> Энциклопедический словарь Гранат, страница 106 > Вся внутренняя политика Кромвеля

Вся внутренняя политика Кромвеля

Вся внутренняя политика Кромвеля, направленная к задержанию происходившей в Англии революции в границах религиозно-политического переворота, шла решительно вразрез со всякой попыткой к низвержению сложившагося веками земельного строя. Постоянные неудачи не ослабляют, однако, энергии агитаторов. Они идут попрежнему к раз намеченной ими цели и в 1053 г. направляют новое послание властям, на этот раз на имя членов Тайного совета. В бумагах последнего сохранился текст их декларации; он указывает на то, в какое отношение владетельные сословия, представители приходского духовенства и местного джентри, постепенно стали к диггерам. „Приходский священник Плят и многие другие, — жалуются Уинстанлей и Паль-мер, — довели до вашего сведения, что мы—мятежники, не желаем подчиняться власти местных судей, укрепились в наших жилищах и приготовились к вооруженному сопротивлению, что мы—тайные приверженцы Стюартов и выжидаем, только удобного случая, чтобы произвести реставрацию. Доверившись им, вы послали против нас войска. Но все, что было донесено вам, — явная неправда: мы—мирные граждане, не противимся врагам силою, но молим Бога о том, чтобы он умягчил их сердца и дал нам возможность завоевать их любовью“. Сделавши это вступление, диггеры возвращаются к своей обычной теме—об установлении имущественного неравенства норманским завоеванием и необходимости завершить победу над королем, потомком Вильгельма Завоевателя, возвращением народу его мирских земель. „Англия,—говорят они,—не может быть свободной, пока коммонеры не приобретут доступа к земле. Иначе наше положение будет хуже того, какое составляло наш удел при королях, и иго норманское останется в руках лэндлордов. Пустых, никем не возделываемых полей достаточно для наделения землей всех нуждающихся в ней“. Авторы ремонстрации ставят на вид владетельным классам, что, допустивши неимущих к приобретению нужных им средств к жизни усиленною работой над землею, они поступят в собственных интересах. „Пока нам отказывают в земле,—говорят они,— нам поневоле приходится облагать ваши имения налогом в пользу нищих; но многие слишком горды для того, чтобы пользоваться милостыней, и предпочитают акты явного насилия необходимости существовать на счет общественной благотворительности. Наделите нас землею,—и в стране не окажется ни одного нищого, ни одного лентяя. Англия в состоянии будет пропитать сама себя. Не служит ли позором для вас тот факт, что, при обилии никем не возделанных земель, многие умирают с голодуе“ (Record office. State Papers, domestic series. Commonwealth period, v. 42, AS 144, a. 1653).

Приведенный только что документ— последний по времени из тех,которые дошли до нас от этих первых провозвестников начала национализации земли. В виду решительного нежелания правительства удовлетворить их требования и не менее решительной оппозиции владетельных классов, агитация, поднятая диггерами, падает сама собой. Даже в эпоху временного возрождения свободы печати при новом протекторе, Ричарде Кромвеле, когда анабаптисты и левеллеры снова подняли голову и издали новия программы религиозных и политических реформ, диггеры ни словом не дали более знать о себе. Легко может статься, что к ним, как и к последователям других наиболее передовых партий, применена была политика выселения в колонии,— политика, которую человек, близкий к протектору, Пель, открыто рекомендует в своем письме к Терло (Vaughan, „The protectorate of Cromwell;‘, v. I, p. 155).

Мы могли бы покончить сказанным наш очерк социальных учений первых по времени английских коммунистов; но прежде чем расстаться с ними, мы желали бы более подробно остановиться на изучении теоретической стороны их движения. Возможность сделать это дает нам один политический памфлет, вышедший из-под пера главного их вождя, не раз уже упомянутого нами Герарда Уинстанлея; к сожалению, мы ничего не знаем о нем, кроме того, что он сам говорит нам в сделанной им приписке, а именно: „Меня зовут глупцом и сумасшедшим; много позорящих рассказов ходит на мой счет, и я на каждом шагу встречаю злобу и ненависть“. Очевидно, мы имеем дело с фанатиком, который дает крайнее выражение теоретическим воззрениям своей партии. Сочинение Уинстанлея является для нея таким образом своего рода политическим катехизисом и может познакомить как нельзя лучше со всеми подробностями ея учения. Заглавие, выбранное автором для его книги, следующее: „Закон свободы, выраженной в форме прокламации (Platform), или реставрация настоящого правительства, скромно рекомендуемая Кромвелю“. В этом сочинении,—значится в предисловии, — объясняется сущностькак королевского правительства, так и республиканского. Яркими красками очерчивает автор картину общественных бедствий, все еще продолжающийся произвол помещиков, проявляющийся, между прочим, во взимании с крестьян денежных „пособий“ и „гериотовъ“, в закрытии всякого доступа к земле, иначе как под условием уплаты высокой ренты, и в лишении права свободного пользования общинными полями. Старый гнет удержался, но отношение к нему народа радикально изменилось. „На какой титул опираются все притязания лэндлордовъе — спрашивает Уинстанлей.—В прежнее время собственники производили свои права от короля—наследника норманского завоевателя; но разве коммонеры не упразднили последнего и не ниспровергли тем самым иноземное игое Не вправе ли они поэтому требовать полной свободы от помещичьей властие“ На ряду с этою картиной старинного феодального гнета, Уинстанлей дает изображение „ига“ более недавнего происхождения. Виновниками угнетения на этот раз являются „свободные владельцы“, „фригольдеры“. Они истощают общинные пастбища, посылая на них черезмерное количество овец и рабочого скота, так что мелким арендаторам и крестьянам-земледельцам едва удается прокормить корову на подножном корму. Указавши на естественный исход такого порядка вещей, который в его глазах сводится к удержанию бедных в бедности и к закрытью им свободного доступа к земле, Уинстанлей переходит к построению предлагаемого им республиканского идеала. При предлагаемом им порядке блага материальные и духовные одинаково составляют общественное достояние всех. Четыре раза в год с церковной паперти читаются народу законы, которым он должен подчиняться, дабы никто не мог отговариваться их неведением. Каждая семья владеет необходимыми ей орудиями обработки. Никто не вправе отказаться от работы во время производства посевов и снятия урожаев. Труд, — замечает автор, — необходим для здоровья и доставляет истинное наслаждение, под тем необходимым условием, однако, если он свободен и никто не обязан совершать его по приказу. В каждом селении, как и в каждом городе, должны быть устроены общественные магазины, содержащие в себе пеньку, шерсть, кожу, сукна и всякого рода заморский товар. Из этих общественных магазинов получается все нужное, как для непосредственного потребления, так и для изготовления продуктов обрабатывающей промышленности. Все содержимое в складах не принадлежит никому в отдельности и составляет собственность всех. Кто продает или покупает землю, или ея продукты, должен быть казнен, как изменник общественному миру и спокойствию, как виновник рабского подчинения, вызывающого раздоры и угнетение. Кто называет землю своей и не хочет признать ее за ближним, должен быть приставлен к позорному столбу. Проступок его изображается на дощечке, которая привешивается к его груди и остается на ней в течение года. Во все это время он почитается невольником и исполняет работы по приказанию и под присмотром назначаемого над ним начальника. Никто не должен ни покупать чужого труда, ни работать на другого под условием вознаграждения, так как последствием такого порядка вещей могло бы быть только рабство. Если свободный человек нуждается в чужой помощи, он вправе обратиться за ней к молодежи или к общественным слугам, попавшим в неволю на год за нарушение вновь создаваемых порядков. Товары, доставляемые ввозною торговлей иностранцев, как и доход от продажи английских продуктов на чужих рынках, считаются общим достоянием государства. Деньги не должны быть известны. Золото и серебро идут на изготовление одних украшений.

Реформатор имеет в виду изменить не один имущественный, но и семейный строй. Не отрицая брака, как это делает Платон и следовавший его примеру Кампанелла, онстоит за полную свободу союзов, при которой соображения общественного положения потеряли бы всякое значение. Внебрачная связь, сопровождающаяся рождением ребенка, налагает на любовника обязанность вступить в постоянное сожитие с обольщенной им женщиной.

Акты насилия, совершенные над девушкой, наказываются смертью. Никто не вправе завести собственного хозяйства, не прослужив семи лет под чужим начальством. Ни одна семья не может делать больших затрат на свое пропитание и одежду против тех, которые указываются необходимостью. Надзор за исполнением всех этих предписаний возлагается на избираемых ежегодно надзирателей. Как избирателем, так и избранным может быть всякий, достигший сорокалетнего возраста. В числе прочих обязанностей надзирателей должно быть приискание каждому, кто имеет в том нужду, молодых людей для работы. В категорию служителей попадает всякий, кто лишен свободы за преступление или проступок. Виновные обязаны исполнять труд, какой им будет предписан; они не вправе вернуться к прежнему свободному состоянию раньше 12 месяцев. Во все время, пока, продолжается их неволя, они обязаны носить белую одежду в отличие от прочих жителей.

Если мы зададимся вопросом, откуда заимствовал Уинстанлей свою общественную теорию, нам необходимо будет указать на Утопию Томаса Мора, как на ея ближайший источник. В самом деле, общность имуществ, общеобязательность труда, отмена служебной зависимости и сословий, запрещение денежного обмена, наделение каждого всем, в чем он нуждается, из мирских магазинов, всеобщее право голосования и избрания на все должности, обращение преступников в общественных рабов, свобода разводов, уравнение незаконных детей с законными,—все это такие положения, которые нашли себе место в построениях канцлера Генриха VIII за целых полтораста лет до занимающей нас эпохи (первое издание Утопии относится к 1516 г.).

Из этого богатого источника, в котором практически осуществимое смешивается с требованиями, свидетельствующими лишь о безграничном полете фантазии, в котором впервые после стольких веков угнетения и презрения труд человека поставлен на подобающую ему высоту, черпал Уинстанлей содержание задуманных им социальных реформ. Вся оригинальность его учения сводится к попытке примирить его с своеобразно понимаемыми им историческими основами английской гражданственности. В своей первоначальной чистоте эти основы, по его мнению, могут быть открыты только в период англо-саксов. Вся последующая история Англии была сплошного узурпацией, насильственным искажением народных устоев. Победа над потомком норманского узурпатора открывает возможность возвращения к этим устоям. Но что представляют они собою, как не господство фолькланда (народной земли) — термин, который Уинстанлей понимает в его буквальном смысле и отождествляет поэтому с национализацией земли. Отсюда сам собою следует тот вывод, что победоносный народ, чтобы стереть с себя. позорное пятно иноземного ига, должен начать с объявления земли общим достоянием всех. Но если земля сделается общей собственностью, то такая же судьба необходимо постигнет и производимые ей продукты; а так как все, что служит к удовлетворению наших потребностей, может быть отнесено к одному источнику— земле, то полная общность имуществ является последним словом теории, исходною точкой которой служит национализация одной земли. Вот тот путь, которым английские диггеры, начавши с социалистического учения о вмешательстве государства в сферу земельных отношений, пришли, в кон-це-концов, к формулированию коммунистических требований.

XIV. Реставрация Стюартов и вторая английская революция. Редко, когда реставрация старого порядка встречала большее сочувствие народных масс, чем в день прибытия Карла II из четырнадцатилетних скитаний по Голландии и франции в обществе часто враждовавших между собою „кавалеровъ“.

Долгое время он прожил во-франции, имея в числе своих учителей знаменитого Томаса Гоббса (Hobbes), еще в 1643 г. издавшего в бытность свою в Англии трактат,De сиве“, в котором с большой логической последовательностью и необыкновенным талантом развито было учение о неограниченности королевской власти, имеющей своим источником добровольное перенесение на монарха народом всех прав, которыми каждый владел в естественном состоянии. Отречение от этих прав вызывается якобы сознанием, что одна неограниченная власть может полозисить конец той войне всех против всех, которая в до-государ-ственную эпоху вызывается неограниченной свободой каждого и не менее неограниченным эгоизмом, ведущим к тому, что из-за обладания имуществом люди относятся друг к другу, как волк к волку. Хотя Гоббс был приглашен ко двору для обучения молодого принца преимущественно математике, но он несомненно не раз беседовал с ним и о тех предметах, которые слузкили темой его преподавания в Англии и в сжатом виде изложены в обработанном конспекте его лекций, найденном и напечатанном недавно проф. Тенисом из Киля. Из бесед с Гоббсом, в большей степени, нежели из чтения его позднейшого трактата „Левиафанъ“, Карл мог узнать, что для целости и единства государства необходима неделимость суверенитета в руках монарха; а так как этой неделимости одинаково противоре-чит и учение о духовной власти, как отличной от светской, и теория разделения власти королем с лордами и общинами, то монарх обязан преследовать оба эти учения, как преступные.

При дворе молодого принца не последнюю роль играл Эдуард Гайд (Edward Hyde), будущий граф Кларендон. Как сторонник применения английской конституции в том толковании, какое она находила при Иакове и Карле I, он не разделял взглядов Гоббса на неограниченность власти и, нашедши в его новом сочинении, появившемся уже в 1650 г. и озаглавленном „Левиафанъ“, ту мысль, что неделимость суверенной власти необходимо признать одинаково и за законным монархом, и за человеком, проложившим себе путь к главенству мечом, он заподозрил Гоббса в тайном желании подготовить для себя путь к отступлению и вернуться из изгнания в Англию под сень лорда-протектора. Гайд в то же время заподазривал Гоббса в равнодушии к вопросам веры и даже в атеизме, прикрываемом требованием, чтобы подданные подчинялись всецело в отношении к выбору религии указаниям монарха и сохраняли свободу одного внутреннего суждения. Свой взгляд на Гоббса Гайд выразил в не вполне еще изданной переписке с единомышленниками, хранящейся в Бодлеянской библиотеке в Оксфорде. Догадки Кларендона не оказались ошибочными. Гоббс действительно вернулся в Англию с разрешения лорда-протектора, но продолжал получать до смерти пенсию от сторонника единодержавия, Людовика XIV. И в Англии повторились по отношению к нему те же нападки за равнодушие в делах веры и атеизм, о которых заходит речь в переписке Гайда.

Если сблизить взгляды Гоббса с теми, какие стал проводить Карл II со времени своего возвращения на престол предков, то нетрудно будет найти между ними немалое сходство.

Карл II был несомненно сторонником абсолютизма и так. наз. „божественного права“ короля, но он в то же время был политиком, намеренным пойти на уступки, чтобы не стать снова странствующим претендентом и не попасть в необходимость „лазить“, как он выражался, „по чужим лестницамъ“. Отсюда та податливость, которую он не раз обнаруживал к требованиям, предъявляемым ему парламентом, и готовность в то же время не считаться со своими обещаниями при изменившихся обстоятельствах. Отсюда его скрытность по отношению к собственным министрам. Никто из них не знал о принятии им по отношению к иноземному государю, Людовику XIV, обязательств, касающихся внутренних реформ государства; отсюда же та безсовестность, с которой он в течение ряда лет получал пенсию от французского короля, ответственность за что он не прочь был сложить на плечи ничего не знавшего о его переговорах министра. Индифферентизм Карла в делах веры и в то же время желание не упускать из рук регулирования церковных дел и религии своих подданных как нельзя лучше выступают и в том, что, призванный шотландцами на престол, он не прочь был пожертвовать своими религиозными убеждениями, присоединиться к шотландскому ковенанту, объявить себя пресвитерианцем и посещать протестантскую обедню с тем, чтобы впоследствии, сидя уже на английском троне, выступить в роли главы англиканской церкви и преследовать пресвитериан наравне с другими раскольниками. Его религиозный скептицизм сказывается в том, что, скрепив своей подписью тяжелия меры, изданные парламентом против всех, кто не принадлежал к государственной церкви, он в то же время не прочь был своей единоличной властью издавать указы о терпимости или точнее — о снисхождении (indulgence) по отношению столько же к католикам, сколько и к протестантским сектантам. Заботливость о спасении души он обнаружил только на смертном одре, выразив желание исповедаться и приобщиться св. Тайн у католического священника. Таков был государь, которому Англия поручила врачевание ран, нанесенных ей семнадцатилетней смутой, если считать время от начатия междоусобной войны до призыва Карла II на престол. Характеристика короля не будет полна, если мы не скажем еще двух слов о его нескрываемом распутстве, об обращении им Сент-Джемского дворца в своего рода гарем. Будучи по природе циником, Карл II имел, однако, то положительное качество, что не был лицемером и не отвергал прижитых им с любовницами детей, а наоборот, старался их устроить, наделить их местами и титулами; но стоило только одному из них приписать себе законное рождение, как Карл II поспешил во всеобщее сведение сообщить о том, что никакого тайного брака он ни с одною из любимых им женщин не заключал. После политического педанта, каким был Иаков I, и рыцарственного монарха, каким рисуется Карл I, Англия в лице Карла П получила с виду веселого, развратного и беззаботного правителя, который в то же время умел сделать все от него зависящее, чтобы удержать престол в своих руках, не стесняясь ни убеждениями, ни необходимостью жертвовать друзьями и не отказывая себе в то же время в удовольствии кровавой расправы с политическими противниками.

Этой расправой и открылось царствование Карла. Несмотря на обещанное им в декларации, подписанной в Брэда (Breda), забвение старых обид, Карл II потребовал казни всех, кто участвовал в суде над его отцом; многие из этих цареубийц имели благоразумие укрыться от преследований за границу; 24-х уже не было в живых, 13 были казнены, 25 подвергнуты заключению на всю жизнь, прочие присуждены к менее тяжким наказаниям. Возмездие короля распространилось на главу шотландских пресвитериан, авторов знаменитого „ковенанта“, графа Аргайля (Argyll)—он казнен был в Эдинбурге. Не захотел король простить и мертвецов: трупы Кромвеля, Брэдшоу и Аэртона вырыты были из земли и повешены; благодаря этому обстоятельству голова Кромвеля уцелела до наших дней; перепроданная не раз старьевщиками, она попала, наконец, в руки одной аристократической семьи, которая не далее, как в текущем году, доставила возможность и лордам, и общинам Англии с должным почтением приветствовать эту великую историческую реликвию, напоминающую о временах, когда только намечены были те решения, какие проводятся современной Англией. После всех этих экзекуций, издан был правительством акт возмещения и всепрощения; он постановлял, что казенные и церковные имущества, пожалованные кому-либо в эпоху республики, должны вернуться в руки прежних обладателей; конфискованное имущество также возвращено тем „кавалерамъ“, у которых оно было отнято; но акт, разумеется, не заключал в себе ни слова о возмещении убытков, причиненных приверженцам Карла I междоусобной войною и необходимостью продать часть своих имений, чтобы полученной таким образом суммой „служить святому делу“. Всего труднее было, разумеется, решить вопрос о том, в чьи руки поступят церковные земли теперь, когда место пресвитерианской и индепендентской церкви должно было занять англиканство. Чтобы очистить место для прежних священников, смененных протестантскими проповедниками, первый из парламентов Карла, созванный вслед за роспуском призвавшего его на престол и заключавший такое количество „кавалеровъ“, что он получил от них и самое свое прозвище, остановился на мысли о необходимости рукою палача сжечь текст торжественной лиги и ковенанта, которым пресвитерианство признано было государственною церковью Англии. Это воспоследовало в 1661 г., и в том же году созвано было правительством собрание духовенства от обеих церквей — англиканской и пресвитерианской,—чтобы дать им возможность согласиться между собою. Никакого соглашения, разумеется, не состоялось, и тогда парламент издал „Акт о единообразии“, признавший за англиканством значение государственной церкви; сделано было это в надежде, что лица, занимавшия церковные бенефиции из среды пресвитериан и индепендентов, добровольно покинут свои места в церковной иерархии. „Общий требникъ“, слегка пересмотренный, и те 39 статей, которыми при Елизавете определены были основныяучения англиканства, сделаны были обязательными для всех священнослужителей; 24 авг. 1662 г. каждый должен был заявить, намерен ли он следовать им или нет. Всего 2.000 человек нашли это непримиримым со своей совестью; они-то и являются родоначальниками современных протестантских толков в Англии. Громадное же большинство подчинилось новым велениям и сохранило свои места и церковные бенефиции, образовав в рядах англиканской церкви то, что известно под названием „нижняя церковь“ (Low-Church) в отличие от High-Church— „верхняя церковь“. После этого парламент счел свои руки развязанными и рядом мероприятий, направленных против раскольников, или диссентеров, постарался сделать их положение настолько нестерпимым, чтобы побудить их к выселению из Англии. Многие, действительно, и покинули ее для северной части американского материка; здесь в колониях Новой Англии ими насаждена была столь же нетерпимая пресвитерианская церковь, но вскоре она была поставлена в необходимость считаться с собственными раскольниками; еще в первую половину XVII в Роджер Вильямс приуготовил для них приют в основанной им колонии и будущем штате Род-Айленд (Rhode Island).