> Энциклопедический словарь Гранат, страница 118 > В то же время В

В то же время В

В то же время В. вел оживленные переговоры с общественными деятелями разных прогрессивных оттенков. Первоначально его мысль была— пригласить Д. Н. Шипова, как государственного контролера, А. И. Гучкова, как министра торговли, Е. Н. Трубецкого, как министра нар. просвещения, и кн. С. Д. Урусова, как министра внутр. дел. Затруднение было в последнем назначении, так как кн. Урусова В. нашел недостаточно подготовленным для заведывания политической полицией. Таким же признал он и себя, когда общественные деятели стали настаивать на его собственной кандидатуре. А на его кандидата, Дурново, не соглашались его собеседники. Была выдвинута, мимоходом, кандидатура П. А. Столыпина, лично тогда неизвестного В. На нее соглашались два общественных деятеля, но другие (в том числе Шипов) протестовали, не считая этого кандидата надежным. Что касается программы будущого министерства, прежде всего поднят был вопрос об избирательном законе. Общественные деятели заговорили о немедленном введении всеобщого избирательнагоправа, без чего не могло быть речи о поддержке общества. В. остался в намеченных им пределах, хотя и согласился на представление законопроекта общественными деятелями. Проект несколько запоздал и был представлен в совет министров вместе с проектом В. В совещании присутствовали Шипов, Гучков, М. Стаховнч, гр. А. Бобринский, Кузьмин-Караваев. Все они поддерживали контр-профкт, и к ним присоединились некоторые министры. После этого состоялось заседание под председательством Государя, где присутствовали Гучков, Шипов, гр. Бобринский. В., по его свидетельству, объективно излагал преимущества и неудобства обоих проектов, что вызвало впоследствии обвинение против него, что он поддерживал всеобщее избирательное право. Конечно, по существу он остался при своем проекте, и в этом смысле был издан закон 11 декабря.

Естественно, что обращаясь к определенным общественным деятелям, В. должен был заинтересоваться вопросом, кто их поддерживает. Шипов указал В. на земские съезды. Но Шипов принадлежал к меньшинству этих съездов, конституционалистом стал только после 17 октября. При всем уважении к его личности, большинство съезда, уже в сентябре принявшее программу определенных политических реформ, не могло поддержать министерской кандидатуры Д. Н. Шипова, не зная отношения В. к программе большинства. По телеграфному приглашению В., бюро съездов отправило к нему депута. цию (Ф. А. Головин, кн. Г. Е. Львов и Ф. Ф. Кокошкин), выяснившую взгляд большинства на политическое положение. Бюро и его депутация не могли решать за съезд, но было сразу ясно, что точка зрения съездов для В. неприемлема. В. надеялся, что земцы не будут возбуждать крупных и острых вопросов, какими он считал, прежде всего, вопрос о формальном признании конституции и о пределах прерогативы, о всеобщем, прямом, тайном и равном избирательном праве, об автономии Польши, о способе выработки учредительного акта.

В. хотел бы оставить все это в сто- роне и на 2—3 года заняться ближайшими задачами, восстановлением земства и городского самоуправления на началах реформ Александра II и тому подобное. Такие задачи не только не отвечали важности момента, но были бы отступлением даже от программы доклада гр. Витте. Мысль о поддержке съездом министерства общественных деятелей приходилось оставить. Тогда надежда на поддержку была возложена, на предстоявший земский и городской съезд (6—13 ноября), который для этой цели даже предлагалось собрать в Петербурге. Но съезд собрался, нопрежнему, в Москве и, несмотря на энергические настояния В. Д. Кузьмина-Караваева и Е. Н. Трубецкого, не вотировал „доверия11 министерству В., а обещал лишь поддержку при условии „правильного и последовательного проведения конституционных начал манифеста“, „немедленного издания акта о всеобщей и так далее подаче голосовъ“, немедленного же (не дожидаясь Г. Думы) „осуществления в законодательных нормах всех основных начал политической свободы“ (законопроекты о „свободахъ“, разработанные бюро, были представлены В. частным образом, но на его „временных правилахъ“ не отразились) и передачи выработки конституции первому собранию народных представителей. Для сообщения В. своих решений съезд уже от себя решил послать В. депутацию в составе С. А. Муромцева, И. И. Петрункевича и Ф. Ф. Кокошкина. Депутация эта, принятая В. 22 ноября, однако, встретила уже совершенно другое отношение к себе, чем первая. Ее заставили долго ждать, и только 1 декабря одному из членов ея был сообщен одобренный советом министров ответ, в котором в угрожающем тоне предлагалось земским деятелям „дать себе отчет в последствияхъ“ своего отказа от поддержки правительства. Требования же депутации были объявлены „отклонением с пути“ осуществления манифеста. Такой ответ показывал, что у правительства, действительно, „развязаны руки“ и что отныне оно будет искать поддержки у иных общественных элементов. Противовес земским съездам решено было создать в виде особых контр-съездов, и местные органы самоуправления получили приглашение от В. выбрать по четыре представителя на случай созыва нового съезда. Те из общественных деятелей, которые еще продолжали вести переговоры с В., принялись в то же время за организацию партии 17 октября. В воззваниях этой партии ея противники (уже сформировавшаяся партия большинства съездов, конституционно-демократическая) обвинялись в желании расчленить Россию на части и провозгласить демократическую республику. Разсчитывая таким образом подействовать на часть общества, проникнутую „буржуазным страхомъ“ перед „революцией“, уже разбитой, правительство в сущности переносило борьбу на почву самого манифеста 17 октября и его толкования. Тогда как общество хотело идти вперед, в направлении конституционной монархии,—и во всяком случае не отступать ни шагу назад от манифеста, правительство и его новые друзья объявили своим лозунгом „ни шагу дальше“, что в действительности равнялось постепенному ограничению и отбиранию назад уже данных уступок. В правящих сферах после победы над „активной революцией“ уже жалели о сделанных сгоряча уступках, и виновника этих уступок уже усматривали в В. И чем более приближался момент созыва Г. Думы, тем энергичнее старая законодательная власть, одно время уже считавшая себя упраздненной, работала над созданием „временныхъ“ и органических законов, цель которых была—поставить деятельность будущей Думы в определенные рамки. В противоречие с докладом В. были созданы „учреждения и законодательные нормы“, которые первоначально предполагалось предоставить „нормальной“ деятельности народного представительства, а „основные элементы правового строя“, подлежавшие немедленному осуществле нию, продолжали отсутствовать и в законах, и в текущей административной практике. Конечно, эта полная перестановка плана В. уже свидетельствовала о полной потере им влияния в области внутреннего управления. Приглашенный им в министры Дурново предпочел идти с более влиятельным Треповым, старым противником В., влиявшим тогда на назначение и смену всех министров. Особенно энергично ополчилось против В. дворянство, раздраженное циркуляром 8 ноября о покупке дворянских земель по справедливой, а не по повышенной цене, и особенно слухами о предстоящем принудительном отчуждении земель. Проект принудительного отчуждения, собственно, явился из очень консервативных сфер. Это было время, когда адмир. Дубасов, только что вернувшийся из объезда губерний, затронутых аграрным движением, говорил, что лучше всего отдать крестьянам то, что они захватили, и узаконить этот захват торжественным актом. В сферах, вообще, были раздражены на дворянство за участие в освободительном движении и всю надежду начали возлагать на крестьянство. Из придворных сфер, через Трепова, В. и получил составленный Жигулиным проект манифеста о дополнительном наделении крестьян, в котором допускалось принудительное отчулсдение частновладельческих земель. В совете министров проект этот был отвергнут, главным образом вследствие крайней неопределенности и сомнительной исполнимости содержавшихся в нем обещаний. После этого главноуправляющий земледелием и землеустройством Н. Н. Кутлер представил в совет министров свой проект удовлетворения земельной ну-лсды крестьян, в котором предполагалось употребить годные для этой цели казенные и удельные земли и часть частновладельческих, путем принудительного отчуждения последних. Проект обсуждался в совете министров при участии нескольких членов гос. совета, специально приглашенных, но не нашел поддержки. В. допускал принцип принудительного отчуждения, но только как исключение, а не как общую меру. Другиеуказывали на неопределенность результатов, к которым привело бы осуществление проекта, третьи выставляли юридические возражения против принудительного отчуждения в пользу крестьян вообще. Однако, окончательная судьба проекта не была решена; соглашение считалось возможным, и была образована даже комиссия под председательством Н. Н. Кутлера для выработки оснований такого соглашения. В единственном заседании этой комиссии обнаружилась, однако, невозможность соглашения между Кутлером и представителями ведомств, отвергавшими самый принцип принудительного отчуждения частновладельческих земель. Противники проекта распространили его в чиновных и придворных сферах, чем вывели вопрос из области делового обсуждения в область большой политики и политических интриг. Кутлер должен был выйти в отставку, и разработка аграрного вопроса получила совсем другое направление. Боил выработан проект, по содержанию соответствовавший появившемуся впоследствии указу 9 ноября 1906 г. Однако, в начале 1906 г. и эти предположения не получили дальнейшого движения, так как государственный совет нашел, что вопрос надо представить па обсуждение Гос. Думы.

К числу мер, принятых с целью обезвредить деятельность будущого представительства, относилось и составление „основных законовъ“. Опасение, что Г. Дума займется составлением учредительного акта и что там поднимут вопрос о республике, побудило Трепова остановиться на мысли— составить и опубликовать новые „основные законы“ до Г. Думы. Против издания их возражали сторонники Г. Думы, не желавшие ссориться с первыми народными представителями. В. был за издание „основных законовъ“, отчасти по тем же основаниям, как и инициаторы этой идеи, отчасти же по тому соображению, что иначе, в случае роспуска Г. Думы, ничего не останется от нового строя, кроме манифеста 17 октября, юридическая необязательность которого была ему ясна.

Падение влияния В. сказалось в том, что ему было сообщено о проекте „основных законовъ“ уже тогда, когда текст их, по поручению Трепова, был составлен бар. Икскулем и Харитоновым. В. рассказал сам впоследствии в Г. Совете, как он отнесся к этому тексту. Ему не понравилось слишком буквальное заимствование проекта из иностранных конституций, и он счел своим долгом приблизить проект к своему пониманию русского государственного строя. Он явился самым горячим защитником прерогатив Монарха в области иностранной политики и военного управления (ст. 12, 14 и 96 Осн. Зак.). Ту же роль, взятую на себя в совете министров, В. продолжал и в следующей стадии обсуждения, в Царском Селе. Большинство этого совещания оказалось либеральнее В. и в вопросе о контингенте армии (В. предлагал оставить в силе прошлогодний контингент, если бы Г. Дума отвергла его), и в вопросе о несменяемости судей (право смещения в исключительных случаях предоставлялось Государю). Зато при обсуждении статьи (77) о принудительном отчуждении В. отстоял существующий текст против возражений гр. Палена и Горемыкина, доказывавших, что Г. Думе нельзя даже позволить обсуждение проекта о принудительном отчуждении. В. не боялся в этом отношении Г. Думы, полагая, что ея „крайности“ будут исправлены Г. Советом. Его противники уже тогда считали необходимым распустить Думу, если она коснется этого вопроса. Впрочем, никакого решения тогда принято не было.

Неудачный для правительства исход выборов в первую Думу по закону 11 декабря вызвал новое недовольство автором этого закона. Разсчет официоза В. на „серенькихъ“, т. е. на крестьянство, явно не оправдался. А попытка заговорить о возможности сближения с к.-д. большинством Думы тоже слишком явно противоре-чила всей тактике кабинета и всем его мерам предосторожности против Г. Думы. Гарантировать себе поддержку либералов В., очевидно, не мог. А организовать поддержку пра-

369

Витте.

870

Вых и монархистов—гораздо лучше его могли другие. В. был еще нужен для окончания одного дела, долженствовавшего дать последнюю гарантью против народного представительства: для заключения займа, который бы „развязал руки“ правительству со стороны финансовой. Заключение займа в Париже было ответом на русскую поддержку, оказанную франции в Ал-жезирасе. И в этом отношении В. явился посредником, так как внешния дела, благодаря близости с гр. Ламсдорфом, оставались в кругу его личного влияния до самого конца его премьерства. Его личное вмешательство в переговоры, в форме письма к имп. Вильгельму (V20 февр.)с просьбой об уступках в мароккском вопросе, два письма к В. германского императора и телеграмма Бюлова лично ему (12 марта н. с.) свидетельствуют о значении, которое приписывалось его влиянию. В день заключения займа В., как ранее предполагалось, подал в отставку, и отставка была принята. Милостивый рескрипт от 22 апреля подчеркнул те же заслуги В., которые выдвигает и его апологет, г. Морской. „В борьбе (с препятствиями, чинимыми крамольниками) вы проявили отличающую вас энергию и решительность Своей опытностью в финансовом деле вы содействовали упрочению государственных рессурсов, обеспечив успех заключенного Россией займа“.

Мотивы отставки В. были многочисленны и достаточно основательны. Он видел себя предметом „всеобщей травли“. Революционеры кляли его за меры борьбы против активной революции. Либералы—за защиту прерогатив монарха в основных законах, как думал он сам, и за многое другое. Консерваторы—за то, что перелом к обновленному строю, несмотря на всю половинчатость и неопределенность, все-таки совершился. Дворяне и „бывшие служилые люди“ смело шли в сферы с критикой В. В то же время, принимая на себя все удары, В. имел только тень власти. Местная администрация находилась в руках Дурново. Подавив „фактические проявления революции скопомъ“,

В. должен был видеть, как прямолинейный образ действий министра внутр. дел плодил недовольство в обществе и губил результаты, стоившие стольких усилий. Самый исход выборов В. склонен был объяснять, как протест против управления Дурново. При наличности крупных разногласий не только в тактических, но и в программных вопросах, например, в крестьянском, вероисповедном, еврейском, солидарное выступление в Гос. Думе поставило бы В., как и самого Дурново, в неловкое и трудное положение. Предполагавшаяся тактика Горемыкина по отношению к Думе, если она займется аграрным вопросом (который В. считал вопросом основным), была такова, что В. считал последовательным на него возложить и последствия этой тактики. Как известно, потом Горемыкин, в свою очередь, переложил эту ответственность, вместе с властью, на П. А. Столыпина.

Уже получив отставку, В. узнал, что мнение о необходимости издания основных законов поколебалось. Проект стал известен в печати и вызвал такое недовольство общества, что необходимость исправлений в более либеральном духе почувствовал даже Трепов. А с вопросом о поправках стал снова на очередь вопрос о том, издавать ли, вообще, до Думы основные законы. В. в этот критический момент настойчиво высказался в пользу издания „основных законовъ“. Они и были изданы, с кое-какими поправками либерального характера. Вычеркнуто было, между прочим, из проекта В. право менять организацию министерств в порядке верховного управления, и внесена статья о контраеигновании министром Высочайших актов (24-я).

Получив отпуск, В. уехал за границу, и его пребывание там одно время (июнь 1906) грозило превратиться из вольного в невольное. Издалека он следил за судьбой собранной им первой Думы, иронизируя над „безмолвностью скалы“—Горемыкина, принимающого на себя все удары, осуждая неполитичность его аграрного обращения к народу мимо

Думы, и еще строже судил о „безумии роспуска на популярном вопросе“. В черносотенной печати открыто велась травля В., вплоть до угроз убийством. По возвращении в Россию, на В. было произведено покушение посредством бомбы, подложенной в печь его дома. План бросить бомбу во время проезда В. в Гос. Совет не осуществился, потому что подговоренный убийца - социалист убил своего подстрекателя - черносотенца, некоего Казанцева. Нити сговора вели очень далеко. Разследование дела встретило препятствия, что вызвало очень резкую переписку между В. и П. А. Столыпиным. В конце концов дело было вовсе остановлено. В последние годы В. все чаще выступал в Гос. Совете с заявлениями, свидетельствующими о его демократизме (юбилей 19 февр.) и его лойяльности верноподданного (В. признает, что „самодержавие“ сохранилось, а исчезло лишь „самовластие“). Реабилитация прошлого В., главным образом, с последней точки зрения, предпринята им лично и его апологетом (псевдоним—А. Морской) в целом ряде брошюр, цитировавшихся выше. Впрочем, резкий отрицательный отзыв о Рузевельте в одной из брошюр вызвал письмо В., в котором он дезавуирует г. Морского. В очень резкой полемике с г. Стишинским В. старался снять с себя обвинение в поддержке законопроекта о всеобщем избирательном праве. В последних кампаниях правой части Г. Совета против П. А. Столыпина (по поводу нарушения прерогатив и по поводу западного земства) В. принял живое участие. Его речи в Г. Совете вызывали все более интереса и внимания, по мере того как слабел страх перед прошлой деятельностью В., вызвавшей опалу. С другой стороны, В. все более категорично высказывался в пользу „конституции“, находя теперь, что при данных условиях этот режим лучше обеспечивает государство от неожиданных катастроф, хотя и не содействует ярким проявлениям личности и таланта. Но, делая эти уступки „практике“, В. в тоже время продолжает „в теории“ верить в огромные преимущества. самодержавного режима. Таким образом, В. не хочет, очевидно, порвать ни одной из тех струн, на которых ему приходилось играть в бытность его во власти. Есть ли это только-старая привычка ума, или также и тактика искушенного долгим опытом политического деятеля, сказать нелегко. Во всяком случае, последствием этого является то, что ни одна общественная организация не доверяет В., хотя некоторые и не прочь воспользоваться его услугами. Толки о стремлении В. вернуться к власти опровергаются наличностью таких препятствий, которые нельзя не признать длительными, а также и малой вероятностью скорого возвращения тех исключительных условий, при которых шире всего развернулась деятельность В. Как человек, реально смотрящий на вещи и одаренный недюжинным умом, В. не может не-понимать этого, хотя с другой стороны, по его же словам, „политическая жизнь каждого народа исполнена бывает всякого рода случайностей“. Трудность подняться для В., во всяком случае, заключается не столько даже в редкости и черезвычайности таких „капризов истории“, сколько-в только-что отмеченной изолированности его среди современных политических течений, изолированности, созданной своеобразностью его психики, его взглядов и убеждений, также как результатом этой психики и этих взглядов,—всем его политическим прошлым ). П. Милюков.

) Эти строки были написаны до события 1-го сентября 1911 г. После кончины И. А. Столыпина, В. был формально назначен председателем финансового комитета, что рассматривалось как первый шаг к возвращению В. к активной политической деятельности. В то же время появился ряд разоблачений, вызвавших, письменные заявления В. о его участии в акте 17 октября, о переговорах с общественными деятелями, о сношениях с Гапоном. В. категорически заявил, что его роль в издании акта 17 октября составляет для него лучшее воспоминание его жизни, и резко обвинял ектябри-стов за то, что они превратили конституцию в „трупъ“ и подменили „подлинную Джоконду“—

Виттекинд, см. Видутнд.