> Энциклопедический словарь Гранат, страница 149 > Гейне

Гейне

Гейне (1797—1856) действовал на современников еще сильнее Берне— не потому, чтобы он был тверже и последовательнее в своих убеждениях, а просто силой своего таланта. Гейне не был „человеком принципа“ и потому не подходил для роли политического вождя; в коние-концов он .возмутил против себя почти всех прежних соратников; но все же он был в праве требовать, чтобы его признали „бравым солдатом в освободительной войне человечества“. Сила и значение, но и весь трагизм его—в отрицании, в иронии, в удивительной способности подмечать и выставлять на вид смешные и слабия стороны противника, в смелости, ие отступающей ни перед чем, в искренности, не скрывающей и собственных ошибок, в готовности сжигать вчера еще боготворимые кумиры, раз сердце признало их ложность. Всф это делало Гейне как нельзя более-способным для неблагодарной, но необходимой работы уничтожения последних остатков отжитого и раечищения почвы для нового положительного строительства. И если скептицизм Гейне часто заходил дальше, чем было желательно теы, которые охотно пользовались его сатирой для своих целей,—то в этом же скептицизме заключалось и могущественное побуждение не отдыхать на лаврах, критически относиться и к собственным поступкам и задачам. Наконец, этому скептицизму мы обязаны и величай-шимй созданиями поэта Гейне. До сих.

пор наиболее, популярен Гейне-ро-мантик,. автор „Книги Цесенъ“, но юношеская лирика Гейне, при всей ея прелести, все же являет собою, прежде Всего, образец удивительной переимчивости поэта, умеющого в немногих строках дать квинтэссенцию целого литературного течения — будь ли то аристократический пессимизм Байрона или наивный романтизм Эйхендор-фа. Великим поэтом Гейне стал лишь в последнее десятилетие своей жизни, сборником „Романцеро“ (1851), потрясающей исповедью измученной души, потерявшей всякую опору, сомневающейся во всем, даже в собственном Я.

С именами Гейне и Берне принято связывать группу писателей, объединенных между собшо лишь общим чувством протеста против существующих порядков, во всем же остальном весьма мало похожих друг на друга и впоследствии разошедшихся в различные стороны. В 1834 году кильсисий приват-доцент Лу-дольф Винбарг (1802 — 1872) посвятил свою книгу „Aeslhetisehe Feld-ziige“ — „молодой Германии“ и объявил в предисловии, что „для молодой Германии пишет тот, кто не признает старо-немецкого дворянства, проклинает в глубь египетских пирамид старо-немецкую мертвуюучс-ность и объявляет войну всему старонемецкому филистерству“. Искусство должно вновь сблизиться с жизнью, но для того, чтобы создалось действительно великое искусство, нужно преобразовать жизнь. Условием новой поэзии является новое человечество с новой этикой.

Прусское правительство не замедлило ответить на манифест новой литературной школы. Постановлением от 14 ноября 1835 гг, лишь слегка смягченным Союзным Советом 10 декабря того же года, были подвергнуты запрету все вышедшия до тех пор и могущия появиться в дальнейшем произведения пяти немецких писателей, в которых видели главных представителей прославляемой Винбаргом „Молодой Германии“; это, кроме самого Виибар-га,—Генрих Гейне, Карл Гуцков

(1811—1878), Теодор Мундт (1808— 1801) и Генрих Лаубе (1806—1884),— Берне каким-то чудом не попал в список. Мотивировано былопостановление тем, что „основными тенденциями названных писателей являлись: борьба против всякой откровенной религии, наглия нападки на христианство, унижение святейших человеческих установлений, главным образом, брака, и пропаганда принципов, оскорбляющих нравственность“.

Поводом к такому драконовскому постановлению послужил донос реакционного писателя Вольфганга Менцеля (1798 — 1873), направленный, прежде всего, против романа Гуцкова „Wally, die Zweiflerin“ (1835), представляющого собой весьма умеренную критику господствовавших форм брака.

Разумеется, подобными постановлениями нельзя было удержать роста оппозиции. Гамбургский книгопродавец Камиие, издававший почти все произведении „Молодой Германии“, умел распространять свои книги вопреки всем запретим. В среде „официальной“ философской школы, гегелианства, вскоре после смерти учителя (1831) оказалось левое крыло, делавшее совершенно неожиданные выводы из старых посылок. Из гегелианства вышли, как уже упоминалось, Арнольд Руге и Карл Маркс, Давид Штраус („Жизнь Иисуса“, 1835) и Людвиг Фейербах („Сущность христиапства“, 1841), и в то время, когда едва лишь начал организовываться немецкий социализм (в 1844 г. Маркс основывает газету „Vorwarts“, в 1848 г. издает с Энгельсом „Коммунистический манифестъ“), анархизм нашел уже своего апостола в лице Макса, Штирнера (псевдоним Каспара Шмидта, 1800—1856: „Der Einzige und seiii Eigentum“, 1845).

„Молодая Германия“ — лишь одна струя в общем потоке. Представители ея хотели и изящную литературу заставить служить интересам дня. Историко-литературное значение их именно и состоит в провозглашении принципа необходимости сблизить литературу с жизнью. Этим как бы санкционировался поворот к реализму, изменившийся уже в исходе ромаитической эпохи. И пусть „жизненность“ большей частью понималась лишь в смысле партийной тенденциозности,— все же этот новый „Sturm und Drang“ подготовил реализм 50-х годов.

Оживилась, прежде всего, лирика. Она и раньше откликалась на события дня, но скорбные жалобы сменяются теперь более бодрым и решительным тоном, переходящим в 40-х годах прямо в призыв к революционной борьбе. Наиболее крупными величинами в огромной массе „политическихъ“ поэтов являются Георг Гервег (1817 — 1875) и Фердинанд Фрейлиграт (1810—1876). СилаГерве-га („Gedichte eines Lebendigen“, 1841) в страстной реторике; он прекрасно умеет в одной фразе, одной строке формулировать настроение взволнованной массы (например: „Reisst die Kreuze aus der Erden—alle miissen Schwerter werden“); Фрейлиграт (,Qa ira“, 1846), начавший с экзотических баллад, в которых фигурируют бедуины, индейцы и всевозможные дикие звери, берет и в политических стихотворениях, прежде всего, картинностью и драматизмом положений, изображая, например, пролетария-машиниста, везущого на пароходе по Рейну короля Пруссии, проводя параллель между Г. и Гамлетом и тому подобное.—Гервегу и Фрей-лиграту пришлось бежать за границу; Фрейлиграт примирился с новым поворотом, который приняла немецкая политика в 60-х годах, и вернулся на родину; Гервег до конца остался верен старому непримиримому радикализму.

Замечательно, но весьма понятно большое число австрийцев в рядах политических поэтов. Кроме Грилль-парцера, который при всей ненависти к старому режиму отнесся отрицательно и к революции, иЛенау, можно назвать еще либерального графа А-уэрсперга, писавшего под псевдонимом Anastasias Griin (1806 — 1876), Альфреда Мейснера (1822—1885), Германа фон-Гильма (1812—1864, „Je-suitenlieder“), евреев Морица Гартмана (1821—1872), Карла Бека (1817— 1879). Из уроженцев северной Германии можно еще упомянуть Гофмана фон-Фаллерслебен (1798—1874),писав

шого „неполитические песни“ довольно площадного характера, и франца Дингелыитедта (1814 — 1881, „Lieder eines kosmopolitischen Nachtwachters“, 1841), впоследствии тайного советника и директора придворного театра в Вене. Из лагеря противников революции вышел только один выдающийся лирик—граф Мориц фон-Штрахвиц (1822—1847). В торжестве демократии ему чудится торжество мещанства, против которого он и восстает со всем пылом своих 20 лет („Lieder eines Erwachenden“, 1842). Право на безсмертие он приобрел не своими политическими стихами, а балладами („Das Herz von Douglas“).

Роман 30-х и 40-х гг. далеко еще не оказался способным решить те задачи, которые ставились ему. Вожди „Молодой Германии“ требовали, чтобы роман отражал жизнь, но вместе с тем расцвет литературы ставили в зависимость от реорганизации всего общественного строя. Это приводило к тому, что романисты не столько заботились об изображении жизни, сколько о формулировке и пропаганде своих идеалов; романтизм Жорж-Санд им гораздо ближе, чем реализм Бальзака, и на каждой странице их книги обнаруживают малое знание жизни и дефекты художественного дарования авторов. Таковы романы Гуцкова („Валли“, 1835; „Сера-фина“, 1837; „Рыцари духа“, 1850), Лаубе („Молодая Европа“, 1833), таковы и многочисленные романы из американской жизни, которые входят в моду с легкой руки Купера и из которых, по крайней мере, повествования многострадального авантюриста Чарльза Сильсфильда (псевдоним австрийца Карла Постля, 1793— 1864) основаны на наблюдении действительной жизни и свидетельствуют о сильном и своебразном даровании. Крупнейшим беллетристическим произведением 30-х гг. следует признать сатирический роман „Мюнхгаузенъ“ (1839) Карла Иммермана (1796—1840). Старому вырождающемуся феодальному дворянству и лже-культуре городской интеллигенции противоставляется здоровое и сильное крестьянство, изображенное просто и правдиво, с мас-

Германское искусство.

IV. М. Либерман (род. в 1847 г.). Прядильщицы льна.

Верлин. Национальная Галлерёя.

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ -ГРАНАТ.

сой тонко подмеченных и наглядно воспроизведенных бытовых подробностей. В истории развития реалистического романа в Г. „деревенские“ главы „Мюнхгаузена“ имеют огромное значение, которого современники Иммермана, однако, еще не понимали. Оии предпочитали подкрашенные соответственно вкусам городской публики „Шварцвальдские рассказы“ (1843 — 1853) Бертольдои Ауэрбаха (1812—1882).

Важную роль в историй развития реалистического искусства сыграл и исторический роман, вошедший в моду благодаря Вальтер-Скотту. На смену фантастических повествований романтиков, в роде Фукэ („Приключения Тиодольфа Исландца“, 1815), появляются романы из прошлого, основанные на серьезном изучении источников, и серьезное, вдумчивое отношение к старине, которое читатель находил здесь, понемногу побуждало его требовать такого же отношения и к настоящему. Из немецких последователей Вальтер-Скотта выделяется Вилибальд Алексис (псевдоним Вильгельма Геринга, 1798—1871), давший ряд превосходных романов из истории своей родины—Бранденбурга („Cabanis“, 1832; „Der Roland von Berlin“, 1840, и др.).

Тенденции „Молодой Германии“ проникли и в драму. Ко новой формы драмы оне не создали. Пользуясь старыми приемами шиллеровской трагедии, стали провозглашать новия идеи, мало заботясь о том, что исторический костюм героев плохо подходил к проповедуемым ими учениям. Так, в „Гризельде“ Фр. Галь-ма (1835) героиня XIII века борется за равноправие женщин; „Уриэль Акоста“ Гуцкова (1847) отстаивает свободу совести; рано умерший Георг Бюхнер (1813—1837) в „Смерти Дантона“ (1835) изображает великую французскую революцию, думая о предстоящей немецкой.

В стороне от господствующого течения етоял величайший драматург Германии XIX в., преемник Клейста и предтеча Ибсена— Фридрих Геббель (1813—1863). Отрицая одинаково тенденциозность „Молодой Германии“, каки отрешенное от жизни „искусство для искусства“, он, под сильным влиянием Гегеля, создает себе собственную теорию драмы, построенную на отношении личности к миру. Целое не может развиваться без великих личностей, но своим выступлением сильная личность временно нарушает мировоф равновесие и потому должна погибнуть: трагическая вина заключается не в направлении воли, а в самой воле. Исходя из этой теории, Геббель поневоле должен углублять индивидуальную психологию своих героев и не может довольствоваться обобщающим методом Шиллера; с другой стороны, его должны интересовать, прежде всего, исторические кризисы, переходы из одного общественного состояния в другое. Так, в первой его трагедии „Юдифь“ (1841) безмерному индивидуализму Олоферна протквопоста“ вляется религиозный коллективизм евреев; в „Ироде и Мариамне4 (1850) конфликт состоит в том, что царь Ирод в жене своей, при всей любви к ней, видит не равноправного человека, а лишь собственность, вещь—хотя и очень ценную, т. ф. предвосхищается любимая идея Ибсена; в „Марии Магдалине“ (1844) дается совершенно новый тип мещанской трагедии: коллизия здесь развивается из самых условий буржуазного быта, „страшной замкнутости существования“; герои трагедии гибнут, потому что не могут вырваться из тисков буржуазной морали, давно пережившей себя и ставшей мертвой и мертвящей формой.

Родственной Геббелю натурой является Отто Людвиг (1813—1865), но сила его творчества парализована черезмерной склонностью к рефлексии. В своих „Shakespeare-Studien“ он является горячим поборником реализма, шиллеровской „драме действия“ он противопоставляет свою „драму характера“, характер же представляется ему продуктом среды и исторических условий, правдивое изображение которых должно быть одной из главных забот драматурга. II действительно, в популярнейшей драме Людвига „Der Erbforster“ (1853) re-

рой совершенно сросся с окружающим его лесом, вне которого он не может жить. В исторической драме („Маккавеи1“, 1854) Людвига интересуют не столько факты общечеловеческого значения, которым можно придать символический смысл, сколько единичные, возможные только раз, при совершенно определенных, не повторяющихся условиях.

От политической революции до литературной (1848—1880). Предсказывавшаяся так долго революция 1848 г. не оправдала надежд, которые возлагались на нее. После страшного возбуждения, в 50-х годах наступает неизбежная реакция и в литературе. Все слишком страстное, резкое, смелое отвергается читателями; любимцами массы становятся авторы, не слишком волнующие умы и воображение, умеющие легко и красиво говорить о вещах всем известных, культивирующие со вкусом и тактом традиционные формы: классицизм— но без суровой этики Шиллера; романтизм—но без пугающих гримас Гофмана; реализм—но без жестокой резкости Геббеля. 50-ые и 60-ые годы—время господства так называемой „мюнхенской“ школы поэтов, во главе которой стоят даровитый лирик Эмануэль Гейбель (1815—1884) и изящный рассказчик Пауль Гейзе (род. 1830), блестящий стилист и тонкий наблюдатель великосветской жизни, но с весьма ограниченным кругозором. Культивируют в этом кругу по преимуществу лирику (Боден-штедт, Шак, Гертц и др.), идеалистическую драму (Вильбрандт, Ниссель, Крузе), историческую повесть („Эккегардъ“ ИПеффеля, 1855). Эклектики чистейшей воды, „мюнхенцы“ создали много красивого, изящного, но ничего оригинального, сильного, глубокого,—почему они и их последователи и стали главной мишенью для нападок молодежи 80-х годов.

Мюнхенской школой, однако, не исчерпывается немецкая литература 50-х годов. Не говоря о Геббеле и Людвиге, крупнейшия произведения которых появляются лишь теперь,— в эти же годы выступает ряд выдающихся писателей, творчество которых является лучшим доказательством, что 1848 год прошел в истории немецкого общества не безследно. Эти писатели выступают не сплоченной группой, как мюнхенцы, а идут врозь. Но всех их объединяет реалистический характер творчества, стремление изображать жизнь не подкрашенною идеалистически и не искаженною в угоду тенденции.

1848 год не прошел безследно. Возврат к прошлому был невозможен—ни для правящих, оставшихся как будто победителями, ни для оппозиции, окончательно проснувшейся от своих идеалистических мечтаний. Эти мечтания, однако, тоже не пропали даром. Без них не создалась бы новая Г. И консервативный юнкер Бисмарк, кровью и железом сплотивший империю, сам того не сознавая, а иногда и против воли, продолжал дело либералов 40-х годов. 50-ыф и 60-ые годы—время собирания сил, практического строительства, определения и организации политических партий. Рост промышленности и связанное с ним развитие пролетариата, влияние соседних стран, опередивших Г. в экономическом и социальном отношении, подготовили переворот в общественном миросозерцании, окончательно совершающийся теперь в связи с успехами естественных наук. Открытие закона сохранения энергии Робертом Майером (1842) и Дарвинова теория происхождения видов (1859), казалось, открывали человечеству совершенно новые горизонты. Материя объявляется источником всей органической и духовной жизни, добытые из научных наблюдений и опытов законы—безусловно царящими во всей вселенной. Индивидуализм и субъективизм предшествующого поколения признаются отжившими свой век, миросозерцание нового поколения носит характер детерминистический и социалистический. Апостолы новой веры—Маркс и Фейербах; популярно-научная литература достигает небывалого развития (Карл Фогтг: „KohlerglaubeundWissenschaft“, 1855; .Людвиг Бюхнер: „Kraft und

Stoff“, 1855); проповедь материализма проникает даже в журналы для семейного чтения („Die Garten laube“, осн. в 1853 г.).

Не удовлетворявшиеся материализмом искали утешения в пессимистической философии Шопенгауэра, которая только теперь становится популярной и как нельзя лучше соответствует настроению идеалистов, разочарованных 48-м годом и отчаивающихся в будущем Г. Шопенгауэра в 60-х годах сменяет Эдуард фон-Гартмап со своей „Философией безсознательнаго“ (1869), лучше подходящей к начавшемуся вновь подъему общественных сил.