> Энциклопедический словарь Гранат, страница 106 > Вместе с переменой в распреде

Вместе с переменой в распреде

лении депутатских мест между графствами и городами, был расширен и круг избирателей. До 1832 года в графствах избирательными правами пользовались только лица, получавшия с собственной свободной земли не менее 40 шиллингов чистого годового дохода. Таким образом, ни наследственные арендаторы (копигольдеры), ни фермеры, безразлично— арендовали ли они землю на продолжительный или на короткий срок, участия в выборах графств не имели. Что касается до городов, то в большинстве из них избирательными правами пользовались одни лица, входившия в состав гильдий, или даже только представители последних, заседавшие в городском совете. Лишь в некоторых городах к участью в выборах привлекались также так называемые householders т. е. лица, снявшия дом у собственника на 99лет. Дело в том, что во многих английских городах и по настоящий день можно встретить целия улицы, принадлежащия отдельным аристократическим семействам; последния сдают свои дома в аренду на 99 лет. Эти „домодержатели“ (householders) и пользуются избирательными правами; но лица, снимающия у них квартиру, избирательных прав не получили.

Реформа 1832 года, оставляя в силе закон 1429 года, который для права участия в выборах требовал получения 40 шиллингов (20 руб.) чистого дохода с недвижимой собственности, вводит ряд новых избирателей. Избирательными правами наделяются копигольдеры, платящие не менее 5 фунт. ст. (50 руб.) аренды в год, долгосрочные фермеры на срок более 60 лет, уплачивающие ту же сумму аренды, и арендаторы на срок от 20 до 60 лет, вносящие 50 фунтов (500 руб.) годовой аренды. Таким образом, и в XIX веке к избирательным урнам допускаются прежде всего лица, имеющия „постоянный интересъ“ в государстве, как выражались еще в XVII столетии Кромвель и Аэртон; соответственно этому, и был понижен ценз для копигольдеров и арендаторов. Они, очевидно, были признаны имеющими

„постоянный интересъ“ в государстве уже в силу своей наследственной или многолетней связи с землей. При том попрежнему оставлены без избирательных прав все арендаторы, снимающие землю менее, чем на 20 лет. Что же касается до городов, то в них избирательное право было предоставлено всякому, снимающему дом и уплачивающему аренды не менее 10 фунтов стерлингов (100 руб.) в год.

Реформа 1832 года не открыла, следовательно, доступа к избирательным урнам широким массам населения. Немудрено поэтому, что тотчас же после ея проведения открывается агитация в пользу дальнейшей демократизации избирательного права.

Реформа 1832 г. является отправным пунктом для целого цикла законодательных мер, давно требуемых общественным мнением. Дайси (Dicey) высказывает ту мысль, что общественное мнение этого времени в свою очередь складывалось под влиянием проповеди Бентама,—проповеди утилитаризма. „В 1825 г.“, говорит он, „англичане уже пришли к убеждению, что учреждения страны нуждаются в глубокой перемене, но еиги-реформаторы, как и тори, относились с недоверием к теории естественных прав и избегали якобинских принципов Тот, кто своими учениями мог руководить Англией на пути реформ, не должен был говорить ни о естественном договоре, ни о естественных правах, ни о свободе, ни о равенстве, ни о братстве. Бейтам и его ученики вполне удовлетворяли этим требованиям; они презирали и осмеивали всякие туманные общия положения, сентиментализм и риторику, они не имели веры в общественный договоръ“ (смотрите Dicey, „Law and opinion in England“. Лекция 6, стр. 170).

Теория, объявлявшая, что задачей законодателя должно быть обеспечение выгод большинства и таким образом возможно большого счастия для возможно большого числа людей, которая в то же время считала неоспоримым труизмом, что благодетельными реформы могут быть только в том случае, когда оне имеют в

Виду расширение индивидуальной свободы на счет государственного вмешательства, так как индивид — лучший судья того, что может составить его счастие, что поэтому первой заботой законодателя должно быть-устранение всех ограничений, тяготеющих над частным почином, если эти ограничения не нужны для обеспечения свободы всех,—очевидно, не шла вразрез с течениями, господствовавшими в это время не в одной Англии и корень которых лежит, несомненно, в желании покончить как-с феодальной, так и с правительственною опекой. Я полагаю, что Дайси несколько преувеличивает значение Бентама и недостаточно оттеняет ту мысль, что его учение само было отражением ранее его укоренившихся доктрин, вызванных борьбою с феодализмом, цеховой организацией ремесл-и полицейским государством; против них направлены были удары и великой Энциклопедии Дидро и Далам-бера, и физиократов, особенно Тюрго,. Дюпон-де-Немура, Кондорсэ, и школы Адама Смита, и, наконец, той самой революционной метафизики, с которой Бентам полемизировал в юности для того, чтобы в позднейшие годы, в значительной степени проникнуться ея принципом — равенства всех перед законом, судом и налогом 1).

Дайси перечисляет ряд людей, игравших значительную роль в английской политике 40-х и 50-х гг.,. которые, как индивидуалисты, — потому самому, думает он—были и последователями Бентама; они группировались вокруг популярного в то-время журнала „Эдинбургского Обозрения“.