> Энциклопедический словарь Гранат, страница 105 > Видимое единодушие держалось в армии лишь до тех пор

Видимое единодушие держалось в армии лишь до тех пор

Видимое единодушие держалось в армии лишь до тех пор, пока ей пришлось отстаивать свое существование от желавшего ея роспуска парламентского большинства. Несогласия сказались тотчас же после победы, едва поставлен был на очередь вопрос об окончательном устройстве государства. Первыми выступили со своей программой левеллеры. Они обнародовали 9 октября 1647 года своего рода манифест, в котором от имени пяти полков, только что заменивших прежних „агитаторовъ“ новыми, был предложен целый проект конституционного устройства, а именно: роспуск парламента раньше годичного срока, немедленное исключение из него всех депутатов, продолжавших заседать в отсутствие обоих президентов, установление двухгодичных парламентов и всеобщей подачи голосов на выборах. Парламенты должны были впредь осуществлять полноту законодательной власти и призывать к ответственности всех чиновников. Вето короля и палаты лордов таким образом отменялось. В защиту всех этих предложений приводилось учение, весьма близкое к тому, выразителем которого в XVIII веке сделается Жан-Жак Руссо: „Всякая власть по природе и существу своему не имеет другого источника, кроме всего народа. Его свободный выбор и согласие, выраженное через представителей, кладет начало всякому справедливому правительству“.

Такие воззрения в Англии были несомненным новшеством, но и в Италии с ея демократическими республиками и тираниями, как и вс франции XVI века, эпохи Лиги и католической реакции, не раз ставился вопрос, уже решенный в утвердительном смысле римскими юристами, о том, не есть ли народ ближайший источник всякой власти, и не является ли авторитет правителей созданием народного самодержавия. В „комментариях на первую декаду Тита Ливия“, написанных Макиавелли, и в сочинении Джианони „о флорентинскойреспублике“ народ является уже, как и в городских демократиях ХИИИ и XIV века, своего рода автократом. У Ла-Боэси, проникнутого идеалами древней Греции, свобода также является первичным состоянием: „народы сами создают над собою начальство, сами закабаляют себя правителям; переставая служить им, они тем самым могли бы избавиться от угнетения“. Разумеется, ничто не говорит нам о заимствовании Лильборном и левеллерами теории народного самодержавия из иностранных источников, хотя перевод на английский язык таких сочинений, как трактат известного со-временникаЛа-Боэси, Лангэ, „Vindiciae contra tyrannos“, дает повод думать, что радикальные учения политических писателей времен Лиги были известны английским демократам XVII века. Но и независимо от сторонних воздействий. идея народного самодержавия легко могла зародиться в умах пресвитериан и нндепендентов, привыкших считать видимой церковью собрание верующих, а единственными законными властями в ней назначенных путем выбора священников.

Как бы то ни было, но новое учение о народном самодержавии стояло в резком противоречии с историческими основами английской конституции. Оно не могло поэтому не встретить с самого начала отпора в людях, которые, подобно Кромвелю или Аэртону, ставили себе задачей сохранить в предстоящей политической реформе все, если возможно, основы старинной конституции. 20 октября Кромвель высказал открыто свое отношение к новым политическим веяниям, говоря о необходимости восстановить монархию и протестуя, как от своего имени, так и от имени Фэрфакса и всех начальников армии, против мысли об участии в составлении или поддержке манифеста пяти полков. Восемь дней спустя Кромвелю пришлось выступить в защиту техъже взглядов, на этот раз в обществе Аэртона, на совете армии, созванном, как всегда, в приходской церкви. Дело происходило в Путнэ в присутствии выдающихся левеллеров,

Вильдмана в том числе. На собрании председательствовал, за болезнью Фэрфакса, Кромвель. Заседание возобновилось 29-го окт. и, временно прерванное для того, чтобы дать возможность назначенному комитету подготовить текст резолюции, возобновлено было снова восьмого и девятого ноября. При содействии новой комиссии выработан был текст четырех биллей, окончательно принятых парламентом 14 декабря. Эти билли заключали в себе решение основных вопросов, являвшихся исходными пунктами в борьбе парламента с Карлом I. Если бы король скрепил их своим согласием, семилетнее междоусобие окончилось бы в начале 1648 года монархической реставрацией. Из сказанного легко заключить, какое значение имеют дебаты, происходившие в октябре и ноябре в совете высших офицеров армии и агитаторов полков, как для истории политических идей, волновавших английское общество в середине XVII столетия, так и для понимания источника, из которого вытекли те решения, какие даны были вопросам государственного и церковного устройства в эпоху революции и протектората Кромвеля. Я позволю себе утверждать, что судьба Долгого Парламента, как и проведенная Кромвелем избирательная реформа и созданный им государственный совет уже намечены в общих, разумеется, чертах на этих собраниях в Путнэ. К сожалению, большинство историков английской революции не могло составить себе никакого представления о той роли, какую этот, так сказать, военный парламент сыграл в дальнейших судьбах английского народа. Единственный источник наших сведений обо всем, происходившем на этих памятных заседаниях, составляет дневник Вилльяма Кларка, изданный несколько лет назад Фирсом на средства Кем-денского общества. Вилльям Кларк, получивший образование в адвокатской корпорации Иннертемпль, сделан был вторым секретарем военного совета в 1645 году. Он исполнял секретарские обязанности в июле 1647 года

228

при комиссарах, уполномоченных добиться соглашения армии с парламентом. С этого времени он вносит день за днем в особую тетрадь все важнейшие акты, проходящие через его руки. Вот почему в его дневнике оказался подробный отчет и о прениях, происходивших в октябре и ноябре в Путнэ, отчет, не только раскрывающий перед нами далеко не выясненную еще роль Аэртона, не только обогащающий нас неизвестными доселе речами Кромвеля, но и рисующий агитацию левеллеров в новом свете: не как одностороннюю и чисто партийную попытку Лильборна и его политических друзей реформировать Англию по ими же предложенному образцу, а как выражение народного запроса на участие в политической жизни. Прения начались заявлением Сексби, имя которого не раз встречается впоследствии в истории заговоров, направленных против Кромвеля. Он выразил точку зрения не допускавших компромисса пуритан, говоря: „сделано все от нас зависящее, чтобы понравиться королю, но пока мы не перережем себе горла, не будет достигнута эта цель. Мы также старались завоевать расположение камеры, стропила которой подгнили, я разумей парламент, в котором заседают порочные члены“. Кромвель и Аэр-тон работали в этом направлении. Оратор выразил надежду, что они откажутся действовать долее в том же смысле и возложат все упования на войско. Лично задетые, Аэртон и Кромвель поспешили представить объяснение своего поведения. „Я никогда не пойду заодно,—сказал Аэртон,—с теми, кто ищет гибели парламента и короля; я не дам также своего согласия и поддержки тем, кто не испробует всех путей, ведущих к сохранению обоих. Я не слышал пока ничего, что могло бы изменить мое решение“. Прежде чем высказаться в свою очередь, Кромвель пожелал выслушать текст тех предлоясений, с какими новые „агитаторы“ от полков считали возможным войти в совет. Эти предложения, на которых, как нельзябольше, отразилось влияние Лильборна и левеллеров, озаглавлены были термином: „народное соглашение“ (Agreement of the People). Они заключали в себе проект четырех реформ: замену существующей системы распределения голосов между графствами, городами и бургами новой, пропорциональной числу жителей, роспуск парламента не позже конца сентября 1648 года, установление двухгодичных парламентов, наконец, ограничение парламентского всемогущества признанием неотъемлемых и неотчуждаемых прав, а именно—религиозной свободы, свободы от принудительного набора, равенства всех перед законом и судом, свободы от преследований за все совершенное в эпоху междоусобий. Из этого общого правила допускается исключение только для лиц, приговоренных палатой общин. Читая содержание этого документа, мы не без изумления констатируем в нем выражение тех самых взглядов, с которыми познакомили нас всякого рода декларации прав, начиная с Виргинской и кончая той, какая в 1789 г. обнародована была французским учредительным собранием. Основное положение, проводимое этим проектом, лежит в признании той истины, что политическая и гражданская свобода невозможны при всякой неограниченной власти, будет ли ей единоличный правитель или представительное собрание целой страны. Отсюда мысль поставить известные права на такую высоту, при которой нельзя было бы нарушить их даже парламенту, мысль, которую деятели 1789 г. выразят известной формулой: „естественные нрава существуют раньше и стоят выше всякого положительного закона“. В 1647 г. руководимые левеллерами „агитаторы“ армии стремятся достигнуть той же цели практическими средствами, ограничивая правомочия парламента и запрещая ему всякое вмешательство в сферу совести и личной свободы, насколько последняя достигается установлением равного для всех суда и закона. Практичность подобной меры доказывается фактом принятия ея американскими конституциями. В отличие от того всемогущества, каким английская конституция наделяет парламент, американские признают палаты неспособными нарушить своими законами самую конституцию и охраняемия ей основные права. Блюстителем их нерушимости являются суды, а средством проведения ея в жизнь — обжалование каждым той части несогласного с конституцией закона, которая нарушает его личные права. Мы не вправе отнестись поэтому к основному положению левеллеров, как к политической утопии, и можем только отметить к их чести тот факт, что за два с половиной столетия до нас они высказывали уже взгляды, проникшие в общественное сознание Европы, но все еще не нашедшие себе полного выражения в ея законодательстве.

Очевидно, что сторонники исторических основ английской государственной жизни, а таким именно сторонником был Кромвель, не могли отнестись к проекту „агитаторовъ“ иначе, как отрицательно.

Он внес поэтому предложение передать на обсуждение совета армии те недостатки, какие „агитаторы“ нашли в прежних соглашениях, заключенных тою же армией в Ньюмаркете и Триплогнсе. Это значило ни больше, ни меньше, как отложить реформы на неопределенное время. Левеллер Вильдман указал на это собранию л, отражая ссылку Кромвеля на обязательства, объявил, что ничто не принуждает человека делать то, что он находит несправедливым. В ответ на это Аэртон заявил, что нет другого основания для справедливости и правды, кроме верности раз состоявшимся соглашениям: „Отмените это обязательство,—и ни для одного из ваших прав не окажется законного фундамента. Вы хотите держаться одного естественного закона, но на основании его вы не имеете больше права на этот кусок земли или какой другой, нежели я. Я в такой же мере, как и вы, волен захватить все необходимое для моего пропитания или для моего личного до

Вольства. Право возникает только там, где является соглашение. Соглашение в данном случае состоит в том, что такое-то лицо одно будет осуществлять права владения и пользования, подчиняясь всеми признаваемой власти, власти, призванной охранять мир и приводить в исполнение законы. На соглашения опираются права человека на все, и вот почему, когда я слышу людей, предлагающих не считаться с соглашениями и руководствоваться только тем неопределенным и широким представлением, какое каждый в отдельности составил себе о справедливом и несправедливом, я прихожу в ужас при мысли о последствиях, какие может иметь подобное предложение“. Кромвель поспешил присоединиться к мнению Аэртона. Чтобы положить конец дальнейшим препирательствам, он предложил посвятить ближайшее заседание молитве. На языке индепендентов это выражалось словами seeking God, что буквально значит „искать Бога“. В их представлении один Бог мог раскрыть сердцу и разуму справедливость того или другого предложения. Это было то личное откровение, в котором религиозные радикалы XYII столетия в такой же мере думали найти истину, в какой радикалы нашего времени ищут ее в решении большинства при всеобщей подаче голосов. Аэртон также стоял за „искательство воли Божьей в молитве“, но он счел сверх того нужным предложить немедленное назначение комитета для обсуждения, заодно с „агитаторами“ пяти полков, отдельных статей „народного соглашения“.

На следующий день, после молитвы, возобновлены были прения в совете офицеров. И Кромвель, и Аэртон поспешили заявить о полной готовности руководствоваться при обсуждении проекта левеллеров одними велениями божественной истины и предложили открыть дебаты по первой статье соглашения. Она касалась устройства выборов и распределения голосов между графствами, городами и бургами. Ренсборо, го

Воря в пользу предложенного, объявил себя сторонником всеобщого права голосования. „Я полагаю,—сказал он, — что бъднейшему, как и наиболее зажиточному, предстоит одна и та же задача прожить свой век. Мне кажется неоспоримым, что всякий, живущий под властью правительства, должен прежде всего своим согласием выразить готовность стать под начало этого правительства. Беднейший человек в Англии не связан в повиновении власти, в создании которой сам он не принял участия“. В противовес такому учению, отправлявшемуся от признания естественного права человека на участие в народном самодержавии, Аэртон изложил ходячую в его время теорию о принадлежности избирательного права одним собственникам. „Я полагаю,— сказал он.—что никто не должен иметь участия в делах королевства и в выборе лид, издающих законы, если не имеет постоянного и приуроченного к той или другой местности интереса в государстве. Совокупность этих лично заинтересованных людей и образует класс представленных в парламенте лиц. Им одним и должно принадлежать право выбора депутатов. В этот класс входят все те, кто имеет реальную связь с тем, что совершается в пределах государства, связь не временную, а постоянную. Говорят о прирожденном праве на выбор представителей. Но люди в силу рождения имеют только право на воздух, на пространство и тому подобное.; я не вижу достаточного основания признавать за каждым, кто родился в данной местности, право располагать ея землями и имуществами“. Всеобщее голосование не отвечает, таким образом, по мнению Аэртона, естественному закону; оно еще более противоречит праву историческому. „Если мы спросим себя,—говорит Аэртон,—каковы исконные основы нашей конституции, без которых никто не может иметь ни собственности, ни гражданских прав, мы принуждены будем сказать, что оне лежат в следующем. Избирать лиц, наделенных правом законодательства, могут только те,

кто в своей совокупности представляют постоянный интерес королевства, т. е. те, в чьих руках находится землевладение, а также те, кто, состоя членами корпораций, посвящает себя промышленной и торговой деятельности. В этом лежит основной закон королевства. Отмените его, и ничего не останется от нашей конституции. Сидящий близ меня джентльмен (разумеется Ренсборо> прав, когда говорит, что и беднейший должен иметь участие в выборе правительства, которому он подчиняется, но только в том смысле, что достаточно самого ничтожного участия в местных интересах, достаточно сорока шиллингов годового дохода, чтобы иметь такой же голос на выборах, каким располагает человек с доходом в тысячу и более фунтовъ“. Аэртон не видит возможности идти далее в уравнении политических прав; иначе, думает он, подвергнуты будут опасности права гражданские: „Раз представительство не будет принадлежать исключительно тем, кто имеет постоянный интерес в королевстве, мы несомненно дойдем до отмены собственности и всякого рода вещных правъ“.