> Энциклопедический словарь Гранат, страница 149 > Главным моментом военной реформы Карла было установление теснаго взаимодействия между военной службою и землею

Главным моментом военной реформы Карла было установление теснаго взаимодействия между военной службою и землею

Главным моментом военной реформы Карла было установление тесного взаимодействия между военной службою и землей. Не только бенефи-циальная система была урегулирована очень точно в том смысле, что владеет землей лишь тот, кто служит, но и размер повинности был приведен в точную связь с размером .земли. Служил тот, кто владел 4 туфами. Это был средний размер участка среднего землевладельца. Если у землевладельца был участок меньшого размера, то двое, трое, четверо должны были соединяться, чтобы выставить одного воина. Если участок был большой, то владелец его должен был выйти в поле со столькими людьми, во сколько раз количество его гуф превышало средний размер. Новый порядок совершенно игнорировал вопрос, какие элементы сидели на земле: свободные или несвободные. Надзор за исполнением воинской повинности вручается не графу, а крупным местным землевладельцам.

Новый порядок военной службы в связи с теми экономическими переменами, которые произошли между концом YII и началом IX вв., повел к серьезным преобразованиям в социальном укладе. С конца VII в рядом с золотом в хозяйственном обороте появляется серебряная монета, устанавливается, выражаясьсоврем.языком, биметаллизм. Причиною этого явления было, с одной стороны, сокращение обмена в связи с ростом поместного самодовлеющого хозяйства, а с другой—злоупотребления, допускавшиеся королями в чеканке золотых монет. Полноценное золото уходит из оборота, и прибл. с 780 г. золотых монет уже не чеканят. Натурально - хозяйственный порядок берет верх. Поместье, в котором разделение труда, с одной стороны, и созданный иммунитетом помещичий суд, с другой, успели растворить в одну массу литов и крепостных, становится мельницею, которая перемалывает и мелкие свободные элементы, вошедшие. в поместье на титулах патроната и прекарного владения. В этом отношении новый порядок военной службы сыграл большую роль, ибо он подогнал под одну мерку всех, сидевших в поместье людей. Постепенно свободные подпали под помещичий суд, а потом и под повинности, лежавшия на несвободных элементах. Начал складываться однородный класс вилланов. Нет ничего удивительного, что сеньер, оказавшийся во главе такого однородного, жизнеспособного крупного поместья, становится наиболее видным элементом своего округа и начинает заслонять собою графа, королевского чиновника. В деле набора он уже захватывает функции, которые логически должны были бы принадлежать графу. Вообще, с появлением крупных поместий, пользующихся иммунитетом, роль графа становится эфемерной, и Карл только заботится, чтобы графская должность не досталась какому-нибудь крупному местному сеньеру. В некоторой степени граф потерял даже свои судебные функции. С сокращением количества свободных, сотенный суд перестал удовлетворять своему назначению, и Карл ввел новый институт скабинов (между 770 и 780 гг.), заседателей, которые судили уже более самостоятельно и уже большей частью без председательствующого графа. Должность графа сохранила вполне свое значение только как должность маркграфа, губернатора пограничных областей. Всякое же черезвычайное административное поручение выполнялось „государевыми посланцами“ (missi dominici), которые рассыпались по всему пространству монархии с самыми разнообразными, но всегда очень важными миссиями. А для того, чтобы создать орган верховной администрации в центре, Карл реформирует стария мартовские поля. При нем появляются, вместо одного собрания в год, два: одно в мае (а не в марте, ибо ранней весной распутица мешает воинам добраться до столицы); на нем фигурирует войско; это все тот же пережиток веча, и он быстро приходит в упадок. Зато другое, осеннее, оказывается очень жизнеспособным. Осенью собираются только крупные землевладельцы, державшие от короля, графы, епископы, аббаты больших монастырей. Они подготовляли и частью решали важные государственные вопросы, редактировали капитулярии. При преемниках Карла из этого осеннего собрания сложился настоящий королевский совет, нечто в роде английской curia regis. Картина административной организации франкской монархии осталась бы неполной, если бы мы не упомянули роли, которую Карл отводил церкви в общей административной системе. Он очень хорошо помнил, какую помощь оказали его отцу епископы и монастыри, и не побоялся еще больше увеличить права и полномочия церкви, чтобы воспользоваться ея рессурсами для целей администрации. Один из капитуляриев прямо предоставляет епископам право наблюдения за деятельностью графа. В новозавоеванной Саксонии, которую нужно было обратить в христианство, чтобы подчинить окончательно, церкви даются почти неограниченные правомочия, а от покушений она ограждается самым высоким наказанием — смертной казнью. Она получает огромные пожалования землями и рабами, в ея пользу устанавливается десятина, даруется ей право быть убежищем для преступников. Привилегированное положение церкви объясняется не только давлением административной необходимости, но и связями с папством, которому Карлсам оказывает услуги и от которого ждет услуг. Лично для Карла могущество церкви, созданное им, оказалось выгодно, но преемникам его на германском престоле пришлось от этого очень горько.

Когда, при помощи светского и духовного крупного землевладения, Карлу удалось успешно справиться с внешними задачами и установить порядок внутри, ему, естественно, захотелось придать своей власти такую форму, которая являлась бы ярким выражением ея нового содержания. Во внутренних делах это сказывается в том, что приобретает вполне отчетливую форму едва намечавшееся в более ранний период франкской монархии принудительное право короля (Bannrecht), право его пускать в ход административное принуждение в тех или иных случаях жизни. Возмездие за некоторые наиболее тяжкие преступления становится из частного дела делом публичным, заботою административной власти. Государство делает попытку вырваться из сферы частных интересов и подняться над ними. Исходя из высокого представления об единстве своей империи, имея перед глазами пример Рима, Карл всячески старался устроить так, чтобы это единство не оставалось пустым звуком. И отыскивая силу, способную связать воедино отдельные части империи, он выдвинул торговлю. Его усилия насаждать торговлю в государстве, жившем натуральным хозяйством, показывают, с какими неодолимыми затруднениями приходилось бороться энергии и гению великого императора. Он сделал много, но то, что он сделал, было недостаточно: хозяйственные условия оказались сильнее его воли. Он старался восстановить безопасность дорог, уничтожил (гери-стальский капитулярий 779 г.) все незаконные речные заставы, приступил к прорытью канала, соединяющого Рейн с Дунаем, построил на границах военные станции, в которых происходил торг с соседними полукультурными народами, поощрял единственное значительное промышленное гнездо своей империи: фрисландско-фламандский район, где шерстяное производство настолько окрепло, что могло работать на вывоз. Процветание таких городов, ак Турнэ, Мастрихт, Вормс, Майнц,—осталось следом сношений фризов с Рейном. Этого мало; чтобы включить свою империю в цепь мирового обмена, Карл заботился о том, чтобы установить сношения с чужестранными государствами. Он обменивался пышными посольствами с халифом Гарун-аль-Рашидом (797 и 807), причем в отплату за всю ту роскошь, какой культурный восток мог блеснуть перед западом, Карл мог послать „повелителю правоверныхъ“ лошадей да мулов из Испании, охотничьих собак и фризские крашеные сукна. С Византией Карл старался поддерживать постоянные связи и даже с убогим Оффой, одним из мелких королей Британии, заключил нечто в роде элементарного торгового договора.

Ясно, что, при таких взглядах на характер империи, не могли сохраниться старые взгляды на сущность и происхождение влас ш. Германская точка зрения должна была уступить другой,римской. И действительно, идеологи государственной власти при Карле (Алкуин) провозглашают уже ту истину, что императорская власть происходит от Бога и что восстание против нея есть грех. Соответственно этому, меняется титул, вводится новое облачение. Формально это знаменует возвращение к римской императорской идее, и Карл был глубоко последователен, принимая корону императора. Идея империи как нельзя лучше соответствовала задачам его монархии. Ему нужно было отбить напор извне и бросить зерна культуры в наиболее неспокойные из соседних стран. Он это делает под видом христианской миссии в стране варваров. Ему нужна была поддержка духовенства в его административных заботах,—он принимает на себя роль друга и покровителя Св. Престола, роль, которая всегда была одним из украшений римской императорской власти. Как и римские императоры,

он является носителем культурной миссии: его капитулярии столько же законы, сколько проповеди культурнообщественных идеалов. Идеей Рима и римской культурой, словом, Карл хотел укрепить свое государство, крепче вколотить в землю вехи новых национальных, государственных и общественных начал. Почему ему не удалась эта задачае

Именно потому, что под формою империи, под римской видимостью таились—и не только таились, а развивались—германские начала, которые в чистом своем виде были совершенно не приспособлены к обоснованию широкой государственности. Карл уснащал свою власть широковещательными титулами и в то же время дробил ее путем иммунитетов, путем отчуждения ея функций духовным и светским сеньерам. Пока был жив он сам сь его необъятной энергией, с его административным и военным гением, он мог удерживать в равновесии все здание франкской государственности, так хитро построенное. К тому же и крупные сеньеры не успели еще как следует набраться сил. Но стоило скипетру Карла Великого попасть в слабия руки, и государственная власть распалась на куски.

III. Новая империя. Верденский договор 843 г. не был окончательной датой, обособившей Германию от других частей монархии Карла Великого. В нее входили еще по все земли немецкого племени. Многое оставалось во владении Лотаря. Когда последний умер в 855 г., ему наследовали три его сына. Людовик II получил императорский титул и Италию, Карл—Бургундию и Прованс, Лотарь II—северную часть, ту, которая будет названа Лотарингией. Лотарь II умер в 869 г. Оба его дяди накинулись на его владения, чтобы присоединить к себе, но борьба оказалась нерешительной. Лотарингию поделили по Мерзенскому договору: Карл Лысый получил западную часть, Людовик Немецкий— восточную. После смерти Карла, Людовик, сын Людовика Немецкого, отнял у франции и вост. Лотарингию

(880). Теперь все земли чисто-немецкого племени соединились под одной властью. Императорский титул от Людовика II перешел к Карлу Лысому, а после его смерти к болезненному меньшому сыну Людовика Немецкого, Карлу III, который ненадолго (884—887) соединил восточную и западную половины империи. После его смерти на германский королевский престол был возведен Арнульф, герцог Каринтии, незаконный сын старшего сына Людовика Немецкого Карломана. Этот год (887) многие ученые, например, Бруннер (Grundziige, 24—25), считают истинной датой основания немецкого государства. В 896 г. Арнульф был коронован императорскою короною и умер четыре года спустя. Ему наследовал шестилетний сын его Людовик Дитя (900—911), последний отпрыск Каро-лингов. Правление слабого мальчика было тем временем, когда окончательно укрепилась власть в племенных герцогствах, разрушенная Карлом. В Германии было пять таких герцогств. Наиболее сильным из них было саксонское. Территория его занимала весь север Г. за исключением области фризов; Тюрингия подчинилась ему. Саксы еще твердо помнили о тех временах, когда им приходилось защищать свою племенную независимость против сил всей франкской державы. Герцогская власть находилась к началу×в руках потомков герцога Лиудольфа. Внуком Лиудольфа был Генрих, будущий король. Баварское племя, сидевшее на опасном месте, постоянно вынужденное грудью встречать напор с юго-востока, объединилось вокруг своих маркграфов. Один из них, Лиутпольд, основал династию. Во франконии, старой территории хаттов, герцогская власть была предметом кровавого спора между двумя графскими домами Конрадинов и Ба-бенбергеров. Победил первый. Конрад, первый немецкий король не из династии Каролингов, был герцогом Франконии. В Швабии герцогская власть не была племенной, как в Саксонии. Ее основали два брата Бертольд и Эпхангер, королевские посланцы в Швабии, предки Цэрингенского дома. Наконец, в Лотарингии после долгой распри между местными феодалами герцогская власть досталась графу Регинару. Но сн, добившись цели, сделался вассалом французского короля.

То, что страна распадалась на такие крупные племенные единицы, было, конечно, слабой стороной немецкого политического развития. В этом отношении судьба Г. была аналогична с судьбою франции, где феодализм в политическом отношении привел к такому же дроблению. Различие было в том, что в Г. было отчетливее выражено племенное начало. Усиление герцогской власти привело к тому, что король, стоящий над герцогствами в силу одного только своего титула, сделался невозможен. Когда умер последний немецкий ка-ролинг, передача немецкой короны кому-нибудь из потомков Лотаря или Карла Лысого оказалась немыслимой. Для этого нужно было бы предварительно сокрушить власть племенных герцогов,—задача, которая в начале×в оказалась бы непосильной даже для Карла Великого. Таким образом, королевская корона должна была быть вручена кому-нибудь из герцогов. Самым сильным кандидатом был Генрих саксонский, но влияние духовенства решило дело в пользу Конрада франконского. Нем. духовенству было важно, чтобы королем был тот герцог, во владениях которого находились самия древния немецкие епископства: Кельн, Майнц, Трир. И когда Конрад I (911—918) стал королем, церковь поддерживала его самым энергичным образом (постановления Альтгеймского собора 916 г., грозившия карами за нарушение присяги королю). Но все было напрасно. Царствовать, имея против себя могущественную Саксонию, было нельзя. Умирая, Конрад понял это и советовал брату добровольно уступить Генриху. Царствование Генриха I Птицелова (919—936) положило первия прочные основы немецкой государственности: одинаково и в области внешней, и в области внутренней политики.

Во внешних делах его задача ] была нелегкая. С самого момента ] смерти Карла Великого его империя подвергалась нападениям со всех сторон. Сарацины из Африки нападали на Италию, а из Испании пытались прорваться в южную Францию. Норманы с севера и с запада проникали всюду, где только были достаточно удобные устья рек. С востока напирали славяне, которые постепенно прорывали линию Эльбы и прочно оседали в нынешней Моравии. С юго-востока шли авары. Для Г. сарацины не были страшны. Да и норманы, получившие несколько раз хороший отпор от фризов и саксонцев, не так тревожили немецкие берега. Тем опаснее были славяне, и не столько мелкие племена, осевшия по эту сторону Эльбы, сколько моравы, основавшие могущественную державу при Святополке. Около 880 г. царство Святополка находилось в апогее, и моравский князь уже бросал взоры в сторону Г. Но судьба хранила ее. С юго-востока пришли мадьяры, покорили аваров и разрушили моравскую державу. Перед Генрихом оставались два врага: эльбские славяне и мадьяры. Вторжения мадьяр не прекращались почти все время его царствования. Чтобы успешно сопротивляться их стремительному налету, Генрих создал тяжеловооруженную конницу и по юго-восточной границе настроил ряд бургов, укрепленных городков, куда население могло бы укрываться в случае опасности. В 933 г. мадьяры были разбиты в Тюрингии. С этих пор их набеги теряют свой серьезный характер. Борьба с эльбскими славянами тянулась с 918 по 933 г. У них был отнят город Бранденбург, они отброшены за Эльбу. Чтобы сделать невозможным новое вторжение, были построены города, в том числе Мейссен и Магдебург. Но занимаясь востоком, Генрих не забывал ни севера, ни запада. На севере он восстановил датскую марку, на западе вернул Лотарингию.

Во внутренних делах Генриху| прежде всего пришлось считаться с и тремя другими герцогами и с духо-

! венством. С герцогами он поладил | легко. Эбергард франконский, брат Конрада, был ему другом. С Бурк-гардтом швабским столковаться ничего не стоило. К тому же Буркгардт скоро умер, и Генрих отдал Швабию Герману, племяннику Эбергарда. Следовательно, и с этой стороны он был спокоен. Труднее было с Ар-нульфом баварским, сыном Лиут-польда. За ним пришлось оставить довольно много прав и привилегий. Зато Арнульф верно помогал Генриху в его борьбе с мадьярами и славянами. Но особенно трудно было столковаться с церковью. После смерти Карла Вел. духовенство привыкло играть руководящую роль. Ахенский капитулярий 819 года содержал целую систему законов, освобождавших церковь от опеки государства (неприкосновенность церк. земель,свобода в выборе епископов, неподчинение священников светскому суду и проч.). На Парижском соборе 828 г. было высказано мнение, что церковь стоит выше государства, и если оно не было подтверждено Вормским капитулярием 829 г., то только потому, что молодая жена Людовика, Юдифь, заставила его порвать с церковью. Тогда церковь дала императору почувствовать свою силу, став на сторону его старших сыновей. Таково было последствие — вполне естественное—политики Карла. На немецкой почве церковь не могла сохранить все своф влияние: оно парализовалось влиянием герцогов. Поэтому церковь с самого начала в противовес герцогскому партикуляризму ведет политику единства. Во имя этой политики она в 911 г. отрицательно отнеслась к кандидатуре Генриха, выдвинула Конрада и потом оберегала его. Генрих не забыл этого и, вступив на престол, решил бороться с церковью и подчинить ее себе. Его внешняя политика давала ему достаточно прочную опору для этого. Он отказался принять помазание от Майнцского архиепископа, уступил герцогу Буркгардту швабскому право распо-| ряжаться епископскими местами, а I когда церковь достаточно почувство-| вала его силу, он переменил гневна милость и стал осыпать ее благодеяниями. Этим была подготовлена широкая политика Оттона I.

Оттон (936—973) должен был систематически приняться за выполнение той задачи, которую в сущности только наметил его отец: за создание государственного единства Г. Вопрос о герцогствах продолжал стоять во всей своей остроте, и пар-тикуляристские тенденции отдельных герцогств то и дело напоминали о себе более или менее серьезными вспышками восстаний. Оттон пробовал бороться с партикуляризмом герцогств путем устранения местных династий. В Швабии, Баварии, Лотарингии он посадил своих ближайших родственников. Франконию он взял себе. Это не принесло радикального исцеления от зол партикуляризма, но это было принципиально очень важным шагом. Герцогская власть снова сделалась должностью и перестала быть органически связанным с племенем, национальноплеменным учреждением. Король мог действовать на племя успешнее, ибо стало легче воздействовать на его главу. А государственное единство властно требовалось условиями внешней политики. Силами Саксонии, хотя бы соединенной с Франконией, Оттон не мог управиться с теми затруднениями, которые создавались движениями эльбских славян, набегами мадьяр, соседством датчан. Но только после тяжелых кризисов, после кровавой борьбы удалось Оттону добиться этого единства. Сын, брат, зять, став герцогами Швабии, Баварии и Лотарингии, немедленно прониклись местными тенденциями и, когда вспыхивало восстание, становились не на сторону Оттона, а во главе восставших герцогств. Возстание 954 года едва не сделалось роковым для короля, но оно было и последним, которое представляло опасность. У Оттона оказались средства, чтобы стать лицом к лицу с внешними врагами. Славяне не только были отбиты от Эльбы. Их земли между Эльбой, Одером и Заалой были завоеваны; в них началась колонизация. Мадьяры в 955 году потерпели такое поражение при Лехфельде, что раз навсегда оставили в покое Германию. С датчанами, с францией было достигнуто примирение. Но Оттон понимал, что племенной партикуляризм не подавлен окончательно, а только заглушен. И он начал думать о том, чтобы найти силу, способную ему противодействовать. Такая сила в той стадии социально-экономического развития, в которой находилась Г. в середине×в., была одна—церковь. Только церковь была независима от герцогской власти и до известной степени одушевлена интересами, ей противоположными. Поэтому Оттон с самого начала оставлял назначение на епископские кафедры во всех герцогствах в своих руках и никогда не отступался от этого своего права. Он назначал всюду своих родственников, которые в епископском облачении были более верными слугами его, чем с мечом племенного герцогства в руках. Привилегии, дарованные им теперь церкви, знаменития Оттонов-ские привилегии, знаменуют важный момент в истории администрации Г. Графы сделались к этому времени чисто-феодальными сеньерами, которые всеми силами старались и кое-где успевали превратить свой должностной бенефиций в наследственный лен. Их стремления к самостоятельности кажутся Оттону опасными, и он отбирает у них административную и судебную власть. Ее, судебную власть государства, и получают епископы. Это — не иммунитет, не устранение и не замена его. Иммунитет—сам по себе. Полученный епископами раньше, он остается в полной силе. Но иммунитет дает право только на вотчинный суд, в то время как новия привилегии—на государственный суд, т. е. суд не только над людьми, принадлежащими к поместью, а над всеми вообще, свободными и несвободными, элементами, живущими в округе. Так появляются нивые судебно-административные округа вместо прежних графств. Границы новых округов обыкновенно не велики:, оне охватывают город, в котором помещается резиденцияепископа, с прилегающими окрестностями. Для Г. не сохранилось более точного определения. Для Италии у нас есть и цифры: там эти территории достигали до 10 кв. кил. Таким образом, церковь сделалась активным органом суда и управления. Это было могущественное, очень действительное, но и очень опасное орудие управления. Немецкая церковь этим путем сплачивалась и складывалась постепенно тоже в самостоятельную силу. И Оттон вовсе не склонен был закрывать глаза на эту опасность. Наоборот, именно для того, чтобы парализовать ее, он решил подчинить себе ту силу, которая командовала над немецкой церковью, — папство. Таков главный источник его итальянской политики. Были и другие: соперничество из-за бургундского наследства с королем Италии Беренгаром Иврейским и проч. Нужен был только удобный момент, чтобы заставить папу обратиться за помощью к северному королю. Такой случай представился очень скоро. В 961 году, теснимый Беренгаром и римскими нобилями, папа Иоанн XII взмолился к Оттону о заступничестве. Оттон пришел с войском в Рим и был коронован императором. Добившись этой формальной победы, Оттон должен был сделать следующий шаг: утвердить свою власть над папой. Воспользовавшись тем, что против ИоннаХИИ, распутного юноши, выдвигались грозные обвинения, он сместил его и на его место поставил свою креатуру.

Итальянская политика привела империю в столкновение с такими держава-ми, которые также стояли в стороне от путей ея политического развития, Византией и арабами. Эта задача уже выпала на долю сына Оттона, Оттона II (973—983), который женился на византийской принцессе и впервые двинул немецкие дружины на юг Италии, чтобы победою над арабами утвердить свою римскую корону. Но Оттон не забывал, что цель итальянской политики, как понимал еф его отец, все-таки немецкие дела, все-таки упрочение королевской власти в

Г. Он еще энергичнее, чем Оттон I, продолжал борьбу с партикуляризмом племенных княжеств, разбил Баварию на три части, Лотарингию на две, настойчиво продвигал на ряду с герцогами своих, королевских, пфаль ц-графов, для контроля над финансами герцогства. Но преждевременная смерть не дала этому богато одаренному правителю достигнуть сколько-нибудь определенных результатов. После его смерти императором остался трехлетний Оттон III (983—1002), и сразу почувствовалось, каким благодеянием была для Г. королевская власть. Партикуляристские тенденции пробудились с новой силою. Бавария к 989 г. вновь собралась в прежнем объёме, славяне восстали, и саксы, предоставленные самим себе, едва отстояли от них эльбскую границу. Заэльбские завоевания пошли прахом, плоды культурной и колонизаторской работы трех поколений были погублены. И когда юный император взял в свои руки бразды правления, оказалось, что национальные интересы Г. чужды его душе. Оттон III был воспитан монахами, принадлежащими к клюнийскому движению (смотрите), которые стремились возродить погрязшую в скверне церковь. Один из ближайших друзей Оттона, Герберт Орильякский, будущий папа Сильвестр II, был ярым сторонником этого движения. Оттон вырос мистиком. В душе его жил культ вселенской церкви, культ Рима. Его императорская корона была дорога ему тем, что давала ему владычество над вечным городом, предметом его болезненной страсти. О той связи, которую в сознании его отца и деда римская корона имела с Г., Оттон не думал. Немцев он считал варварами. Это был наименее национальный из немецких королей до фридриха II. Германией правили епископы, и, конечно, не им было справиться с теми тяжелыми задачами, которые выдвигала современность. Когда Оттон умер, немцы оплакивали его очень сдержанно. Так как потомство Оттона I угасло вместе с его внуком, то престолом завладел герцог баварский Генрих, внук Генриха, младшего сына Генриха Птицелова. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить признать себя королем Г. Герцогства с Саксонией во главе и крупные бароны: маркграфы, графы, заставляли его покупать их согласие дорогой ценою: герцогства начали чувствовать себя более независимыми; крупные ленники стали устанавливать принцип наследственности; были положены первия основы территориального верховенства епископов; король вынужден был отныне созывать сеймы главных феодальных владетелей, которые положили начало более правильной законодательной деятельности в государстве, раньше почти совершенно отсутствовавшей— она поглощалась целиком административными распоряжениями короля. Итальянские дела далеко не были у него центром внимания, как у Оттона II и особенно у Оттона III. Он совсем не мечтал о восстановлении римской универсальной монархии. Широковещательную легенду государственной печати, сочиненную Оттоном III: „Renovatio imperii Romani“,— он заменил более скромной: „Егпеи-erung des Frankenreiches“. Генрих не добивался венчания папой: папа сам вызвал его для венчания. Ходил он в Италию только, когда была крайняя необходимость, оставался там скорее меньше, чем больше того, что было нужно, предпочитал сидеть дома, где у него было дела очень много. Внешние враги попрежне-му напирали с востока и с севера. Болеслав Храбрый польский заставил его поступиться кое-чем. Саксов он вынужден был покинуть почти без помощи в их борьбе с эльбскими славянами. Отыскивая точку опоры среди стольких затруднений, Генрих обратил внимание на мелкое рыцарство. Он решил ему покровительствовать, чтобы помочь ему усилиться. Но оно было еще немногочисленно и политического значения иметь пе могло. Идеей Генриха воспользовались его преемники, салические императоры, которым пришлось действовать уже в несколько иной социальной обстановке.

IV. Новые классы в эпоху перехода к денежному хозяйству. В последнийпериод каролингского господства и в первый период немецкого королевства натуральное хозяйство царило безраздельно. Основной хозяйственной ячейкой, вокруг которой и внутри которой совершался хозяйственный процесс, продолжало оставаться крупное поместье. На ряду с ним еще остаются общины свободных землевладельцев—в Г. их больше, чем в других странах,—но оне становятся все менее многочисленными. С одной стороны, им трудно защищаться от захватов крупного духовного или светского помещика, с другой— в среде самой марки все больше и больше развивается индивидуалистическая тенденция: отдельные члены марки требуют выдела из общины; сначала это не представляется опасным для существования самой марки, но тенденция все усиливается, и в ХИП в начинаются полные разделы общинных земель. Причиной является здесь прежде всего земельная теснота. Расчистка лесных площадей, прежде свободное право каждого, сделалась сначала королевской регалией, а с XI в стала привилегией помещиков. Старому немецкому земельному раздолью пришел конец. Сокращение хозяйственной земельной площади, сравнительно с цифрою населения, шло в строгой последовательности от более культурных областей к более отсталым: раньше всего оно стало чувствоваться на Рейне, в Швабии и Франконии, потом в Саксонии, еще позже в Баварии, Тироле, Штирии. Цены на землю поднимались; в промежуток между IX и XII вв. в передовых областях оне выросли в двенадцать раз, к концу XIII в.— еще на 40%. Нет ничего удивительного, что роль крупного поместья в общественном быту становилась все больше. В XI—XII вв. между крупными поместьями была поделена слишком половина всей территории страны, причем поместья в 3.000 моргенов считались мелкими, в 9.000—18.000 морг. обычным размером церковных поместий, а в 30.000—60.000 не слишком редким исключением. Из этих поместий пошла социальная эволюция переходного времени.

Чтобы сколько-нибудь правильно организовать хозяйство на этих необъятных латифундиях, помещик должен был разбить их на более мелкие участки. Во главе таких участков, заселенныхъкрепостньими людьми и обнимающих несколько наделов (гуф), помещик ставил управителя (Meier), выбранного из той же крепостной массы. Сначала этот управитель заве-дывал только хозяйственными делами, собирал оброк, гонял на барщины, руководил расчисткой лесов под пашни, когда в поместье оказывался излишек рабочих рук, и проч. Потом его обязанности стали расширяться. Ему пришлось организовывать доставку продуктов к замку помещика,создавать осведомительную службу, то есть следить за выполнением крепостными подводной и верховой повинности. Казалось, что поместье процветает и будет процветать при той организации, которую оно получило в период натурального хозяйства. Но в самой основе поместного землевладения лежала та причина, которая привела к его разложению. Землевладение не было в VIII—X вв. хозяйственным институтом. Земля давала власть и положение в обществе. Поэтому сильный человек стремился захватить как можно больше земли, но господство натурального хозяйства приводило к тому, что он не был заинтересован в интенсивной эксплуатации поместья: продуктам его не было сбыта. У него не было побудительной причины очень выжимать оброк и барщину из крестьян и стремиться ухудшить их юридическое положение. Как всегда в этих случаях, положение крепостных сделалось лучше. В этом отношении им особенно помогла организация вокруг усадеб барщинных дворов, управляемых мейерами. В них стали постепенно развиваться автономные начала; в каждом барщинном дворе стал складываться особый суд из приписанных к нему крестьян под председательством мейера. А самое главное, выработался тот основной принцип, что крестьянина нельзя отчуждать без участка, на котором он сидит. Практика таких отчуждений еще существовала в первой половине×в., но к началу XI она исчезла. Личная зависимость крестьянина от помещика стала ограничиваться известной пошлиной с наследства; хозяйственная же постепенно начала кристаллизоваться в повинности, строго определенные. Крестьянин отбывал барщину, платил оброк, не имел права передвижения, но все это уже не носило беспорядочного и произвольного характера, как раньше.Что касается величины оброка, то он был установлен в IX, частью×в., и тогда приблизительно был равен арендной плате за участок по тогдашним ценамъназемлю. Но цены,как мы знаем,поднялись, а оброк не увеличился. Помещик, таким образом, не получал даже полностью ренты на свою землю. Это обстоятельство побудило большинство немецких помещиков в более культурных областях, начиная с середины XII в., установить новия условия оброка. Они сохранили за собою право поднимать оброк, и зато согласились ограничить одним этим оброком (или почти одним этим оброком) все крестьянские повинности. Что касается мейеров, то наиболее предприимчивые из них успели присоединить к своему барщинному двору соседние наделы, расчищенные за счет помещика лесные участки, и мало-по-малу оказались в обладании двойной или тройной площадью против первоначального участка. Управительские отношения к помещику они стремились всячески изменить в договорные, откупные, арендные. Потом мало-по-малу из этих отношений выросли ленные, предполагающия полное превращение прежнего крепостного старосты в свободного мелкого землевладельца. Таков, между прочим, один из корней, из которых выросли рыцарские поместья (на севере, гл. обр. в Саксонии).

Доход помещика, таким образом, раздробился. Твердая плата, которую он получал теперь от прежнего мейера—если он не успел еще сделаться рыцарем, который платил, конечно, службою—и прежнего крепостного, представляла собою только земельную ренту; предпринимательская прибыль, которая раньшетоже шла ему, была теперь долей других. Это разделение началось уже с первой половины XI века.

Но этим не закончилась дифференциация в среде крупного поместья. В нем народился еще один новый класс, министериалов. Когда вассалы крупного помещика, свободные люди, составлявшие его свиту на войне и помогавшие ему управлять из центра поместьем, разошлись по своим ленам и оторвались от замка,—для того, чтобы восполнить этот пробел, помещик привлек к замку тех же крепостных, которые специализировались на личной службе помещику. Им поручались иногда места мейеров, они служили в военных отрядах, помогали ему управлять поместьем. В награду за свою службу, особенно за военную, эти дворовые люди, не имеющие своего участка, начинают требовать награды той монетой, которая одна в ходу в эпоху натурального хозяйства, землею. Им нельзя уже дать крестьянского участка, потому что военная служба в свите крупного помещика наложила на них печать благородства. Им нельзя дать и лена, ибо они все-таки вышли из крепостной массы. Поэтому их наделяют специальным леном (Dienstle-hen), юридически не равным обычному лену. Помещики, нуждающиеся в военных отрядах, делают это довольно охотно, ибо отряды из министериалов обходятся им все-таки значительно дешевле, чем если бы их пришлось составлять из свободных вассалов, а кроме того министе-риальские ленные отношения—тут сказывалось несвободное происхождение министериалов—не могли быть разорваны без согласия сеньера, как это было в обычных вассальных отношениях. Сеньеры очень дорожили, конечно, этим своим правом и очень энергично противились полному выходу министериалов на свободу. Они осыпали их всевозможными милостями, охотно снабжали платьем и оружием, охотно держали их в замке. Чисто материальные выгоды, связанные с положением министериалов, были настолько велики, что уже с середины XIIв. наблюдается массовый переходъ!

свободных людей в министериалы. Это особенно заметно в Саксонии и Тюрингии, где параллельно с усиливающимся уходом крестьян в города и за Эльбу (смотрите ниже, гл. VII) экономическое положение свободных аллодиальных владельцев становилось все хуже и хуже. В восточной Саксонии в министериалы перешла большая часть местных „свободных господъ“. Но, вступая в ряды министериалов, они не порывали связи с своим родовым поместьем и не теряли права судиться и быть заседателями (шеффенами) в графском суде. Так среди министериалов образовался особый класс „Schoffenbar-игеие“. Сначала он представлял собою высший слой среди них, но постепенно права прежних свободных сделались достоянием и прежних несвободных министериалов. Поэтому уже в XII в их постепенно начинают причислять к благородному сословию. При Гогенштауфенах мини-стериальский Dienstlehen постепенно становится наследственным, и разница между ним и полным леном постепенно сглаживается. Министериали-тет — главный источник позднейшого свободного рыцарства.

Нужно, однако, иметь в виду, что параллельно некоторому внутреннему разложению поместья, вызванному хозяйственными причинами, оно продолжало и расти. Росло оно в двух отношениях: во-первых, количественно, продолжая притягивать к себе свободные еще элементы, а во-вторых, политически, ближе и ближе подходя к своей естественной цели, к превращению в княжество, обладающее суверенитетом.

Расширение поместья шло двумя путями. Марки редко представляли однородные в социальном отношении коллективы. Чаще всего состав их был смешанный: на ряду со свободными туфами в ней были и помещичьи, причем последния были лучше снабжены инвентарем и лучше обработаны. Мало-по-малу помещик приобретал влияние и над всей маркой. Он один имел право расчистки лесов под пашню, у него было больше средств, когда требовалось улучшить альменду,

поправить дороги и проч. Свободные члены общины пользовались иногда его .услугами и мало - по - малу попадали в зависимое положение. К XII в помещик уже получает оброк со своих свободных прежде общин. Только на периферии: в Фрисландии, Гольштейне, Швейцарии, Тироле, свободные общины сохранили свою самостоятельность.

Другим путем был опять - таки патронат. Причины, побуждавшия свободных людей отдаваться под покровительство сильных, продолжают существовать и в×веке. Это—тяготы военной службы и судебные повинности, увеличение штрафов, подкупность судей, свирепствующих против жизни и имущества слабого и проч. Правда, начиная с×в формы передачи под патронат меняются. Свободные люди обыкновенно выговаривают то условие, что они отдаются лично за известный натуральный оброк, что земля их не участвует в договоре, как будто ея и не было. Это одна форма. Другая та, к которой прибегают так называемым homines advocaticii. Они обещают помещику или его фогту взамен покровительства только такие повинности, которые они несли раньше по отношению к публичной власти, к графу. Само собою разумеется, что этот порядок продержался недолго.Свободные, патронируемые помещиком, встретились с крепостными, почти превратившимися в свободных арендаторов. Фактическая близость в их положении мало-по-малу привела и к юридическому уравнению. В 1282 г. был издан закон, причисляющий homines ad vocaticii( Vogtlu ate) къпоместью. Повторилась та же история, что и в IX в., когда из свободных крестьян, литов и рабов создалось однородное крепостное население. Но в XII и XIII вв. положение подданных помещика было несравненно лучше, чем в IX в положение крепостных. Ибо по мере того, как помещик захватывал одну за другой частицы суверенитета, крестьяне его переходили в положение подданных на публичном праве, подданных государя. РИ все-таки, несмотря ни на что, еще в XIII веке по всему пространству империи мы встречаемаллодиальных собственников, которые „держат свою землю леном от солнца“. В этом отношении немецкий феодализм был очень далек отъклассического северо-французского типа с его требованием: nulle terre sans seigneur, то есть, что всякая земля должна признаваться леном, который владелец ея держит от кого-нибудь. В Г. осталось больше социальной свободы, чем во франции.

И в другом отношении немецкий феодализм не был похож на французский: от короля в Г. держали только крупные бароны, лены которых по своему происхождению были должностными ленами: герцоги, королевские посланцы, графы, то есть непосредственные имперские чины. Поэтому, например, в то время, как наследственность мелких ленов установилась уже при Конраде II, наследственность королевских ленов была признана едва при Генрихе IV. Да и то долго еще не исчез окончательно тот правовой принцип, который уполномочивал короля отбирать лен после смерти вассаиа. Короли боялисьсвоихъкрунныхъвассаловъитой тенденции, которой все больше и больше проникалась политика князей: стать между королем и остальными группами населения, добиться того, чтобы король иерархически имел дело только с ними и только через них, чтобы он не мог получать непосредственно в свое распоряжение военную силу. С великим трудом удалось императорам разрушить эту тенденцию и установить именно в военном деле непосредственное соприкосновение со свободными элементами. Это так называемым свободные господа, freie Неитеп (liberi или просто barones), в число которых вошли остатки старой родовой знати (в Саксонии), аллодиальные владельцы, сумевшие путем расчистки увеличить свои поместья и упрочить за собою самостоятельное положение в войске. Вообще, интересы военного дела не остались без влияния, если не на социальный в широком смысле, то по крайней мере на сословный уклад. Т. наз. Heerschild, положение о порядке в бою, выдвигал на первый план высшую знать, второе место отдавалсвободным господам, третье мини-стериалам, четвертое мелким рыцарям. Тут социальный удельный вес сказывался в ценности каждого представителя феодального мира Г., как боевой единицы.

Что касается высшей знати, то в среде ея произошли большия перемены между×в и концом ХП. При установлении немецкого королевства и в первое время его существования не было различия в ранге между представителями высшого слоя знати: герцогами, маркграфами, пфальцграфами, графами, бургграфами, епископами, аббатами и аббатиссами имперских монастырей. Хотя граф и бургграф и были подчинены герцогам, но силою королевской инвеституры они считались равными по знатности. Но в конце XI и в первую половину XII вв. произошли перемены: большинство

Графов и все бургграфы утратили связь с королем и стали получать свои земли в лен от герцогов. Это неизбежно разбило высшую знать на две группы: княжескую и некняжескую. В первую категорию вошли: герцоги Баварии, Саксонии, Швабии, Лотарингии, Брабанта, Австрии, Богемии, Каринтии, Штирии, пфальцграф Рейнский, Саксонский, маркграф Бранденбургский, Мейссенский и Лужицкий, ландграф Тюрингии, граф Ангальтский, всего 16 светских князей и около 50 архиепископов, епископов, аббатов и аббатисс.

Во владениях этих князей и начал складываться территориальный суверенитет (Landeshoheit), система настоящей государственной организации с увенчивающей ее верховной властью. Зачатки ея были еще в старом иммунитете. Вокруг этой первоначальной привилегии, имевшей столько же судебный, сколько и фискальный характер, стали накопляться и другия права, каждое из которых добровольно или невольно отчуждалось королевской властью от его собственных прерогатив. В IX и×веке князья уже пользовались правом чеканки монет; с ростом торговли въXII и XIII вв. они захватили рыночную регалию, право взимания таможенных пошлин, право давать конвой, заменявшее в некотором роде государственную полицию. Так как все эти привилегии имели хозяйственный характер, были связаны с доходами, то отчуждение их беспощадно уничтожало все возможности сколько-нибудь устойчивой финансовой организации самого королевства. Зато оно позволяло князьям устроить свое собственное государственное хозяйство и завести свою администрацию. В XII в мы имеем, таким образом, зародыши будущих княжеств.

Разслоением общества в рамках феодального мира не ограничивалась социальная эволюция. Экономические условия продолжали разлагать прежнюю однородную массу, и из нея выделялись совершенно новые классы. Силою, разлагавшей феодальное общество, была торговля. Попытки Карла Великого поднять торговлю в IX веке не могли привести к прочным результатам, особенно относительно внутренних частей Г., нетронутых римской культурой. Все или почти все начатки погибли в период, следовавший за смертью Карла. Именно в это время, когда автономное, самодовлеющее поместье стало центром хозяйственной жизни, торговля утратила всякое экономическое значение и сделалась служанкой роскоши в еще большей мере, чем в предыдущий период. Торговля Г., очень незначительная, сосредоточивалась в IX и×вв. в следующих направлениях. Фламандцы из Брюгге и фризы из Тиля приезжали на Рейн менять свои сукна на вино и хлеб. Немцы из тех же рейнских городов переваливали через Альпы по рейнским проходам (Lukmanier, Julier, Sep timer) и появлялись на ярмарках в Павии и Ферраре, где встречались с венецианскими купцами, привозившими восточные товары. Наконец, изредка немецкие купцы ездили в Константинополь через Киев. Торговля эта была преимущественно внешнего характера. Рейн служил даже транзитной артерией для английскихътоваровъ(металлы), идущих в Италию. Торговля предметами первой необходимости была в зародыше; хлебная была ничтожна, ибо иначе невозможно было бы обяснить с убийственной правильностью повторяющияся голодовки. Из рынков был известен только один вид—ярмарки: не было ни еженедельного, ни тем более ежедневного. Объяснялось все это тем, что поместье стояло в стороне от торговли. Оно в ней не нуждалось, не нуждалось настолько, что некоторые общины запрещали своим членам обмениваться продуктами с соседними общинами и вообще преследовали всякую торговую деятельность. Поместье приобщалось к торговле только одним способом: когда странствующий купец заезжал в него со своими повозками. Настоящая торговля, в круг которой было вовлечено и поместье, началась в Г. не раньше середины XI века и окрепла не раньше середины следующого. Обусловливался рост торговли и внутренними и внешними причинами. С одной стороны, между поместьями начиналась новая группировка по природным условиям. Люди соображали тут и там, что земля у них особенная и для хлебопашества мало подходящая: так у фризов и у фламандцев она отлично годилась для овцеводства, в некоторых землях по Рейну и по Мозелю — для виноделия, в горных поместьях сама собою напрашивалась разработка руды, близ соляных озер появлялись солеварни. Хлебопашество в этих случаях забрасывалось, ибо земля была не годна, да и по существу оно было не выгодно. Но раз столько поместий не добывали хлеба или добывали его недостаточно, они должны были знать, где его можно получить, где можно было на него обменять продукты своих поместий. Так появляется хлебный рынок. Первоначально он ютился под стенами бурга или монастыря, в центре обслуживаемой им системы поместий. Параллельно внутренним причинам действовали внешния. Крестовые походы (смотрите) показали Европе дорогу в левантские порты, к самому источнику дорогих восточных товаров. Они хлынули в Европу в невиданных прежде количествах, по неслыханно низким, сравнительно с прежними,

ценам, подняли и расширили потребности, увеличили вкус к роскоши, сделали ее более доступной. Предложение левантских товаров сделалось настолько обычно, что и для них рынок сделался необходимостью. Ярмарки начали становиться более частыми. Г. сделалась крупной потребительницей этих товаров. Ея рынки усилили итальянский транзит, открыли новые проходы в Альпах. С другой стороны, рост потребностей создал мало-по-малу и туземную промышленность. Но в рассматриваемое время она делала только первые шаги.

Какова же социальная природа торгующих людейе В Г. привыкли уже издавна, с того времени, как стали появляться на Рейне фризские купцы,— что купец человек свободный. Фрисландия вообще была одной из тех окраин, где свобода даже в крестьянстве держалась очень долго, а купец, бывший морской разбойник, почти никогда не принадлежал там к крестьянству. Кроме того, не трудно было видеть, что крепостное состояние не давало необходимой для торговых экскурсий самостоятельности: человек не мог располагать собою в зависимости от условий, над ним была чужая воля, он не имел свободы передвижения. Так, в передовых областях Г. должен был мало-помалу установиться взгляд, что купец вообще—человек свободный. Правда, были в больших поместиях люди, приставленные к своегородаторговле; это те, которые заведывали обменом продуктов между разными частями большого поместья. Но их было немного, они сословия не образовали, купцами их никто не считал. Когда же появились признаки хозяйственного переворота, созданные внутренними и внешними условиями, социальная эволюция купечества пошла быстрее. Несвободный торговец, при тех требованиях, которые предъявляла человеку торговля, стал явлением ненормальным. Между тем, свободных элементов, способных и готовых отдаться торговле, было не так много. А запрос на них был большой. Оставалось одно: что необходимые элементы будут опять-таки вырваны

1б13

из недр поместья. Крестьяне, привыкшие быть посредниками в обмене между разными частями поместья, начинают выкупать свои повинности тем или иным способом и получают возможность свободно отдаться занимающей их деятельности. Прежде других это происходит в нехлебопашеских поместьях Г., а потом и в хлебопашеских. Так появились зачатки особого купеческого сословия, первого сословия после духовного, которое было объединено исключительно профессией. Но чтобы яснее понять его роль, нам нужно бросить взгляд еще на один важный социальный процесс этого периода: возникновение и первоначальный рост городов.

Мы знаем, что римских городов в Г. было немного. Они были расположены исключительно по границе. Внутри страны города начали появляться позднее. Так как во франкскую эпоху основная хозяйственная тенден“ ция времени гнала людей в село, то и существовавшие по Рейну и Дунаю города были заброшены; многие из них пришли в упадок. Впервые стало увеличиваться число городов при Карле Вел., который создал новия епископии; так как постановления соборов требовали, чтобы епископская резиденция была непременно городом, то учреждение епископии сейчас же возводило любое поселение в ранг города. Его обводили валом, под защиту которого стекалось окрестное население; земельные пожертвования королей и частных лиц накопляли в руках епископов земли, и город был спасен от упадка. Потом явилось новое условие, увеличившее количество городов еще больше: необходимость защиты от нашествия варваров. В Г. это последнее условие было настолько преобладающим, что слово burg, обозначающее укрепленное поселение, долгое время было родовым понятием: в немецких текстах IX и особ.×вв. бургами называются Иерусалим, Вифлеем и всякие вообще города. Чтобы остановить напор славян и мадьяр и дать хотя бы некоторую защиту населению, подвергшемуся нашествию кочевников, Генрих I, как мызнаем, построил по восточной и юго-восточной границе целый ряд таких бургов. Место для них выбиралось обыкновенно там, где было значительное село или усадьба какого - нибудь сеньера. Укрепления могли быть самия элементарныя: вал, усаженный толстым деревянным частоколом, впереди его глубокий ров, и бург был готов. Из таких бургов многие выросли очень быстро: Магдебург, ставший епископской резиденцией, Мейссен, сделавшийся резиденцией маркграфа. Своим бургам Генрих дал своеобразную организацию. Он приказал, чтобы из окрестных крестьян каждый девятый человек обслуживал бург (agrarii milites) и приготовлял на случай опасности все необходимое и для других. За это остальные восемь должны были работать и на долю девятого. При Оттоне I постройка бургов продолжалась. Потом появление в городах епископских резиденций и другия благоприятные условия создавали им процветание. Но само собою разумеется, что до тех пор, пока условия обороны (при нашествиях кочевников и в феодальных усобицах) оставались главным стимулом для появления городов, количество их не могло быть значительным. Оно сразу стало делаться больше, когда хозяйственный переворот увеличил торговлю и вызвал требование на рынки. Как появляется рынокъе Право воздвигать рынки не было королевской регалией с самого начала. Оно сделалось ей лишь при последних Каролингах. Но когда в XII в торговля получила такое огромное значение среди факторов социального процесса, стеснения, связанные с необходимостью испрашивать при основании рынка разрешение короля, должны были пасть, и феодальные владетели стали основывать рынки по собственному почину. При саксонских и салических императорах грамоты, дарующия рыночную и таможенную привилегию, еще очень многочисленны. При Гогенштауфенах их становится меньше, а потом оне совсем исчезают. Рынок—вещь очень выгодная для епископов и светских сеньеров, во владениях которых онпоявляется, потому что он приносит большие доходы в виде таможенных сборов. Поэтому, когда к духовному или светскому сеньеру обращались за разрешением основать рынок, он никогда не отказывал. Наоборот, сеньоры по собственному почину основали много рынков, не рассчитав торговой конъюнктуры, и они заглохли. Таможенные пошлины не были единственным источником дохода для господина рынка. Правда, власть его не распространялась на личность купцов; они были обыкновенно свободными людьми. Но так как сеньер считался ответственным за порядок на рынке, то для участников его он был судьей как по торговым тяжбам, так и по делам о нарушении рыночного мира; суд тоже давал немалый доход. Чтобы пользоваться этими доходами, помещик охотно давал рынку всякие привилегии: он не только не посягал на свободу купцов, но соглашался считать свободными тех крепостных, которые прожили при рынке год с днем, не востребованные помещиком. Эти привилегии создавали при рынке, если он функционировал не реже, чем раз в неделю, рыночный или купеческий поселок. А когда появляется такой поселок, то всякий еженедельный рынок скоро превращается в ежедневный. Купцы, селящиеся вокруг рынка, .начинали платить сеньеру твердый, не очень обременительный, обыкновенно денежный оброк, который фактически был не чем иным, как арендной платой при вечно-наследственной аренде.

Возникновение рыночных поселков очень важный момент в первоначальной истории городов. Около тех пунктов, где возникают рынки, около замков, монастырей, усадеб и проч., обыкновенно уже имеется поселение; это—сельская община. Рыночные поселки вливают в нее струю свежей крови. Со своими учреждениями, существующими для торговли и вызванными к жизни торговлею, купеческий поселок совершенно преобразовывал „учреждения сельской общины и поместья, и из слияния старых и новых элементов создавался город. До этого ..времени село и бург юридически неразличались. У бурга были укрепления, село было открыто, и на этом различие между ними кончалось. Когда же в укрепленном месте появился рынок, различие сделалось огромно. Рынок завершает цикл тех институтов, которые создают городское право. Ибо только специфическое городское право делает укрепленное поселение городом. Это звучит тавтологией, но это единственный правильный критерий: но иммунитет, не стены, не право убежища, которым обладает город (смотрите asy-lium, I, 481), даже не рынок, а городское право, являющееся соединением юридических последствий, вытекающих из каждого из этих условий, с некоторыми отдельными моментами сельского устройства, создает город. Теперь город, как сложившееся целое, подхватывается той самой волной экономической эволюции, которая играла такую огромную роль в процессе его возникновения, и получает от нея дальнейший толчек. Город сложился. В нем начинается новая жизнь, складываются новия социальные и экономические отношения, которые проводят все более резкую грань между ним и селом: обращается капитал, накопляется богатство, возрастает благосостояние жителей, а с ним вместе сила самого города, как корпорации. Общий интерес соединяет жителей, между ними закладываются связи, появляется сознание единства городского целого, сознание противоречия между интересами города и интересами сень-ера, пробуждается жажда освобождения. Все чаще происходят столкновения, чаще льется кровь. Но для того, чтобы эти столкновения могли увенчаться эмансипацией из-под власти сеньера, требуется нечто большее, чем простая солидарность: для этого нужна сила, способная одолеть силу сеньера, нужны обстоятельства, способные доказать сеньеру выгодность освобождения, нужны крупные политические комбинации, способные привлечь городам союзников. Когда налицо оказывались эти условия, сеньериаль-ный период в истории городов, крайне плодотворный, кончался, и начиналась жизнь города, как свободной имперской корпорации.

Все описанные изменения в социальном составе немецкого феодального мира отражают один капитальный факт. Натуральное хозяйство начинает разлагаться, и заря денежного хозяйства поднимается понемногу над Г. Более передовия страны: Италия, южная франция, завидели эту зарю раньше и раньше испытали перемены, ей обусловленные. Теперь пришел черед Г. Влиянием денежного хозяйства объясняется и мягкосердечие сеньера, не протестующого против перехода крестъян от более тяжелых форм зависимости к более легким, и быстрая мобилизация земли, и усложнение классового состава феодального общества, и рост прогрессивных экономических классов, поднятых волною,—купцов, а потом ремесленников. Нам нужно проследить влияние описанных социальных перемен на политическую жизнь.

У. Империя в эпоху борьбы с папством. Когда с Генрихом П угасла династия саксонских Лиудольфингов, перед королевской властью в Г. стоял ряд самых серьезных задач. Генрих II продолжал политику Оттона по отношению к епископам. Он увеличивал их права, расширял их иммунитеты для того, чтобы, опираясь на них, править государством. Ибо другого орудия управления у него не было. И именно ему приходилось давать епископам больше, чем давали оба его предшественника, потому что самия условия его избрания не давали ему большой точки опоры. Герцоги и другие князья дали согласие на его избрание с тем, что он не будет противиться учреждению периодических съездов князей для обсуждения политических вопросов. Чтобы иметь опору против ограничительных тенденций князей, Генриху не оставалось ничего другого, как броситься в объятия епископам. Власть епископов выросла еще больше. Возникал вопрос, что же будет дальшее Воспользуются епископы своими колоссальными правами, чтобы упразднить королевскую власть, или вынуждены будут дернуть ей захваченные ими преро

Гативые Это была одна задача, стоявшая перед королевской властью. Другая была связана с ея имперскими притязаниями. Уже в начале XI в среде церкви началось движение, ставившее целью очистить ее от скверны, обновить, омолодить ее и сделать способной на великие политические дерзания. Это—знаменитое клю-нийское движение, возникшее в аббатстве Клюни (смотрите). Его программа была в том, чтобы положить конец бракам в среде духовенства и уничтожить симонию (смотрите). Родоначальники движения прекрасно понимали, что, пока оно остается местным, не выходит за пределы Лотарингии или даже Г., оно безсильно свершить великое. Чтобы иметь успех,реформа должна была завоевать Рим. К этому и стремились теперь приверженцы реформы все с большей и большей энергией. И было ясно с самого начала, что, если принципами реформы проникнется папская политика, для империи из этого возникнет целый ряд затруднений. Салической династии пришлось вынести на своих плечах всю тяжесть задач этой переходной эпохи.

Конрад II (1024 — 1039), родоначальник династии, чувствует опасные стороны политики своих предшественников. Безсильный обойтись без помощи епископов, он старается лишить их всякой самостоятельности, превратить в своих покорных чиновников. Чуждый всякой сантиментальной религиозности, которой были пропитаны и его предшественник Генрих II, и его сын Генрих III, он отнюдь не склонен покровительствовать клюнийскому движению и беспощадно пускает в ход светские орудия: симонию, инвеституру. Ибо ему нужно иметь в церкви своих, преданных людей, чаще всего родственников. Но Конрад в то же время прекрасно понимал, что церковь сама по себе слишком большая социальная сила и что для прочного обуздания ея нужно иметь под рукою другую социальную силу. Как человек, проникнутый сознанием национальной миссии королевской власти в Г., Конрад умел искать. Его взгляд, ясный, проникающий глубоко в существо общественных явлений, подметил ту эволюцию, которая в его время начиналась в крупных поместьях; он разглядел поднимающийся над однородной феодальной массою класс рыцарства, вассалов, державших от крупных помещиков. И разглядев, начал самым энергичным образом давать рыцарству привилегии, превращавшия рыцарские лены в наследственные. Этим достигалось сразу несколько целей: у крупных помещиков-князей отбиралась часть их владений; эти владения передавались людям, преданным королю, как естественному своему покровителю против крупных князей, а в руках короля сосредоточивалась крупная боевая сила, ибо рыцарские ополчения, стена закованных в железо всадников, всегда были к услугам короля. Конрад так был увлечен своей, действительно, гениальной мыслью, что осуществлял ее не только в Г., но и в Италии, где в вальвассорах (смотрите) он нашел класс, еще более созревший для противодействия крупным баронам (капитанам), чем в Г. Он и здесь установил (зак. 20 мая 1037 г.) наследственность ленов. И немецкое рыцарство, и итальянские вальвассоры в признательность за поддержку охотно оказывали Конраду помощь в его предприятиях. Но Конрад видел еще дальше: он предчувствовал ту опору, которую найдет при его внуке королевская власть в бюргерстве, и с большим интересом следил за признаками роста городов. Опираясь на верную ему церковь и на молодое рыцарство, Конрад мог вести борьбу с герцогствами. Ему удалось объединить в своих руках кроме своей франконской вотчины еще Швабию и Баварию, а его внешняя политика подготовила почву для создания международного могущества Г. при его сыне. К сожалению, Генрих III (1039—1056) был человек иного закала, чем его отец. Воспитанный черезмерно благочестивой матерью, он вырос экзальтированным другом реформы, всячески поддерживал ее и в Г., и в Италии. В Г. он вновь стал выдвигать епископов в качестве самостоятельной силы и освободил их от узды, наложенной Конрадом. Они стали чувствовать себя смелее и прочнее. Мало того, Генрих совершенно отказался, подчиняясь программе клюнийцев, не только от продажи епископских должностей, дававшей его отцу так много дохода, но и от назначения на епископские места по одному своему личному решению: призывал к совету или крупных церковных князей или церковные коллективы. Так было в Г. Италия и папство как будто подчинялись ему беспрекословно. На римском престоле при нем были только его ставленники. Но посылая своих кандидатов в Рим, Генрих не видел, что он является слепой игрушкой клюнийской партии, которая через него сажает в Риме своих лучших деятелей (Лев IX, Виктор II), благодаря ему не выпускает из своих рук гегемонии в церкви. Мало того: в норманском герцогстве в южной Италии папство постепенно находило себе и новую политическую поддержку. Самое худшее в этом отношении было то, что уже и немецкие епископы не противодействовали больше партии реформ, что между ними и Римом через голову императора незримо протягивались прочные нити. Генрих был горд своим видимым торжеством и не чувствовал, что готовит горькое унижение своей стране и своему сыну. Он был настолько уверен в себе и в своих силах, что даже не продолжал сколько-нибудь энергично социальную политику Конрада. И казалось, что ему действительно не приходится опасаться чего бы то ни было. Он мирно присоединил к своим владениям Каринтию, так что из герцогств только Саксония и Лотарингия имели самостоятельных герцогов. А что наполняло его гордостью больше всего, это его успех во внешней политике. Оба его предшественника многое для него подготовили. Правда, уже Генриху II пришлось отказаться от мысли защищать северо-восточную границу против славян силами государства; у него просто было мало силы и мно

Го других забот. Конрад вполне сознательно оставил эту вековую славянскую заботу силам герцогства Саксонского и архиепископства Бременского. Ему казалось, что для обоих это будет хорошей диверсией и не даст им возможности вмешиваться во внутренния дела королевства. Так же поступал и Генрих III. Саксы бились со славянами, а император как будто и не замечал этого. Тем внимательнее относились и Конрад, и Генрих III к восточной (польской и чешской) и юго-восточной (венгерской) границе. Польский король Болеслав Храбрый во время смут, следовавших за смертью Оттона ИП, захватил маркграфство Мейссенское. Борьба с Болеславом Генриха П кончилась в 1018 г. миром, не выгодным для Г. После смерти Болеслава Конрад II вернул его завоевания: в 1032 г. король Мешко уступил Г. западную Польшу и принес вассальную присягу. Генриху ИП пришлось больше считаться с Чехией и Венгрией. Чешский герцог Бретислав решил сделаться самостоятельным и призвал Венгрию на помощь против Г. Но Генрих без труда разбил чехов. Богемия осталась вассальным герцогством. С Венгрией борьба продолжалась до 1046 года, и хотя в конце концов формально сохранилась ленная зависимость, но все чувствовали, что она фактически Венгрию ни к чему не обязывает. На югозападе немецкая внешняя политика тоже имела большой успех. В 1035 г. Конрад II присоединил Бургундию.

Так мало-по-малу произошло перемещение политического центра тяжести в империи. При Оттонах то была Саксония. Саксонские императоры, поддерживая связь с Италией, поне-воле непрерывно путешествовали по южным областям и поневоле должны были заботиться о том, чтобы крепко держать их в руках. Поэтому и борьба с северо - восточными славянами, буйными соседями их саксонской вотчины, была, если не главной, то одной из главных задач их внешней политики. Когда вместе с Генрихом II престол достался южному (баварскому) герцогу, когда после него он перешел снова к южному (франконскому) герцогскому роду, отношения переменились. Саксония, как мы видели, была предоставлена своим силам и вместе с северо-западными фризскими областями по нижнему Рейну, никогда не льнувшими сильно к империи, мало-по-малу стала жить обособленной от юга жизнью. Словно стена поднялась постепенно между севером и югом. Потом они то сближались, то удалялись, и, собственно говоря, различия между ними до этих пор не преодолены окончательно. Интерес королевства сосредоточился на южной границе. Кроме Италии, Венгрия и Бургундия занимают больше всего внимание салических императоров. Это отчуждение ядра империи от севера тоже было одной из причин того, что империя едва не рушилась под ударами папства и княжеского партикуляризма.

Уже при Генрихе ПИ огромное влияние на дела курии приобрел диакон Гильдебранд, ревностный сторонник клюнийского движения, человек, который беспрерывно горел пламенем идейного одушевления, но ни на одно мгновение не упускал из виду чисто реальных задач. У империи никогда не было противника опаснее. В то время, как руководимое его могучей рукой папство набиралось сил, организовывалось и готовилось к богатырской борьбе, в Г., осиротевшей, сделавшейся игрушкой церковных князей, дела шли хуже и хуже. Королю Генриху IV было шесть лет, когда умер его отец. Регентшей осталась императрица Агнесса, женщина мягкая и неспособная держать в руках бразды. Фактически власть находилась и тогда в руках епископов. Это был неизбежный результат политики Генриха III, всячески старавшагося усилить епископов и боявшагося наложить на них узду. Своеволие епископов дошло до того, что, когда Генриху IV исполнилось двенадцать лет (1062), архиепископ кельнский Аннон просто похитил его и увез к себе, не забыв при этом захватить и королевские регалии: крест и священное копье. Регентство, естественно, перешлов руки похитителя, который разделил его со сроим коллегой—архиепископом бременским Адальбертом; оба они правили империей с титулом консулов. Адальберт сохранил свое влияние и после 1065 года и пользовался им для того, чтобы обогащаться на счет имперских имуществ. Генрих, несмотря на любовь к своему веселому и снисходительному пестуну, должен был расстаться с ним, уступая голосу общественного мнения. Этой полосой фактического безначалия (1056—1065) и воспользовался Гильдебранд, чтобы нанести империи первые удары. Он прежде всего постарался обеспечить себе тыл. Норманский герцог Роберт Гюискар завоевал в 1057 г. Апулию. Гильдебранд даровал ее ему в лен, опираясь на явно фальсифи-цирозанный документ, известный под именем Дара Константинова. В 1059 году он присоединил к Апулии на тех же основаниях Калабрию и Сицилию. Роберт охотно признал себя вассалом Рима, получив эти обширные земли. Теперь у Гильдебранда не только был совершенно безопасный тыл, но имелся еще могущественный вассал, который в случае необходимости мог прикрыть своим щитом св. престол. И Гиль дебранд решил, что настало время для перехода в наступление. В 1059 году один лотарингский монах, кардинал Гумберт из Сильвы Кандиды, выпустил трактат „Contra simoniacos“, где не только подтверждались все теоретические постановления против симонии, инвеституры и браков духовенства, но выдвигалась очень опасная для противников клю-нийской точки зрения практическая программа. В ней было два главных пункта. Первый заключался в том, что церковная земля, которую епископы и аббаты всюду получали в лен от королевской власти и верховной собственности над которой королевская власть не утрачивала никогда,— должна перейти в свободное, нестесненное никакими феодальными оговорками, распоряжение церкви; второй же гласил, что, если какой-нибудь епископ получит свой сан путемсимонии, он должен быть смещен путем апелляции к народу и светским людям. Церковь намечала себе еще один путь на случай, если бы ей изменила сила духовного оружия; этим путем она воспользовалась сейчас же. В Ломбардии стали казаться ненадежными епископы: на них сейчас же были натравлены низшие элементы городского населения, среди которого возникло противоцерковное движение, патария. Но главными для Гильдебранда были не итальянские, а немецкие дела. Новый папа Николай II (1058—1061), самый ярый сторонник реформы в Италии, обладавший таким же бурным темпераментом, как и Гильдебранд, одобрял его политику вполне. Едва вступив на престол св. Петра, папа созвал собор в Латеране, где была выработана совершенно новая процедура избрания папы, в которой роль немецкого короля фактически сводилась к нулю. Это был прямой вызов, и в Г. некому было ответить на него, ибо королю было всего девять лет. Правда, епископы собрали королевский совет под председательством коронованного ребенка, и этот совет объявил постановления Латеранского собора не имеющими силы, но в Риме это не испугало никого. Так тянулись дела до тех пор, пока Генрих не опоясал себя королевским мечом (1065).

Вдумчивый и серьезный не по летам, пятнадцатилетний юноша уже тогда обнаруживал задатки большого государственного ума. Он понял, с чего нужно начать для того, чтобы снова укрепить расшатанную королевскую власть. То, что хотел сделать Конрад II, не имея в руках достаточного материала, еще раз попытался сделать Генрих IV, располагавший уже более широкой социальной опорой. Первое, с чего он начал, было создание исходного пункта, ячейки монархического восстановления гнезда, из которого салический орел должен был совершать свои полеты. Одну из своих резиденций, Гослар, прелестный городок среди горных красот Гарца, Генрих стал укреплять и украшать: выдвинул вперед,

на север, лидом к неугомонным саксам, и в стороны бурги, занял ими предгорья Гарца, врезался в Тюрингию. Ему нужно было иметь такое княжество, где ему принадлежала бы не только верховная власть сюзерена, но и фактическая власть.Потом он предпринял пересмотр сомнительных титулов на владение имперскими землями и отобрал те, которыми бароны владели незаконно. Все это, и укрепление Гарца, и восстановление прав имперской собственности, стало казаться попиранием нрав князей. Особенно волновались светские князья. Епископы попрежнему пользовались влиянием при короле; им жаловаться не приходилось. А советников из высшей знати Генрих понемногу стал заменять новым элементом, министериа-лами, теми самыми рыцарями полусвободного происхождения, нарождение которых мы проследили выше. Королевская власть начинала притягивать к себе еще один новый элемент вслед за рыцарями, вызванными к политической жизни Конрадом II. Князья видели в этих первых шагах короля попытку оттеснить их, и когда факты стали становиться красноречивее, вспыхнуло восстание: свергнутый Генрихом, баварский герцог Оттон Нордгеймский сошелся с саксами, и борьба, продолжавшаяся больше двух лет (1072—1074), кончилась сначала неудачно для Генриха. Гослар был взят, бурги разрушены. Причины поражения были ясны: у короля все-таки не было самостоятельной военной силы, а вассалы его были сплошь настроены недоверчиво. Генриху нужно было думать о развитии ополчений имперского рыцарства и о создании еще какой-нибудь независимой от князей военной силы. Но он не успел. Грянула с юга новая, еще более серьезная опасность.

По совету своих новых сотрудников, министериалов, людей без крупно-феодальных традиций, слепо ему преданных, Генрих вернулся к церковной политике деда: он вновь стал практиковать симонию и инвеституру, епископы снова начали превращаться из князей в чиновников. Но в Риме не дремали. Гильдебрандувсе время везло. В 1066 г. Вильгельм Нормандский, сопровождаемия папским легатом, завоевал Англию и из рук легата принял свою новую королевскую корону. В 1072 г. норманны фактически завоевали Сицилию, и Роберт Гюискар усилился еще больше. Ломбардские епископы были парализованы патарией. В Тоскане маркграфиня Матильда была самым преданным другом. Положение казалось достаточно прочным. Уже в 1070 г. к немецким церковным князьям, повинным в симонии, было послано приказание явиться в Рим к ответу. Это было прелюдией. В 1073 г. умер папа Александр II, и Гильдебранд выступил, наконец, из тени. Под именем Григория VII он открыто взял в руки кормило корабля св. Петра, чтобы доставить торжество своим идеям. Генрих для Григория вначале был загадкой. Он знал, как воспитывал его благочестивый отец, перед ним лежали два его письма, написанные в порыве отчаяния после неудач саксонского восстания. Он надеялся, что король будет покорным сыном церкви, и послал ему предложение созвать в Г. собор, который должен осудить симонию и браки духовенства. Генрих был готов согласиться, но отказал, уступая настояниям немецких епископов, боявшихся за свою судьбу. Тогда Григорий вызвал всех немецких епископов, подозреваемых в симонии, на собор, назначенный в Риме в 1075 г., объявив, что неприбывшие будут лишены должностей и отлучены, а Генриху предложил войти въсоглашение съРимом по вопросу об инвеституре. Генрих почувствовал, какое оружие вкладывает ему в руки папа, делая вызов одновременно епископам и ему. Епископы сомкнулись вокруг короля, щедро ссужая его своими контингентами. У Генриха оказалось войско, с которым он быстро привел к покорности саксов. А устроив немецкие дела, стал собираться в Италию, завязал сношения с норманнами в Апулии, с ломбардскими епископами, послал предостережение патарии. Григорий встревожился и, чтобы напугать короля, послал ему крайне безтактное письмо, касающееся его личной жизни, приглашавшее вернуться на путь добродетели и проч. На эту дерзкую выходку Генрих ответил так, как было единственно возможно. Он созвал в янв. 1076 г. собор в Вормсе, который постановил низложить Григория и освободить от повиновения ему все духовенство. Григорий в свою очередь отлучил Генриха и освободил от присяги всех его подданных. Генрих мог бы спокойно пренебречь отлучением, если бы Г. была так же верна ему, как несколько месяцев назад. Но саксы, воспользовавшись случаем, снова восстали, и положение многих князей сделалось угрожающим. Они собрались на сейм, чтобы решить, как им быть. Григорий захотел воспользоваться смутами в Г., чтобы создать для папства совершенно исключительное положение: верховного судьи между королем и его вассалами, судьи, к которому обе стороны должны были прибегать в случае несогласий. Он предложил даже, когда верные Генриху и уважаемия папою духовные лица заговорили о примирении, приехать в Г. и там рассудить короля с князьями. Генрих почувствовал силу готовящагося удара и решил спасти права королевской власти ценою крайнего личного унижения. Он сам поехал в Италию, вынес трехдневную моральную пытку в Каноссе (янв. 1077) и был освобожден от интердикта. Князья, испугавшись, что Генрих вернется усилившимся и будет мстить им, поспешили выбрать нового короля, герцога Рудольфа Швабского. Когда Генрих явился в Г., весною 1077 г., оказалось, что за Рудольфа стояли Саксония с Тюрингией и многие князья. Генрих был дважды разбит (1078 и 1080). Григорий, терпеливо дожидавшийся, когда обстоятельства позволят ему выступить, наконец, судьей между Генрихом и князьями, поспешил вынести свой приговор: он объявил правыми князей, а Генриха отлучил вторично (1080). На этот раз интердикт смутил Генриха гораздо меньше: он видел, что сочувствие широких кругов общества,

в том числе и духовенства, не на стороне папы. Это он сейчас же и доказал Григорию. В его руках быстро собралось войско, с которым он пошел на саксов. Битва осталась нерешительной, но в ней был убит Рудольф, что равнялось для Генриха блистательной победе. Теперь он мог быть спокойнее. Добивать саксов он предоставил своим сторонникам, а сам пошел в Италию. Прежде, чем перейти через Альпы (март 1081), он снова объявил Григория низложенным и назначил своего папу, Климента III. Ломбардские епископы и мелкие вассалы Матильды Тосканской встретили его восторженно. Сопровождаемый Климентом, он осадил Григория в Риме. Осада тянулась долго. Папа надеялся на помощь Гюискара, но в марте 1084 г. римляне открыли ворота. Климент короновал Генриха императорской короной. Григорий держался в замке св. Ангела и, когда казалось, что все для него кончено, был освобожден норманнами. Генрих отступил перед превосходными силами Гюискара (май), но норманны не могли оставаться долго на берегах Тибра. Летом Гюискар ушел, а с ним ушел и Григорий, чтобы больше уже не возвращаться. Он умер в мае 1085 года в Салерно. В Риме водворился Климент. Генрих вернулся в Г. Было пора. В стране царил беспорядок, близкий к анархии. Приходилось все устраивать наново.

Тут больше, чем когда-нибудь, Генриху пришлось подумать о твердой опоре, независимой от духовных и светских князей. Имперское рыцарство оставалось ему верно, но оно было еще слабо. Слаб был и класс ми-нистериалов, которому также всячески покровительствовал император. Между тем ближайшая задача—восстановление престижа королевской власти— была такова, что можно было ожидать серьезного сопротивления со стороны князей. Генрих уже имел перед глазами такую силу; то были города, которые он уж несколько лет, со времени первого саксонского восстания, готовил к новой роли. Средство, при помощи которого он надеялся привлечь города на свою сторону, было простое: освобождение из-под власти сеньера. Ибо пока города были вотчинами епископов, они не могли представлять собою политических и вообще каких бы то ни было самостоятельных единиц. Чтобы иметь в них надежную опору, с них нужно было снять ярмо вотчинной зависимости. Сделать это было во многих случаях тем легче, что горожане сами успели накопить много сил благодаря росту торговли. С очень скромной торговой привилегии, дарованной Генрихом Вормсу (1074), и начинается освободительное движение. Первия свои вольности города получили по частям: сначала беспошлинная торговля в более или менее многочисленных местах и уступка таможенных пошлин в самом городе, потом личная свобода, потом самоуправление. Постепенность приходилось соблюдать потому, что объявить город сразу совершенно свободным значило бы поднять против королевской власти всех епископов. Зато там, где город нужно было создавать вокруг еженедельного рынка, приютившагося в неукрепленной деревне, и особенно когда его нужно было строить на гладком месте,— он сразу получал известный цикл привилегий, городское право. Кроме короля, в принципе никто не мог создать города: вплоть до XIII века это право оставалось королевской регалией, ибо регалией были составные моменты права основания города или возведения поселка в ранг города: право закладки рынка, право возведения укреплений, право дарования судебных изъятий. Генрих все это оценивал очень правильно. Правда, он все-таки несколько обманулся в ожидании, рассчитывая немедленно получить в свободных городах внушительную силу. Но поддержкою ему они были со времени Каноссьи и избрания Рудольфа. Благодаря в значительной мере городам, затея князей с Рудольфом свелась к обычному племенному восстанию. Благодаря им, теперь, после возвращения из Италии, король мог заняться восстановлением порядка. Здесь его ждали новия испытания. Князья с большим неудовольствием смотрели на сближение короля с элементами, от них независимыми, и, чтобы не дать укрепиться этому сближению, подняли снова восстание. На этот раз к нему примкнули герцоги Баварский и Швабский, маркграф Мейссенский и многие саксонские князья. Генрих остался один с городскими ополчениями и был разбит (1086). Княжеский партикуляризм одолел централистические стремления королевской власти. Правда, Генрих опять скоро оправился и в 1090 г. даже поехал в третий раз в Италию, чтобы помочь своему ставленнику Клименту III, но ему и там не повезло. Соперник Климента, папа Урбан П, собрал в Пьяченце собор, на котором Генрих и Климент были еще раз отлучены, симония и браки духовенства еще раз прокляты. А та колоссальная популярность, которую создали Урбану II Клермонский собор и последовавший вслед за ним первый крестовый поход, всей своей тяжестью пала на Генриха и на некоторое время как бы придавила его окончательно. В лагерь врагов перешел его первенец Конрад; в Г. положение было таково, что королю нельзя было туда показаться. Князья и епископы хозяйничали там безконтрольно. Именно за это время установился в высшей степени важный в феодальном праве принцип— наследственность княжеских ленов. Только вспыхнувшая между князьями усобица (1097) дала Генриху возможность вернуться на родину. Путем сверхъестественных усилий удалось ему восстановить некоторый порядок. Но примириться с Римом ему не пришлось. А последние годы жизни (1104 —1106) преждевременно состарившагося несчастного короля были еще омрачены восстанием второго сына Генриха, его наследника. Он так и умер, не сумев найти мира, печальным свидетелем полного крушения всех своих надежд. Он даже не был уверен, принесет ли пользу Г. титаническая борьба с Римом, выдержанная им, и, вероятно, не подозревал, что его усилия, его унижения, его горе спасли его родину от горшого, что ее могло ожидать, отпревращения в ленницу фанатических монахов.

ЕгомятежныйсынъГенрихъВ (1106— 1125) не был лишен дарований. К тому же он не обладал непреклонной твердостью отца, которая мешала ему порою склоняться там, где не было другого выхода. Он был хороший дипломат. На словах он во всем соглашался с Римом, но на деле практиковал инвеституру, как хотел. Только помня, как папы разжигали рознь между королем и его вассалами, он проводил все назначения епископов через совет князей. Правда, это усиливало князей, но Генрих решил, что одновременно бороться и с князьями, и с папою трудно. Благодаря уступке князьям, Генриху почти не приходилось считаться с восстаниями, а с папой ГИасхалием II он повел дело так, что восстановил против него всех сторонников реформы. В конце концов ему удалось заключить с Каликстом II конкордат в Вормсе 23 сент. 1122 г., который урегулировал отношения, вызываемия вопросом об инвеституре. Главными пунктами его были следующие: король предоставляет полную свободу в выборе епископов, согласно каноническим правилам, но выборы должны происходить в его присутствии, чтобы, в случае спора, ему можно было воспользоваться принадлежащим ему голосом. Он отказывается от инвеституры кольцом и посохом, от инвеституры, передающей духовную должность, но он сохраняет за собою инвеституру скипетром, инвеституру, передающую имперскую землю и королевские регалии. В Германии эта последняя инвеститура должна была предшествовать чисто-духовной, т. е. без предварительной передачи лена епископ не мог получить своей должности. Относительно Италии и Бургундии, наоборот, было установлено, что инвеститура скипетром должна совершаться в течение шести недель после инвеституры кольцом и посохом. Таким образом, папство должно было отказаться от точки зрения Гум-берта и Григория, что канонические земли являются свободной собственностью церкви. Это была несомненная уступка со стороны церкви, но согласие на эту уступку досталось империи недаром. Если бы князья но стали на сторону императора, папа едва ли сдался бы так легко. За это пришлось пойти на существенный компромисс по отношению к князьям: договаривающияся стороны ставили конкордат под наблюдение князей. Что касается епископов, то конкордат создавал для них положение, приравнивающее их вполне к светским князьям. Отныне уже стало невозможным трактование епископов,как чиновников королевской власти по примеру Оттона I и Конрада II. Они тоже были государи. Епископские владения, как лен, отныне теряли непосредственную связь с королем. Он уже не мог распоряжаться их землями, как раньше. Следовательно, помимо прочого, из рук короля ускользал огромный финансовый рессурс, и нужно было думать, как это и пришлось Барбароссе, о новых источниках доходов. Королевская власть потерпела этим путем большое умаление. Когда бездетному Генриху, с которым кончилась салическая династия, наследовал Ло-тарь II, герцог Саксонский (1125— 1137), умаление пошло еще дальше. Оно произошло в отношениях к папе. В 1132 г. Лотарь явился в Италию, явился, как единственная опора папы Иннокентия II против его соперника Анаклета II, поддерживаемого норманнами. Папа короновал его (1133) и, по его требованию, признал за ним права инвеституры в несколько больших размерах, чем это было оговорено в Вормском конкордате. Но Одновременно, сознательно или безсознательно, император сделал такую уступку папе, какой не могли добиться от империи ни Григорий, ни кто-либо другой из его предшественников. Он признал, что принимает императорскую корону в лен от папы. Для императорской власти это было огромным подрывом, полным отступлением от той позиции, на которой стояли Оттоны, из-за удержания которой боролся Конрад II, страдал Генрих ИУ. Фридриху Барбороссе пришлось пустить в ход немало усилий, чтобы возвратить спор к исходному моменту. И вообще, положение императорской власти при Генрихе У и Лотаре II сделалось настолько шатким, что без самой энергичной работы его невозможно было восстановить. Работа эта и выпала на долю Гогенинтауфе-нов.

YI. Гогетитауфены. Расцвет и упадок империи. Первый Гогенштауфен, Конрад III (1137—1152), однако, не был человеком того закала, который мог бы одновременно вести борьбу против двух таких серьезных противников, как папство и князья. Он был герцогом Швабским, сыном дочери Генриха IY, следовательно, в нем была салическая кровь. Но в нем не было ни энергии правителя, ни широты взгляда политика. Он поддался новой церковной силе, которая в лице БернардаКлервосского (ель) пыталась осуществлять свои задачи, поднявшись выше спора империи с папством, выше империи и выше папства. Второй крестовый поход был задуман вопреки папству, и Конрад принял в нем участие, не получив из этого никаких выгод. Поход кончился полным поражением крестоносцев, которые не только не добились цели—возвращения Эдессы,— но вернулись, покрытые безславием. Это безславие уронило престиж королевской власти в самой Г., ослабило международное положение империи и вообще осложнило задачу империи до последней степени. Один был только благоприятный признак, дававший надежду на лучшее будущее: папство потеряло руководительство духовной жизнью Европы, чем было поколеблено его политическое положение. Этой конъюнктурой и воспользовался гениальный преемник Конрада, Фридрих I Барбаросса (1152—1190).

Фридрих начал с того же, с чего начинал Генрих ИУ,—с устройства собственной территории, которая служила бы ему и военной точкой опоры, и новым денежным источником взамен утерянных по Вормскому конкордату прав на церковные земли. Он отдал Швабию своему двоюродному брату, сыну Конрада III, Фридриха, в котором был уверен, как в себе.Обеспечив себя здесь, он без труда привлек к себе всех крупных князей: Генриха Льва Саксонского, могущественного представителя рода Вельфов, передачей ему Баварии; южных Вельфов—уступкою им целого ряда ленов в Италии, Церин-генов, предприимчивый род юго-западных князей, — обещанием Бургундии. Опираясь на светских князей, он свободнее мог распоряжаться духовными ленами, ибо епископы были лишены поддержки ослабевшего папства. Г., таким образом, Фридрих мог считать вполне надежной и, полный веры в себя, обратился к Италии, где безсилие папства и слабость норманских королей открывали ему широкие перспективы. Но здесь его встретило неожиданное и очень серьезное препятствие: Ломбардия, до этих пор верная опора немецких королей, стала ускользать из его рук. Там успели усилиться разбогатевшие города, давно уже отобравшие у своих епископов захваченные ими регалии: судебную, монетную, рыночную, тор-гово - таможенную. Они не признавали над собою никакой власти и фактически превратились в независимия республики. Ломбардские бароны были уже подчинены, и теперь более крупные из городов старались округлить свои территории—на счет мелких. У же Комо и Лоди жаловались королю на Милан и просили его защиты. Терять Ломбардию было нельзя, ибо казна лишалась этим огромного финансового рессурса. Фридрих это понимал. В 1154 г. он появился в Ломбардии, принял жалобы, объявил Милан под опалой, не предпринимая пока против него никаких репрессивных мер, потом двинулся в Рим, короновался там; при этом, чтобы добиться венчания, ему пришлось выдать папе Адриану ИУ головою очень удобную и выгодную для него партью Арнольда Брешианского (смотрите). Потом он вернулся в Г., едва не попав в альпийских проходах в руки засады, расставленной ему веронцами. Первый поход в Италию, словом, совсем не был триумфом для Фридриха. Это немедленно отразилось в

Г., где императору для водворения прочного порядка пришлось еще раз заняться отношениями с князьями. Он возвел Австрию в ранг самостоятельного герцогства (1156), понимая важность дробления старых племенных единиц хотя бы ценою создания новых гнезд территориальной власти. Затем все с тою же целью упрочения собственной территориальной опоры женился на бургундской наследнице, своему брату Конраду передал пфальцграфство рейнское, а земли между пфальцграфством и Бургундией стал сосредоточивать в своих руках путем покупки. Весь юго-западный угол империи был в его руках, а крупные князья других частей Г.—ему преданы. Г. устраивалась без епископов. Чтобы окончательно порвать зависимость от церкви, Фридрих решил ввести новую административную систему и, как материалом для этого, воспользовался классом министериалов; он выбрал наиболее крупных: имперских и церковных. Конечно, трудно было всю страну подчинить новому режиму, но область, где Фридрих чувствовал себя не только императором, но фак-! тическим монархом, Швабия и Верхний Рейн, без труда приноровились к новым чиновникам короля, творившим каждый в своем округе суд 1 и расправу. Фридриху пришлось их вознаграждать за это леном. В истории министериалов этот момент был поворотным. Пользуясь своим по-| ложением, которое создавало непосредственные связи между ними и королем, они очень быстро превратили в наследственные лены участки, которые они держали от помещиков. То же скоро сделалось и с королевскими ленами. Повторилась история с каролингскими графами: лены, данные за службу, стали наследственным владением. Иначе и не могло быть при господстве натурального хозяйства: естественно присваивался капитал, доходы с которого должны были служить вознаграждением за службу. Это была последняя попытка создать чиновничество на основе земельных пожалований. В эпоху наступающого денежного хозяйства жалованием должны были служить ужо деньги. Как бы то ни было, новая административная система явно старалась отодвинуть на задний план епископов. Последним это было крайне невыгодно, ибо умаляло их удельный вес все больше и больше. Чтобы разрушить столь гибельные для себя перспективы, епископы стали искать случая вновь создать конфликт между империей и папством: при таком конфликте папа естественно должен был искать их поддержки и тем заставить также и императора обратить на них свои взоры. Как раз в это время у епископов явился даровитый лидер, Рейнальд Дассельский, сделавшийся вскоре канцлером Фридриха. Он ненавидел папство и, подготовляя конфликт, надеялся одновре-временно достигнуть двух целей: унизить Рим и поднять немецкий епископат. Папа и сам скоро дал повод для конфликта. На собрании князей в Безансоне папский легат, читая латинское послание, перевел его на немецкий язык так, что выходило, будто фридрих получил императорскую корону, как лен от папы. Это было только прямым воспроизведением обязательств Лотаря II, но князья были так возмущены, что один из них, Отто Виттельсбах, чуть не заколол легата на месте.. Император же издал прокламацию, в которой говорилось, что он получил корону милостью Божьей и выбором князей, что утверждающие, будто он принял ее в лен от папы,—обманщики и враги Христовы. Теперь нужно было заставить папу признать эту точку зрения. Но путь в Рим лежал через Ломбардию, где опальный Милан успел за эти годы создать прочный союз ломбардских городов. Значит, нужно было раньше сломить эту новую силу, чтобы добраться до папы.

Тут Фридрих со свойственной ему находчивостью воспользовался новым идейным течением. В Болонье в конце XI в возникла юридическая школа (смотрите римское право, рег{епция), которая, опираясь на учения юристов императорского Рима, выдвинула теорию последовательного императорскогоабсолютизма. С этой точки зрения феодальное отчуждение королевских регалий являлось актом, совершенно недопустимым. Регалии, как часть известных королевских прав, должны были находиться в руках короля и только короля. В Ломбардии же ими, как было указано, завладели города. Фридрих в декларации, основанной целиком на учении римских юристов, потребовал, чтобы города вернули ему его права. Большинство уступило. Милан отказал. Тогда Фридрих явился в Ломбардию с войском (сент. 1158), осадил и быстро взял Милан. Гордая коммуна должна была подчиниться. Тогда Фридрих собрал сейм в Ронкалье, где новое учение торжественно было провозглашено, как принцип практической политики. Архиепископ миланский от имени собравшихся князей объявил Фридриха абсолютным властителем Ломбардии и волю его источником всякого закона: scias

omne jus populi in condendis legibus tibi concessum; tua voluntas jus est, sicuti dicitur: quod principi placuit,

legis habet vigorem. Но положения Институций к несчастью для Фридриха не имели волшебной силы: когда он, распустив значительную часть войска, стал требовать от городов, чтобы они допустили в свои стены его министериалов, города сначала попробовали уклониться, найти лазей-ии; когда чиновники императора начали настаивать, поднялось брожение. Милан в конпе концов просто взбунтовался и выгнал хозяйничавших в нем любимцев Фридриха: Отто Виттельсбаха и канцлера Рей-нальда. Фридрих снова объявил Милан под опалою, осадил его и маленькую Крему, гнездо самой буйной. оппозиции. Сопротивление на этот раз длилось долго. Крема пала в 1160 г., а Милан только в 1162 г. Оба города были разрушены до основания, а жители выселены. Но воспользоваться победою вполне Фридриху не пришлось: обострился конфликт с Римом. После смерти Адриана большинство выбрало папою Александра III. Император выставлял одного за другим своих антипап, но все безуспешно: энергичный Александр, гонимый, скитался по Европе, но не сдавался. В 1167 г. Фридрих выгнал его из Рима, но злокачественная лихорадка так опустошила его войско, что он едва мог проскользнуть через Ломбардию. Приходилось начинать сызнова. Трудность победы в Италии, как теперь определилось вполне ясно, обусловливалась союзом Ломбардии с папою: не покорив Ломбардии, нельзя было справиться с папою; не покончив с папою, невозможно было добиться прочных успехов в Ломбардии. В 1176 г. император решил нанести ломбардскому союзу решительный удар. В его распоряжении были силы большинства епископов, ибо борьба с папством, как они и ожидали, подняла их значение, и они были целиком на стороне императора. Но, чтобы быть в силе, Фридриху нужны были контингенты светских князей и, главным образом, конечно, контингенты Саксонии и Баварии, т. е. Генриха Льва. Тут его и ждал удар: Генрих отказал по причинам, не выясненным еще как следует. Просьбы императора не помогли; Вельф был упорен. Тогда Фридрих решил рискнуть и пошел на Ломбардскую лигу с малыми силами. При Леньяно он был разбит на голову и едва спасся сам (29 мая 1176). Таким образом, попытка справиться с папою через покорение Ломбардии оказалась безуспешной вследствие своеволия немецких князей. Чтобы так или иначе урегулировать итальянские дела, Фридриху оставался один путь: начать переговоры с папою, чтобы через папу восстановить свою власть в Ломбардии. Переговоры пошли быстро. Они начались в Ананьи, продолжались в Ферраре и закончились в июле 1177 г. в Венеции торжественным свиданием Фридриха с Александром. С Ломбардией было заключено перемирие на шесть лет. В 1179 г. Фридрих был уже в Г. и занялся карательной экспедицией против Генриха Льва. Поход императора на север был успешен. Смирился гордый Вельф, и на съезде князей в

Эрфурте(1181), пав к ногам императора, просил помиловать его. Он был изгнан из Г., а из его владений выкроено было такое множество княжеств, что от племенных герцогств саксов и баваров осталось отныне только одно имя: от Саксонии было отделено герцогство Вестфалия на западе и множество епи-скопств на востоке; от Баварии отрезаны герцогства ИПтирия и Меран и несколько мелких кусков; последние были присоединены к швабской вотчине императора.

Успокоив Г. и укрепив еще больше свою территориальную власть, Фридрих задумал заключить более прочный мир с Ломбардией и папою. Переговоры кончились Констанцским договором 25июня 1183 г. Загородами были признаны все права самостоятельных государств, имперскйх вольных городов. Фридриху пришлось забыть о своих регалиях и вообще о том, какие приятные вещи говорили когда-то об императорской власти римские юристы. Но он обеспечил за собою ежегодную дань со стороны городов, как внешний признак их юридической зависимости от империи. Это был все-таки огромный успех для Фридриха, на какой после Леньяно он едва ли мог рассчитывать. За ним быстро последовал другой: обручение сына Фридриха, Генриха, уже коронованного королем Г., с наследницей королевства обеих Сицилий, Констанцией (1186). Перед империей открывались ослепительные перспективы: папство оказывалось в тисках. Рим обеспокоился, пытался вновь создать смуту среди немецких духовных князей, потерпел неудачу и смирился: момент был неблагоприятен, и курия умела ждать. Теперь старый император, которому ничто не угрожало, решил кончить свое царствование актом, в котором империалистская политика последних лет его царствования, окрыленная норманским браком, нашла свое высшее, хотя вполне отвечающее духу времени, выражение. Он решил идти в крестовый поход, чтобы вновь освободить завоеванный в 1187 г. Саладином

Иерусалим. Ему было почти 70 лет, когда в начале 1189 г. он двинулся из Регенсбурга во главе блестящого рыцарского ополчения. Третий крестовый поход был богат рыцарскими подвигами, но не результатами. Что касается немецкого воинства, то ему не повезло больше других. Фридрих утонул в июне 1190 г. в водах Салефа, сын его фридрих умер под Аккою от болезни, а из блестящих рыцарей немногие увидели вновь родину.

Сын Фридриха Генрих УИ(1190— 1197), которому с самого начала пришлось выдержать борьбу с Генрихом Львом, начал понимать, что королевская власть, пока она остается в Г., вечно вынуждена будет считаться с ограничивающими влияниями духовных и светских князей. И как только умер король обеих Сицилий Вильгельм II (1189), он решил перенести центр тяжести именно туда, на юг Италии, в страну, где феодализм был явлением наносным, где традиции мусульманского фанатизма и греческого бюрократического строя так хорошо подготовили почву для взращения абсолютизма. В душе Генриха поднимались один другого шире, один другого блестящее планы империалистической политики, перспективы универсальной монархии. Одаренный упорной волей и наследственной энергией Гогенштауфенов, он твердыми шагами стал двигаться к цели. Ему приходилось в Г. считаться уже не с племенным моментом, а либо с династическими интересами (Генрих Лев), либо с торговыми. Последнее было особенно важно: города нижнего Рейна с Кельном во главе, которые торговля тесными узами привязывала к Англии, не могли одобрить той политики, которая тянула к Италии. Так же, как и Вельфский герой, они пробовали восстанием вынудить Генриха к уступкам. Но Генрих с ними справился, ибо в окрепших вполне министериалах он имел уже могучую поддержку. Оставалось сокрушить претендентов в самой южной Италии. Первый поход (1191) был неудачен. Второй (1194) затобыл вполне счастлив. Он победоносно прошел Апулию, переправился в Сицилию, взял Палермо, зверски расправился с его защитниками—ибо в противоположность отцу Генрих был крайне жесток—и водворился, наконец, там настоящим восточным деспотом. Чтобы увенчать свои империалистские планы, он подобно отцу стал готовиться к крестовому походу. Во время приготовлений он умер (1197).

Сейчас же после его смерти Г. сделалась жертвою смут. Сын Генриха Фридрих был двухлетним ребенком. Но у него было еще два брата: Филипп, герцог Швабский, и Оттон, герцог Бургундский. Первый и выставил свою кандидатуру. Но соперником его явился младший сын Генриха Льва, Оттон, граф Пуату. Сначала перевес был на стороне Филиппа, но его торжество длилось недолго: в 1208 г. он был убит одним бароном из личной мести. Оттон IY (1208—1215), опираясь на министериалов, захватил власть в свои руки, был признан князьями и некоторое время фактически царствовал в Г. Но ему пришлось считаться с таким страшным противником, как папа Иннокентий III. Он отлучил Оттона и выдвинул против него юного фридриха II, который делал вид, что во всем подчиняется папе. Сильный поддержкой папы, получив с его помощью большую ссуду от Филиппа Августа французского, Фридрих быстро перетянул на свою сторону князей, а папу отблагодарил Эгерской золотой буллой 12 июля 1213 г., в которой империя вернула папству все свои приобретения, закрепленные Вормским конкордатом. Оттон в это время ввязался в распрю английского короля Иоанна Безземельного с Филиппом Августом, едва не попал в плен французам при Бувине (1214) и этим окончательно подорвал свое положение. Фридрих II (1215 — 1250) торжественно короновался в Ахене в июле 1215 г., а Оттон несколько времени спустя умер, всеми покинутый, в одном уединенном немецком замке. Год спустя умери Иннокентий, не дождавшись обещанного ему Фридрихом крестового похода, назначенного на июль 1217 г. Теперь у Фридриха уже не было ни соперника, ни черезчур назойливого союзника. Он смело мог отдаться своей любимой, унаследованной от отца, мечте об основании единой империи, как основы широкой мировой политики. Чтобы окончательно устранить все препятствия в Германии, он даровал немецким епископам знаменитую привилегию 1220 г. (Confoederatio cum principibus ecclesiasticis), которая гласила, что отныне никто не имеет права на епископских землях строить города и деревни, закладывать бурги, учреждать таможни и монетные дворы без разрешения епископа, что города, являющиеся епископскими резиденциями, совершенно освобождаются от действия королевской администрации. Словом, епископы получили вполне независимое положение. Политика Барбароссы, который умел выжимать из епископов поддержку, не уступая им ничего существенного, была, таким образом, заменена диаметрально противоположной. Зато сын Фридриха Генрих был избран немецким королем. Между тем под разными предлогами он оттягивал обещанный крестовый поход. Папы сначала спокойно напоминали ему об этом, потом стали нервно торопить, а когда на папский пре стол вступил Григорий IX, начались угрозы. Это было в

1227 г. Фридрих укрепил к этому времени свою политику настолько, что мог уже двинуться. Он выступил; папе показалось, что он нарочно затягивал поход, и он послал ему в догонку отлучение. А Фридрих зимою

1228 г. высадился в Сирии и одними переговорами заставил султана возвратить ему Иерусалим. Летом 1229 г. он вернулся, и некоторое время спустя папа снял с него проклятие. Фридрих спокойно занялся делами своей сицилийской монархии, где знаменития Мельфийские установления (1231) положили начало настоящему бюрократическому абсолютизму (смотрите Сицилий обеих королевство). Там, на благодатном юге, ничто не путало его планов, никто не мог сколько-нибудь серьезносопротивляться его воле. Тем меньше радовала его Г. Фридрих назначил регентом при малолетнем короле Генрихе кельнского архиепископа Энгельберта (1220); но гордый церковный князь, сильный только что полученными привилегиями, сразу взял такой курс, который был выгоден папству и разве еще отвечал интересам торговых городов нижнего Рейна. Когда его убили (1225), Фридрих уже не повторил опыта с церковными князьями: он учредил регентство из двух герцогов, Австрийского и Баварского (1225). Но и это правление длилось недолго. Генрих возмужал и отделался от опеки (1229), окружив себя министериалами. Фридриху не нравилась эта политика. Но он тщетно старался заставить юного сына повиноваться себе. Снова надвигалась борьба отца с сыном. Чтобы привлечь на свою сторону князей, Генрих даровал им самия широкие привилегии (Constitutio in favoremprincipum, 1231):было запрещено строить городана княжеской территории без согласиякня-зей; был запрещен городам прием Pfahlbtirger’oBb; за князьями были сохранены все регалии, им даровано право постройки укреплений и законодательства с участием местных именитых людей (majores et meliores). Но фридрих не потерялся. Он отлично успел понять, что в Г. абсолютизма основать ему не удастся, а при этих условиях ему было все равно, вырастут еще княжеские прерогативы или нет. И он решил дать князьям более, чем дал Генрих. На Равен-ском имперском сейме 1232 г. он объявил упраздненной всякую городскую автономию, если она не утверждена господином города, а все городские регалии, завоеванные до того времени горожанами, приказал вновь вернуть сеньорам городов. Разсчет Фридрихаоказался правильным. Когда Генрих в 1234 г. восстал против отца, то был без труда побежден им (1235) и кончил дни свои в заключении. Королем был сд Клан другой сын Фридриха, Конрад.

Дав в Г. волю князьям, император с тем большей энергией начал укреплять свой абсолютизм в

Италии. Сицилия была уже скована цепями бюрократизма. Фридрих начал проводить ту же политику в Ломбардии. Города восстали, но фридрих разбил их ополчения в 1237 г. при Кортенуове и начал насаждать свои реформы в духе Мельфийских установлений. Тут Рим пришел в полное отчаяние, встревожились Венеция и Генуя. Против Фридриха встал грозный тройственный союз, с которым он не совладал. Это была первая борьба абсолютизма против теократии и партикуляризма в Италии (смотрите Италия, история). Папство было еще очень сильно. Итальянские городские республики—слишком молоды и могучи. В Г. папа опять нашел поддержку в епископах, которые выдвинули против отлученного еще раз императора нового короля Генриха Распе. Тщетно фридрих пытался теперь поднять за себя города дарованием им внов отнятых привиле-гий.Егоделашли все хуже и хуже. Когда он умер в 1250 г., его партия была проиграна. Преемник его Конрад IV (1250—1254) не успел поправить ничего. Сицилия досталась иобочн. сыну Фридриха Манфреду (1254—1266), но и он процарствовал недолго. Папа отдал его королевство в лен Карлу Анжуйскому. При Беневенте (1266) решилась судьба Сицилии и Манфреда. Войско его было разбито, и сам он погиб в бою. Год спустя добывать наследие отцов пришел из Г. сын Конрада, юный Конрадин. французы разбили и полонили егогирнТальякоццо, и 29 окт. 1268 последний Гогенштауфен сложил в Неаполе голову на плахе.

В Г. „поповский король“ Генрих Распе умер до фридриха (1247). На его место был избран граф Голландии Вильгельм (1247—1256), даровитый человек, который пытался организовать, как ядро империи, классическую страну городской свободы, Рейн. К союзу рейнских городов стали примыкать постепенно и другие; стало налаживаться соглашение городов с князьями. Но Вильгельм погиб случайно в одном походе, и плоды его политики погибли вместе с ним. После него побывали у Г. еще два короля: Альфонс Кастильский

17изи Ричард Корнуэльский, чужестранцы. Им никто не подчинялся но настоящему. Свирепствовали лихия времена. Было междуцарствие.

VII. Социальная эволюция Германии при Гогенштауфенах и в междуцарствие. Явления, разлагавшия крупное поместье в предшествующую эпоху (смотрите выше, стр. 472 сл.), продолжались непрерывно в течение всего ХПИ века. Помещики не могли воспрепятствовать переходу значительной части своих участков на держания по ленному праву, сопровождавшиеся фактическим откалыванием от поместья и людей, и земли. Отколовшиеся классы, рыцари и министериальи. живут уже своей особой жизнью. Крепостное право, которое продолжало держаться, сохраняло более мягкий характер. Барщинных дворов становится меньше, оброчных больше, причем денежный оброк продолжает вытеснять натуральный. Одна капитальная причина, кроме чисто внутренних, способствует тому, что крепостное хозяйство сохраняет свой мягкий, необременительный для крестьянина характер: запрос на рабочия руки, предъявляемый, с одной стороны, колонизацией восточных окраин, а с другой, ростом промышленности и торговли в городах. На этих двух важнейших фактах социальной эволюции рассматриваемого периода необходимо остановиться подробнее.