> Энциклопедический словарь Гранат, страница 149 > Ганс Саксъсамый самобытный писатель XVI в

Ганс Саксъсамый самобытный писатель XVI в

Ганс Сакс—самый самобытный писатель XVI в Другие подчиняются в большей мере иностранным образцам. Вальдис, Ребхун и Фриш-лин вводят школьную латинскую комедию. С другой стороны, начинается влияние английской драмы через посредство наводняющих Германию трупп английских актеров, т. н. „английских комедиантовъ“. В английской манере пишут драмы герцог Юлий Брауншвейгский (в 1593—1594 гг.) и Яков Айрер (в 1595—1605 гг.). Из сатириков-стихо-творцев обращают на себя внимание Рингвальд (1531—1599) и Ролленга-ген (1542—1609). Наряду с ними нужно назвать Паули, сборник рассказов которого „Schimpf und Ernst“ (нап. в 1522 г.) выдержал до конца века около сорока изданий. Большою популярностью пользовалась также книга рассказов о приключениях плутоватого крестьянина Тиля Эйленшпигеля, написанная на нижне-немецком языке в 1483 г. и переведенная на верхненемецкий в 1515 г. Грубые подвиги продувного малого пришлись как нельзя более по вкусу тогдашней невзыскательной публике, чем и объясняется широкая распространенность „Эйленшпигеля“, переводившагося и на другие языки. В нашей литературе он был известен под неясным заглавием „Совестдрала“, представляющим искажение польского названия „Совы зерцало“ (буквальный перевод собственного имени Эйленшпигеля). Всех предыдущих сатириков превышает своим талантом эльзасец Иоганн Фишарт (приблизит. 1547—1590 гг.). Это был гуманистически образованный человек, хорошо знавший древние языки и несколько новых, много путешествовавший по Европе и много наблюдавший. Многочисленные сочинения его, как самостоятельные, так и переводные,

весьма разнообразны по своему содержанию: сатирик и юморист совмещаются в нем с протестантским публицистом и патриотом. Страстный защитник протестантства, он пишет полемические сочинения против католиков и в особенности иезуитов („Jesuiterhiitlein“, „Bienenkorb“ и др.), сочиняет духовные песни, составляет поучительные книжки („Ehezucht-biichlein) и так далее Наряду с религиозностью у него играет большую роль и патриотизм; таково его стихотворение „ Gliickhafftschiff“, прославляющее быстрое плавание по Рейну цюрихских граждан до Страсбурга. Сатира его отличается большим остроумием, меткостью, непосредственностью, но, вместе с тем, согласно со вкусами эпохи, и значительною грубостью. Здесь он начал со стихотворной переделки „Эйленшпигеля““, а закончил подражанием роману Раблэ „Гаргантюа и Пантагрюэль“. Главный труд Фишарта представляет из себя не что иное, как перевод и перелицовку на немецкие нравы первой книги знаменитого французского романа, увеличенной им почти втрое. При широком и талантливом захвате отрицательных явлений немецкой жизни, отражающихся в его сатирическом зеркале, при мастерстве и редком изобилии реалистических деталей, при замечательном богатстве, яркости и силе языка, Фишарт, однако, страдает отсутствием чувства меры и художественного изящества; его сатира и юмор часто черезчур грубы и безвкусны. Тлетворное влияние эпохи помешало тому, чтобы его крупный талант, возвышающий его на первое место среди писателей XYI в., достиг художественной законченности. М. Розанов.

XVII-й век. Общий подъем духа, ознаменовавший реформационную эпоху, был непродолжителен. Развитие идей гуманизма в Г. скоро было насильственно приостановлено, и великое умственное движение, обещавшее так много, вместе с протестантизмом было перенесено в Англию, где оно продолжало расти и развиваться, чтобы почти двести лет спустя, через посредство французского „Просвещения“, возродиться вновь в Г. Немецкие писатели ХВШ века, являясь последователями Вольтера и Руссо, в сущности вступают лишь снова на путь, с которого некогда свернули их предки. Причин, почему реформационному движению, поднятому в Г. во имя полного освобождения духа, не суждено было завершиться в Г. же,—много. Виноват, прежде всего, тот исключительно церковный характер, который, чем дальше, тем больше принимает реформация в Г.; виновато суровое упрямство Лютера, который очень быстро, хотя, может быть, и не вполне сознательно, заменяет сверженный им папский авторитет новым—своим собственным, и, отвергая из - за догматических разногласий швейцарских реформаторов, способствует расчленению протестантизма на безчисленные секты, которыя, препираясь между собой, забывают об общем враге и оказываются безсильными при первом энергичном натиске этого врага. Но больше всего виноваты печальные политические условия, в которых находилась Г. в XVI веке. Антинациональная, клерикальная политика Карла V оттолкнула от него большинство германских князей, приверженных делу реформации, и окончательно подорвала престиж центральной императорской власти. Не видя иной возможности спасти свое дело, реформаторы ищут заступничества у мелких князей, уходят от Народа, из которого вышло реформационное движение, проповедуют полную покорность власти и, чем дальше, тем больше играют в руку абсолютизму. Князья же, совершенно утратив сознание национального единства, преследуют только свои личные интересы, интригуют друг против друга, втягивают в свои препирательства иностранцев, продают им свои земли и прочие При этих условиях умственная жизнь, если не совсем замирает, то чахнет и вырождается, замыкаясь все больше в тесный круг религиозных или даже только церковных интересов. Протестанты спорят с католиками, лютеране с кальвинистами, кальвинисты преследуют вольнодумца Сервэ. В то время, как англичане, французы, нидерландцы борются за свои гражданские права, за национальную свободу,—немец испытывает восторг или ненависть только, когда речь идет о победе или поражении его церковной секты. Свободное развитие науки совершенно остановилось, всюду провозглашается возврат к средним векам, протестантская наука впадает в туже самую схоластику,против которой она некогда боролась под знаменем гуманизма. Философия вновь объявляется служительницей богословия, она нужна только для объяснения и подкрепления новыми доказательствами церковных догматов,— и в то время, когда в Англии Бэкон создает эмпирический метод естественных наук, протестантская Г. отказывается ввести у себя грегориан-ский календарь, так как реформа летосчисления исходит от папы, т. е. от дьявола. Вместе с наукой гибнет и искусство, гибнет и художественная литература. Латынь вновь начинает господствовать в школах; начав шая было развиваться в XVI веке народная литература (Лютер, Ганс Закс) глохнет и замирает; на смену ей идет ученая, аристократическая литература, в действительности сводящаяся почти всецело к слепому и безсмысленному подражанию иностранным образцам. Народная драма, лучшие образцы которой дал в свое время Ганс Закс, уступает свое место сухой школьной комедии и чопорной напыщенной драме иезуитов, служащей целям религиозной пропаганды. Чуть ли не единственной литературной формой, которая оказалась не вполне отчужденной от народных традиций, в которой народ еще мог выражать свои чувства, чаще свои страдания, становившиеся из года в год более тяжелыми,—приходится признать протестантский церковный гимн (Kirchenlied), в том виде, в каком он представлен, например, у Пауля Гергардта (1607—1676). Во второй половине XVII века манерность и схоластика вторгаются и сюда.

В 1618 году, наконец, вспыхнулавойна, которой суждено было продолжаться ни более, ни менее, как целых 30 лет, и задержать развитие немецкой культуры, по крайней мере, на столетие. Тяжело больная, Г. втянулась в эту войну позорнейшого унижения, войну без определенной цели, без душевного подъема, без идейной подкладки,—и вышла из нея измученной до смерти, полуживой, окончательно расчлененной политически. Гегель весьма остроумно называет государственный строй тогдашней Германии „конституционной анархией“. Государственному абсолютизму соответствует такой же церковный. Богословие является почти единственной наукой, изучаемой в университетах. В средней школе преподавание математики и истории введено было лишь в ХВШ веке. Отчуждение между классами достигло крайних пределов. Крестьянин — раб помещика, вьючное животное.

Выход из этого печального положения был возможен лишь при условии, чтобы застывшая жизнь снова пришла в движение, чтобы Г. снова начала чувствовать себя нацией, а не государством или союзом государств; нужно было новое жизненное содержание. В этом-то огромное значение возвышения одной из германских держав, Пруссии, и деятельности Фридриха Великого. Но само собой разумеется, что поворот к лучшему начался еще раньше. Раны, нанесенные войной, постепенно зарастают, и совершенно справедливо замечание Геттнера, что именно то, что больше всего возмущало немецких патриотов и придавало всей немецкой жизни смешной и уродливый характер — страсть ко всему иностранному,—было также одной из причин постепенного подъема. Подражание иностранцам внесло в Г. множество новых идей и более совершенных литературных форм,—и если в начале все это перенималось безтолково, то понемногу немцы все-таки научились отличать хорошее от плохого и не просто уже воспринимали, а самостоятельно перерабатывали материал, который давали им иностранцы.

Немецкая литература ХВП и начала XVIII века последовательно проходит все те стадии, которые прошла литература Италии и франции в эпоху Возрождения. Гуманизм и классицизм XVI века сменяются чопорной манерностью и вычурностью стиля Barock, а вслед за ним является холодный академизм ХВШ века, т. наз. французский ложноклассицизм. Но если писатели франции и Италии умели наполнять классические формы национальным содержанием, то в Г. все дело ограничивается культивированием чуждых духу нации внешних форм, лишенных всякого содержания. Однако, этому культу внешних форм в тех небольших кружках, которые только и интересовались поэзией, придавали огромное значение. Писатель, больше всего способствовавший торжеству итальянского вкуса в Германии, Мартин Опитц (1597—1639) был провозглашен „отцом немецкой поэзии“1. В настоящее время его заслуги кажутся нам весьма незначительными. В своей „Книге о немецкой поэзии“ (Buch von der deut-schen Poeterey, 1624) он, в сущности, знакомит начинающих писателей лишь с несколькими техническими приемами, главное же—устанавливает правила тонического стихосложения, долженствующого заменить старое, силлабическое. Тот факт, что такую „реформу“ могли вменить писателю в огромную заслугу, лучше всего характеризует эпоху, замкнутую, педантическую, не имеющую понятия об истинном художественном творчестве. Стихи Опитца и его последователей, поэтов так называемым первой Силезской школы, отличаются почти полным отсутствием содержания, при крайне тщательной отделке внешней формы. Главное внимание обращается на правильное чередование ударений, чистоту рифм и красивый подбор эпитетов. Крупицу истинной поэзии можно найти разве только в стихах Симона Даха (1605—1659) и Пауля Флеминга (1609—1640; сопровождал в 1633—1639 гг. голштинское посольство в Россию и Персию), не утративших еще связи с народной поэзией и подчас умеющих просто и искренно выражать свои чувства. Боль

шинство других Силезцев „сближение поэзии с жизнью“ понимает в совершенно особенном смысле, следуя опять - таки иностранным образцам: меценатство итальянских князей привело к черезвычайно усердному культивированию так называемой „поэзии на случай“; немецкие поэты перенимают этот обычай, но в виду совершенно иных общественных условий получается нечто чудовищно-пошлое — безконечный поток банальнейших стихов на крестины, свадьбы, похороны, сочиненных на заказ и ставящих восторженность чувства в зависимость от размеров обещанного вознаграждения.

На смену первой Силезской школы идет вторая, которая перенимает напыщенность, манерность и вычурность романских литератур второй половины ХВИИ-го века, т. е. тот стиль, возникновение которого в Италии связано с именем Марини, в Испании с Гонгорой. Главные представители этого направления в Германии— Христиан фон-Гофмансвальдау (1617— 1679) и Даниил Каспар фон-Лоэн-штейн (1635 — 1683). Характерной особенностью поэзии второй Силезской школы является крайний эротизм, доходящий весьма часто до грубой порнографии, при всем том, однако, совершенно рассудочный и холодный, так как он не имел никакой реальной основы. Все эти игривые мадригалы и канцоны сочинены людьми, занимавшими видное общественное положение и ведшими безукоризненную личную жизнь, но своим писательством оправдывавшими слова Лессинга, что нет ничего ужаснее педанта, притворяющагося легкомысленным.

Крайности второй Силезской школы вызвали оппозицию группы писателей, во главе с Христианом Вейзе (1642— 1708), ректором циттауской гимназии. Они не замедлили впасть в противоположную крайность, ставя на место вычурности и чопорности скучнейшую сухую прозу, за что их и окрестили „водяными поэтами“ (Wasserpoeten). Впрочем, к этой группе принадлежал единственный действительногениальный поэт Германии этой эпохи—

Иоганн Христиан Гюнтер (1695— .1723), лирик Божьей милости, сумевший выразить истинную страсть и глубокие душевные переживания даже в тех неуклюжих формах, в которые втискивала его школьная традиция. Гюнтер не был понят современниками; биография его—маленькая потрясающая трагедия.

Обе Силезские школы культивировали по преимуществу лирическую поэзию, но влияние их тенденций сказывается и на романе и—еще сильнее—на драме. Старый рыцарский роман окончательно отжил свой век; зато, в подражание испанским и итальянским образцам, процветает пастушеский и „галантный“ любовный роман. Произведения этого рода производят совершенно карикатурное впечатление: слишком велика разница между действительной жизнью немецкого общества и изображенными в романах приторно-слащавыми пастухами и кавалерами. Больший интерес возбуждает другой вид повествовательной литературы,также восходящий к Испании,—роман приключений. Среди романов этого типа есть хоть одно выдающееся художественное произведете; это—„Приключения Симплицисеимуса“, вышедший въ1668 г. роман Христофора фон-Гриммельс-гаузена (1625—1676). В романе отчасти рассказываются собственные похождения автора, бывшего свидетелем всех ужасов 30-летней войны, и уже по этому одному он дает черезвычайно живую, но и глубоко печальную картину Германии XYII века, растерзанной, обнищавшей и развращенной.

Печальнее всего положение немецкой драмы. Народная драма умерла, действие школьной драмы, естественно, ограничено весьма небольшим кругом людей. При княжеских дворах начинает появляться опера—сперва итальянская, потом тексты пишутся и немецкими авторами („Дафна“ Опитца, 1027). Силезцы сочиняют и трагедии в классическом стиле, подражая французам и голландцам (Лоэнштейн, Грифиус 1616—1664), но большинство этих пьес едва ли предназначалось для сцены. Народ удовлетворял свою жажду зрелищ иным путем,—его обслуживали так называемые английские комедианты. Уже в конце XYI века на континенте появляются странствующия труппы английских актеров, разыгрывающих драмы Шекспира и его современников. Успех их в Г. был очень велик; некоторые из них нашли выгодным для себя ие возвращаться в Англию, заменить английский язык немецким и пополнять свой персонал уже немецкими артистами. К концу XVII и началу ХВИП века за этими бродячими труппами осталось лишь название „английскихъ“. В репертуаре, однако, попрежнему преобладали английские пьесы, но искаженные до неузнаваемости в соответствии с культурным уровнем зрителей. На крепкие нервы толпы, привыкшей за 30 лет войны к самым ужасным сценам, молено было действовать лишь очень сильными средствами. Поэтому, из трагедий Шекспира наибольшей популярностью пользовался, например, „Тит Андроникъ“, но и из него выброшено все то, на основании чего мы теперь готовы признать эту кровавую пьесу созданием Шекспира; оставлены лишь сцены убийств, злодейств и гнусностей, прибавлены даже новыя. Рядом с кровопролитными сценами очень большое место занимают сцены комические, не менее грубыя. Шут (Гансвурст) является постоянным действующим лицом во всех пьесах, и исполнителю роли дана полная свобода импровизировать. От попыток Шекспира теснее связать фигуру шута с драматическим действием не осталось и следа.

Рационализм и Просвещение. Около 1700 года немецкая литература находится в состоянии наибольшого упадка. Но в первую четверть нового столетия начинается постепенный подъем. Прежде всего, наука пытается сбросить с себя богословскую опеку. Независимость ея уже в XVII веке отстаивали Пуфендорф и Томазиус, а в лине Лейбница (1646—1716) Г. получила своего первого великого философа. Правда, он писал почти исключительно по-латыни, а если хотел быть популярным, то предпо-

Германское искусство.

II. А. Мендель (1815 — 1905). Концерт в Сан-Суси.

Берлии. Националыиая Галлерея.

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ „ГРАНАТ“.

читал французский язык немецкому. Но ученик его, Хр. Вольф (1679— 1754)—первый профессор в Германии, читавший свои лекции на немецком языке. Он доказывает независимость морали от религии, протестует против взгляда на философию, как на служительницу теологии, и, в общем, проповедует крайний, несколько сзхой и отвлеченный рационализм. Этот рационализм его ученик, Иоганн Христофор Готт-шед (1700 — 1766), перенес в область художественной литературы. Его деятельность знаменует собою начало новой эры.

Огромная заслуга Готтшеда состоит в том, что он первый в Германии попытался отвести искусству должное место в ряду других проявлений человеческого духа. Провозглашая науку и поэзию равноправными, он положил конец эпохе, когда на поэта смотрели, как на поставщика стихов на разные случаи семейной, общественной и придворной жизни, и должности придворного поэта и шута часто объединялись в одном лице. Лейпцигский профессор Готтшед не считал унижением своего достоинства издавать беллетристические журналы и сочинять трагедии, постановкой которых он сам руководил. Он же написал первую немецкую научную грамматику, риторику и поэтику. Но этот рационалист до мозга костей сам был лишен всякого поэтического чутья. Как серьезно он ни относился к искусству,—в сущности, он видел в нем только разновидность науки, главной целью его считал нравственное поучение и требовал от поэта не столько таланта, сколько точного соблюдения „правилъ“. Будучи совершенно антипоэтической натурой, он не мог создать сколько-нибудь основательной теории искусства, а повторял в своей „Kritische Dicht-kunst“ (1730) положения Буало и Баттф, которые в его передаче окончательно превратились в ряд сухих,схоластичных рецептов, как писать. Определяя искусство, как подражание природе, он решительно отрицает всякий свободный полет фантазии. Высшими образцами для него являются греки, но он советует своим соотечественникам обращаться непрямо к ним, а к французам, которые, по его мнению, вполне прониклись духом классического искусства.

Больше всего Готтшеду обязана немецкая драма. Торжественно изгнав Гансвурста, переводя Корнеля, Расина, Мольера и подражая им в своих собственных пьесах, он восстановил порванную связь между серьезной литературой и сценой. В сравнении с дикими представлениями странствующих комедиантов его сухия академические трагедии представляют огромный шаг вперед, и без Готтшеда немыслима была бы и реформаторская деятельность Лессинга.