> Энциклопедический словарь Гранат, страница 122 > Вызванный запросами личности

Вызванный запросами личности

Вызванный запросами личности. Он явился, когда основные предпосылки В. были уже налицо, и пустил корни, когда В. сделало все свои главные завоевания.

В. принимает далеко не без оглядки заветы древности. Уже у Бок-каччьо (1313—1375) мы встречаем совершенно сознательное отношение к классической литературе; он умеет смотреть на нее критически и берет из ея сокровищницы только то, что непосредственно дает обоснование его тенденции. Этот взгляд постепенно крепнет и с Лоренцо Валлы (1407—1457) устанавливается совершенно прочно. Основой течения всегда оставалась его индивидуалистическая тенденция. „Открытие мира и человека“ было первым результатом этой тенденции. Его мы находим даже в деятельности первого гуманиста— Петрарки (1304—1374). Появляется интерес к внешнему миру. Человека тянет к природе, к ея красотам; предпринимаются путешествия с целью повидать чужия страны, ознакомиться с чужими нравами. Уж одно это стремление показывает, что человек перерос прежние ощущения и прежние потребности, что в него запало зерно современного человека с его широкими интересами. Но главным образом индивидуализм гуманиста воплощается в его интересе к человеку, к себе самому, к другому. В сущности все отдельные проявления индивидуализма, в конце концов, к этому и сводятся. Гуманизм верит в высокое достоинство человеческой природы, в ея способность к безконечному развитью заложенных в ней сил; он провозглашает право человека на совершенствование своего я, на культивирование своих талантов; громко заявляет о законности удовлетворения своих потребностей, каковы бы оне ни были

Культурный процесс В. невозможно представлять в разрезе, невозможно рассматривать его, как нечто неизменное. Его развитие растянулось, его основные черты постоянно менялись: взгляд на религию, философию, политику, самое отношение к древности было не то у немецких и английских гуманистов, что у итальянских тречентистов и даже кватро-чентистов. Одно было в нем постоянно—его индивидуализм, его горячая защита прав свободно развивающейся личности. И эта основная черта накладывала печать на все миросозерцание.—В. представляет процесс, отрицательно коренящийся в средневековом миросозерцании. Аскетизм требует, чтобы индивидуальность убивалась, чтобы в монастырскомъуединении и нищете, не зная ни удовлетворения, доставляемого трудом, ни семейных радостей, человек отдавался одному подвижничеству. И люди В. далеко не сразу отделываются от всего этого. Петрарка с полным сочувствием говорит об „отдыхе монаховъ“, Салюта™ (1331—1406) в трактате „De sae-culo et religione“ буквально воспроизводит всю аскетическую программу, монах-гуманист Траверсари (1386— 1439) смотрит на цитату из языческого писателя, как на смертный грех. Но на ряду со всем этим свежая струя пробивает ветхие осадки, и аскетические мотивы заканчиваются здоровым индивидуалистическим аккордом. Петрарка стоит за уединение, как и любой теоретик аскетизма, но не потому, что им избегается соприкосновение с греховным миром, а потому, что городская сутолока мешает свободному развитью человека, и потому, что только в уединении он может всецело отдаться делу самосовершенствования. Боккаччьо восхваляет бедность не потому, что она изнуряет плоть, а потому, что представляет свободную от соблазнов школу самодеятельности. Салютати после проповеди аскетизма преклоняется перед самоубийством Лукреции, как перед высшим выражением свободного личного начала, и старается устроить во флоренции род библиотеки для пропаганды классиков.—Начиная с Леонардо Бруни (1369—1444) процесс освобождения от аскетических примесей идет гораздо быстрее. Наиболее яркое выражение нашел гуманистический индивидуализм в отношении новых людей к любви и к славе. Аскетизм презирал и питал отвращение к любви, но наряду с ним развивался новый взгляд, шедший от провансальских трубадуров и нашедший выражение в итальянской лирике у Гвидо Гви-ничелли, Гвидо Кавальканти, стоявших, впрочем, на платонической точке зрения. Данте примкнул к этому направлению. Его Беатриче— высшее воплощение такого понимания любви. Беатриче—это мечта мыслителя, греза поэта, превратившаяся, в конце концов, в аллегорическое олицетворение теологии. У гуманистов дело обстоит совершенно иначе. В любви Петрарки к Лауре, в которой ошибочно видели одну платоническую привязанность, мы находим все элементы реальной, чувственной страсти. Боккаччьо и в своих произведениях, и в жизни отнюдь не был склонен возвращаться к платонизму, ни тем более к аскетизму. Ту же роль, какую в Италии сыграли Петрарка, Боккаччьо и их последователи, в Германии сыграли Цельтес и вообще „поэты“, в Англии Чосер, во франции—„Cent nouvelles nouvelles“, Рабле и „Гепта-меронъ“ Маргариты Наварской. Но, проповедуя свободу любви, гуманисты не могли удержаться в известных пределах. Их идеи, претворенные в сознании эпохи, повели к разложению бытовой семьи. Индивидуализм, подкрепленный классическими воспоминаниями, в данном случае оказался слишком сильным средством. Распущенность В. явилась следствием провозглашенного принципа свободных индивидуальностей, не стесненных в своем развитии никакими рамками. Другим ярким признаком появления сознательного индивидуализма было новое отношение к славе. Петрарка в своей. исповеди выставляет свою любовь к Лауре и свою погоню за славой, как два наиболее существенных отклонения от обычного миросозерцания эпохи, но в то же время он твердо решился защищать законность того и другого. И уж, начиная с него, это стремление добиться славы начинает приобретать уродливый характер. Венчание Петрарки было результатом интриг честолюбивого поэта. У него и у всех вообще гуманистов красной нитью проходит по всем произведениям режущая слух нота самовосхваления, не знающого никаких пределов; только у англичан эта черта не так бросается в глаза, хотя основная тенденция вполне выражена.—Индивидуализм, преломившийся в призме классической древности, дает тон и всему строю нового миросозерцания. Общих формул для него установить нельзя. Оно росло и развивалось. Философия порывает со средневековой схоластикой, с Аристотелем и постепенно выдвигает, как объект изучения, нравственную сторону человека. Аристотелю стал противополагаться Платон, авторитету схоластики—авторитет древности. Впрочем, Аристотель подвергался гонению только, как оплот схоластики. К настоящему Аристотелю гуманисты относились вполне спокойно. Бруни даже перевел его, и это был сильный удар средневековой теологии и философии, так как оказалось, что все их построения основаны на изуродованном тексте. Моральная философия по преимуществу занимает гуманистов. Особенно ясно это проявляется у итальянцев. Не говоря о попытках первых гуманистов, достаточно указать на платоников. Мар-силио фичино с особенным вниманием остановился на диалоге „Пиръ“, посвященном разрешению проблемы любви. Пико делла Мирандола, прекрасный образ которого стоит у заката итальянского В., пропел его лебединую песнь, страстную, глубоко прочувствованную, как в фокусе собравшую лучшия черты гуманистического мировоззрения. Это—знаменитая речь „О достоинстве человека“, в которой звучит непоколебимая уверенность в том, что отныне развитью человека нет препятствий, что в нем одном та сила, которая может преобразовать его „в божественное существо“, если только он не допустит взять верх животным инстинктам. В других странах моральный характер гуманистической философии проявляется далеко не с такой отчетливостью; но общее направление то же. Только в Англии практические интересы религ.-церк. реформы нэ дают разглядеть струю философии в ея чистом виде; зато нигде идея и человек не сливались с такой полнотой в единый, нравственный в лучшем смысле фактор, как в Англии. Было бы ошибочно думать, что гуманистическая философия пренебрегает всеми другими сферами мышления, кроме моральной. Эпоха может выставить таких мыслителей, как Плетон и Джордано Бруно. Дело в том, что психологические и особенно гносеологические интересы являются позднее и привлекают внимание лишь некоторых, в то время как с вопросами морали встречается у начальной грани уже Петрарка.—Индивидуализм, направлявший философские умозрения В., определил и его отношение к католицизму. Не сразу и не однообразно установилось это отношение. В начале движения в Италии и Германии идут колебания. франция и Англия, вступившия в него тогда, когда оно уже выработало основные воззрения, колеблются меньше. У Петрарки, Салютати, Агриколы, Вимфелинга еще много старого. Пионеры движения в Италии никак не могут сразу отделаться от аскетических идей, немцы стараются привести в согласие индивидуализм, поклонение классикам с благочестием, заветы языческих писателей с велениями церкви. Эта неустойчивость легко объясняется тем, что господствующие интересы инициаторов движения были направлены в другую сторону. Для религиозных вопросов у них не хватало энтузиазма, так как он весь уходил на страстное изучение древности. Наконец, не легко было сразу ополчиться на то миросозерцание, различные стороны которого еще сильно окрашивали их духовный склад. В лучшем случае, как это было с Боккаччьо, является критика частностей. „Декамеронъ“ громит монахов, выставляет на посмеяние их шарлатанство, распутную жизнь, чревоугодие, но тут нет принципиального отрицания монашества: „Декамеронъ“—произведение наблюдательного художника, а не продуманная сатира. Позднее, когда воспитанные традицией связи исчезли, является и более сознательная оппозиция католицизму. Леонардо Бруни пишет инвективу „против лицемерия“ монахов, Поджио высмеивает их жадность. Ни один из более поздних гуманистов не упустил случая пригвоздить монахов к позорному столбу в той или иной литературной форме. Уже итальянцы в лице Лоренцо Валлы пошли дальше нападок на духовенство. Критика „Дара Константина“ открыла широкую брешь в вековой твердыне теократии. Немцы далеко превзошли итальянцев. Созревающая, приобретающая все большую сознательность, подогреваемая политическими условиями ненависть немцев к Риму главным образом направляется на папу. Бебель изображает триумф Венеры, на смотру у которой парадирует все католическое духовенство с папой во главе. „Письма темных людей“—одна из наиболее метких сатир мировой литературы—раскрыли мир монахов во всей их наготе. Но самые сильные удары духовенству были нанесены, как известно, Эразмом и особ. Гуттеном. Итоги подвели французы: Деперье и главн. обр. Рабле, соединивший в картине Звучащого Острова все сатиры на духовенство. В Англии эта стадия выразилась у Чосера, гениального и своеобразного подражателя Боккаччьо. Параллельно с этим начинает устанавливаться принципиальная оппозиция католицизму, как идее. Внешнее благочестие, сохранявшееся по старой памяти, быстро сменяется у итальянцев религиозным скептицизмом и атеизмом; вера сохранилась лишь у немногих, но то была вера в языческих богов, явившаяся результатом полного проникновения понятиями древности и хуже всякого атеизма вызывавшая у духовенства скрежет зубовный. Вопрос о религии вызвал раскол в немецком гуманизме между более умеренными, как Агрикола и Вимфелинг, и прогрессивной партией „поэтовъ“, как Людер, Лохер и др. „Поэты“ требовали признания за поэзией самостоятельного значения, старшие гуманисты упорно доказывали им преимущество богословия перед поэзией и совершенную бесполезность последней. Тот же Лохер в пылу дебатов выразил еретическую мысль, что настоящее богословие то, которое основано на Св. Писании и творениях отцов. С целью очищения богословия Эра-зм предпринял свои экзегетические работы и путем долгого изучения текста пришел к тому же заключению, что и Лохер. Продолжая дело Валлы, Эразм написал свой комментарий, где доказывал, как много новых, незнакомых временам первого христианства учреждений создал католицизм. Только англичане, с самого начала ставшие на практическую точку зрения, своей пропагандой сознательно готовили реформу. Колет, деятельно изучавший в Италии греческий язык, вернулся на родину, совершенно не затронутый религиозным скептицизмом, и стал работать над Евангелием еще раньше Эразма.—В. несомненно подготовило реформацию. Италия не принимала участия в реформац. движении, во франции оно уже явилось в очень заметной форме, и сторонников гуманизма, как Доле, объявляли еретиками и предавали казни ad majorem Dei gloriam. Но когда восторжествовавший кальвинизм воздвиг такие же гонения на свободную мысль, гуманисты (Деперье) перестали делать разницу между католиками и протестантами. В Германии Лютер нашел в гуманизме своего деятельнейшого помощника (Меланхтон); из среды его приверженцев постоянно раздавались клики, побуждавшие осторожного реформатора идти вперед (Гуттен), и нигде реформа не была принята так хорошо, как в гуманистических гнездах. В Англии, где положение дел было несколько иное, гуманисты сделались учителями реформаторов, исключая, конечно, таких реформаторов по политическим соображениям, как Томас Кромвель.