на конверсию наших займов и так далее Финансовое ведомство сделалось мало-по-малу центром всего государственного управления, и прежний осторожный исследователь тарифов, понимавший пределы возможного влияния государства на народное хозяйство, все шире развивал практику государственнаговмешатель-ства. Система сбережений на черный день превратилась в систему выжимания средств из быстро бедневшего населения для употребления, далеко не всегда производительного.

Финансовая политика В. вызывала самия различные оценки. Давшая толчок быстрому развитью промышленности за счет благосостояния деревни, дружественная торгово-промышленному классу и капиталу, туземному так же, как иностранному, но неприятная для аграрных классов, в особенности для дворянского „оскудения“, эта политика приобрела много друзей, но создала еще больше врагов. Введение золотой валюты является одной из наиболее безспорных заслуг В. Он завершил в этом случае то, что подготовили два его предшественника, и завершил в тот момент, когда обезценение серебра во всем мире сделало реформу неизбежной. Вопреки мнениям Леона Сэ, Лубе и Альфонса Ротшильда, советовавших перейти к биметаллизму, В. решился сразу на крайнюю меру и перешел к монометаллизму. Этим он раздражил не только защитников бумажного рубля, но и защитников серебряного рубля. Тот и другой рубль находили энергичную поддержку у нас, как и в Америке, в представителях аграрных интересов, которым были выгодны обильные и дешевия деньги, создававшия высокие цены земледельческих продуктов. Отсюда агитация против В. со стороны гг. Оля, Шарапова. Только исключительное доверие имп. Александра III помогло В. провести денежную реформу. Другое крупное дело В., как министра финансов, есть введение (с 1894 г.) питейной монополии. Проведение ея, с полным игнорированием интересов частных лиц, стоящих на пути монополии на Западе, должно было еще раз убедить В. в преимут ществе русского самодержавия для беспрепятственных опытов „государственного социализма“. Кроме фискальных интересов, при введении питейной монополии, могла, действительно, играть роль мысль об уменьшении народного пьянства путем устранения мастного интереса в продаже вина. Практика монополии, как известно, пошла вразрез с этой мыслью.

Привычки власти, приобретенные в управлении министерством финансов, в связи с юношеским увлечением идеями славянофильства и с биемар-ковской идеей „социальной монархии“, лучше всего объясняют то положение, которое В. занял в эти же годы по отношению к земству. По поводу проекта И. Л. Горемыкина, тогдашнего министра внутренних дел, распространить земские учреждения на все части империи, В. написал две больших записки, в которых поставил и решил вопросы: „в какой мере принцип самоуправления соответствует основному принципу нашего государственного устройства, краеугольным камнем которого является идея самодержавия; не находятся ли эти две идеи, идея самоуправления и идея самодержавия, в коренном между собою противоречии и не было ли, поэтому, при введении в 60-х годах земской реформы, допущено крупной ошибки, которую повторять и развивать далее никоим образом не следуетъ“. В первой своей записке (предисловие подписано 24 декабря 1898 г.) В. довольно успешно доказывает, что „введение в стране самоуправления или предшествует установлению в ней конституционного режима, или непосредственно следует за нимъ“. Правда, он „далек от мысли, что самоуправление в той форме, как оно существует ныне в нашем го-, сударственном строе, может представлять какую-либо серьезную опасность. В русском народе, от низших до высших слоев его включительно, слишком велика преданность своему монарху, и самодержавие составляет вековой устой нашей истории“. Однако же, „стоит только наступить какой-нибудь серьезной в государственной жизни минуте, чтобы немедленно ожили мечтания, сохраняемия и лелеемия земствами, о необходимости облечь в форму конституции отношения правительства к общественным классамъ“. „Политическая жизнь каждого народа исполнена бывает всякого рода случайностей“. Поэто.му, не предлагая полного уничтожения земства, В. высказывается против „дальнейшого развития тех начал, которые могут порождать нежелательные последствия и серьезные затруднения для существующого порядка“. Он считает, в то же время, что „ходячее мнение, что нельзя вести хозяйства посредством чиновников, есть устаревший анахронизмъ“, опровергнутый, между прочим, и его собственной деятельностью. „Еще 20 лет тому назад никто (в том числе и сам В., как мы видели) не предполагал возможности ведения казною такого сложного хозяйства, как хозяйство железнодорожное, никто не допускал мысли о введении вин. монополии. Опыт настоящого доказывает обратное“.

И. Л. Горемыкин ответил на эту записку В., став на точку зрения более последовательного славянофильства. Он доказывал, что самоуправление есть древняя черта русскогонарода, что оно неопасно, потому что „русский народ—не государственный, т. е. не стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политических прав, не имеющий в себе даже зародыша народного властолюбия“. На эту деланную наивность В. ответил своей второй запиской (известной по заграничному изданию), в которой развернул вопрос во всю широту и весьма основательно доказал несовместимость всякого выборного представительства с самодержавием. Конечно, этим было только блестяще доказано положение позднейшого всеподданнейшого доклада 17 октября 1905 г., что „Россия переросла форму существующого строя“. Но мы должны предположить, что в то время двусмысленность занятой позиции свидетельствовала лишь о неумении В. подчинить реальные наблюдения над окружающей действительностью — узенькой теории, унаследованной от детства и нашедшей себе оправдание в практике всемогущого бюрократа. Наблюдения над историей русского земства должны были впервые раскрыть глаза В. на несостоятельность испо-ведывавшейся им доктрины. Но, лишенный широкого политического образования, он так и не сумел разрешить возникшее противоречие.