> Энциклопедический словарь Гранат, страница 169 > Гомеровская традиция долго не умирала в Элладе и после завершение процесса окончательнаго образования поэм
Гомеровская традиция долго не умирала в Элладе и после завершение процесса окончательнаго образования поэм
Гомеровская традиция долго не умирала в Элладе и после завершения процесса окончательного образования поэм. Процесс этот, как мы указывали, завершился к началу VII века. „Илиада“ и „Одиссея“ не остались единственными памятниками героического периода. У Гомера были последователи, более или менее даровитые и оригинальные певцы, аэды, которые питались из того же источника, что и творец или творцы двух знаменитых поэм. Эти эпические поэмы,
получившия название киклических, появившиеся уже после 700 года, не дошли до нас. Только по скудным остаткам, иногда по нескольким стихам, мы знаем о существовании „Малой Илиады“, „Киприи“, „Разрушения Трои“ и так далее Пока существовали дворы царей, певцы продолжали обрабатывать предания, но эти обработки были ниже двух великих поэм, потому что все богатое художественное содержание этих преданий было почти целиком исчерпано в них. С упадком эпоса аэды постепенно превращаются в рапсодов, т. е. певцы, являвшиеся одновременно и авторами, становятся только декламаторами. Рапсоды распространяли „Илиаду“ и „Одисеею“ по всей Греции. Имя Гомера было окружено таким благоговейным уважением, что долгое время ему приписывались и все новия поэмы. С упадком придворной жизни и с распространением демократии, живой источник, питавший эпическое творчество, изсяк,новия творения стали искусственными, формальными подражаниями Гомеру. Новые слушатели требовали новых песен, на площадях больший интерес возбуждала лирическая хоровая песня, и рапсодам приходилось отвечать новым вкусам. Таким образом, эпос уступал постепенно место лирической поэзии. Для того, чтобы покончить с гомеровской традицией, необходимо остановиться еще на нескольких памятниках, которые предание связывало с именем Гомера. К числу их принадлежат так называемые гомеровские гимны, которые распевались рапсодами в честь богов и дошли до нас в количестве тридцати трех; юмористические поэмы „Война мышей и лягушекъ“ и „Маргитъ“. К сожалению, эта последняя поэма, повидимому, более древняя и более яркая, не дошла до нас. Об ея огромном литературном значении свидетельствует заявление Аристотеля, который в своем трактате „Об искусстве поэзии“ говорит, что она положила начало комедии, подобно тому как „Илиада“ и „Одиссея“ положили начало трагедии. Следуя традиции, Аристотель приписал „Маргита“ Гомеру. Но в действительности автор поэмы не известен. Поэма „Война мышей и лягу-шекъ“, образчик комического эпоса, менее ценный, чем „Маргитъ“, дошла до нас. Она представляет собою остроумную пародию на войну греков и троянцев, причем сохранены основные черты героического эпоса; боги принимают участие в борьбе воюющих, изображаются поединки наиболее славных героев, перечисляются имена павших и так далее Время возникновения и автор поэмы остаются спорными до этих пор. Возможно, что поэма вышла не из гомеровской, а из гесиодов-ской школы, которая была реакцией ионической поэзии и в среде которой могла возникнуть мысль о выступлении с открытой сатирой на воинственноромантические песни, услаждавшия слух аристократического общества.
По мере того, как тускнела гомеровская традиция, имя Гесиода выдвигалось на первый план, и он стал символом другого направления, которое явно противополагалось героическому эпосу. Сохранилось небольшое, относящееся к эпохе императора Адриана сочинение „Состязание Гесиода и Гомера“, в котором изображен поединок между обоими поэтами. Они встретились в Халкиде на о. Эвбее, на играх, которые были устроены в честь царя Амфидаскаса. Венец победителя уже хотели возложить на голову Гомеру, но Панид, судья на играх, объявил,что венца заслуживает тот, кто воспевает земледелие и мирные занятия, а не тот, кто восхваляет войну и убийства. Предания о таком состязании обоих поэтов сложились во многих местностях, свидетельствуя о том, что борьба двух школ в народном представлении получила определенное идейное значение. Известное вступление к гесио-довской „Феогонии“ говорит нам о том, что сам поэт противополагал свою поэзию гомеровской, что он выступил с определенной тенденцией. Музы Геликона, вручая ему лавровую ветвь, в противоположность поэтам, говорящим красивую ложь, завещали ему говорить одну неприкрашенную правду и учить житейской мудрости. Первое столкновение романтизма и реализма, принципа искусства для искусства с дидактической и утилитарнойпоэзией!
О Гесиоде мы знаем несколько больше, чем о Гомере. Это, действительно, реальная личность. Геродот и вся Греция считали его современником Гомера. Деятельность Гесиода обыкновенно относят к VIII — VII столетию, к эпохе начинающагося упадка героического эпоса. Происходя тоже из Малой Азии, он под влиянием бедности переселился в Беотью вместе с отцом Дием. В его лице, таким образом, перед нами новый тип поэта. Вместо певца-увеселителя, желанного гостя царей, каким предание рисовало Гомера, Гесиод представляет собою поэта-труженнка, органически связанного с землею, ведущого суровую борьбу за существование.. Гомер пел, Гесиод пас стада. В европейской Греции шли усобицы, совершались передвижения народов, мелкие землевладельцы были измучены тяжелой борьбой за существование, и поэзия Гесиода была ответом на их запросы. Гесиодовская школа успешно начала конкурировать с гомеровским направлением и, как символически отмечено в упомянутом предании о состязании, вскоре восторжествовала над ней. Центральное место среди произведений этой школы принадлежит поэме Гесиода „Труды и дни“. Если гомеровский эпос был роскошью, великим украшением на пирах любимцев судьбы, то гесиодовская поэзия была насущным духовным хлебом бедняка. „Труды и дни“ были учителем и другом земледельца, в них он находил ответ не только на свои думы, но и дружеские советы на все случаи своей суровой жизни. Они удовлетворяли и его пытливости, так как здесь он находил рассказы о мире и истории, вполне отвечавшие его представлениям; наконец, они были его утешением, так как они— поэтическое эхо его собственной скорби и тоски. У Гесиода — своя космогония, своя историческая концепция, своя моральная философия и обширная система практических житейских правил. И его поэма не свободна от позднейших вставок и искажений, но оне не могут скрыть от насстройности целого, единства точки зрения. Его взгляд на удел человечества печален, в противоположность светлому и жизнерадостному миросозерцанию, проникающему гомеровский эпос. Боги—не друзья, а враги человечества; труд и горе сделали они уделом человеческого рода. Зевс „измыслил человечеству гнетущую печаль“ за то, что Прометей обманул его. Гесиод воспроизводит проникнутое пессимизмом мифическое сказание о Пандоре, объясняющее происхождение зла и страдания. Пессимистической тенденцией проникнуты и исторические представления Гесиода. Легенда о пяти веках жизни человечества, это символическая картина падения человечества, картина перехода от золотого века к ужасной современности, от поколения счастливых, свободных героев, чуждых зла, к испорченному поколению завистливых и безчестных людей. В поэме мы находим и прямия указания на современность, жалобы и протесты по поводу существующого порядка, насилия и произвола со стороны сильных, упреки и увещания царям за их алчность и несправедливости. Она— отголосок народного горя. Но она же и свод практической мудрости народной. Это—целый кодекс правил и советов на все случаи жизни, руководство честной трудовой жизни для земледельца. Здесь последний мог найти подробные указания о поведении по отношению к богам, к соседям, о самообладании, о торговле и обработке земли. Другое знаменитое произведение гесиодовской школы, „Феого-ния“, имела задачу—собрать в одно целое все разнообразные сказания о богах, дать их подробную генеалогию, дать в руки народа простую и ясную картину происхождения мира. В области религии система Гесиода вскоре должна была восторжествовать над гомеровской. Она носила более всенародный характер, давала объяснение многим культам и связывала их в стройном единстве, так что каждая община находила место своим верованиям в этой системе. За „Феогонией“ следовал „Перечень женщинъ“. Это произведение было как быпереходом от мифа к истории. Здесь перечислялись женщины, с которыми боги вступали в связь и которые были, благодаря этому, родоначальницами знатных родов. От этого „Перечня“ до нас дошли скудные остатки, если не считать сравнительно большого отрывка о матери Геркулеса Алкмене, к которому примыкает поэма „Щит Геркулеса“, явное и слабое подражание известному гомеровскому изображению щита Ахиллеса. По мере того, как гесиодовское направление становилось более популярным, рапсоды, распространявшие эпические песни, усваивали приемы гесиодовской школы. Генеалогическая и дидактическая поэзия дала целый ряд поэтов, от которых, впрочем, до нас дошли только незначительные отрывки, как и от последователей гомеровской школы. Обе школы нередко перекрещиваются, поэты находятся под влиянием обеих, но постепенно эпическая традиция умирает, уступая место лирике, которая приходит на смену эпосу.
Лирика развивалась вместе с развитием личности, с развитием сложной общественной борьбы, которой сопровождалось в YII и YI столетиях повсеместное падение царской власти, водворение аристократии на ея месте и демократическое движение против аристократии. Патриархальный строй жизни сменяется развитием города, широких торговых и промышленных отношений. Этот процесс требовал от личности проявления собственной инициативы и энергии, самостоятельного отношения к жизни, участия в выработке новых принципов, регулирующих осложнившиеся общественные отношения. Обычай, традиция, мифологическое понимание мира сменяются правовым и рационалистическим воззрением на окружающия явления. Немногие эпохи могут соперничать с YII и YI веками по разнообразию мотивов поэзии, по глубине и прочности связи, соединяющей литературу и жизнь. Мы застаем в эту эпоху широко развитую политическую и социальную поэзию, отражающую чаянья отдельных групп; в ней слышится и голособездоленных классов, требующий социальной и политической справедливости и призывающий проклятие на голову богачей и аристократов. В пей звучит и голос этих последних. Аристократы тоже запаслись новым оружием, они отстаивают свои стария привилегии и изощряют свое остроумие в насмешках над грубыми мужиками, поднимающими голову и требующими себе равного с ними места. Далее, мы находим образцы воинственной лирики, зовущей на бой, на защиту родины,—лирики, проникнутой чувством горячого патриотизма. Военные экспедиции, бывшия в гомеровских поэмах затеями царей, становятся теперь общенародным делом. Граждане, когда-то отвечавшие кратким „да“ на запросы сильных, теперь призваны обстоятельствами к политическому рассуждению, к думам над судьбой государства; во всех классах общества пробуждается сознание своей личности и чувство человеческого достоинства, которые в эпосе были принадлежностью исключительно царей и героев. Поэзия отражает и те эпикурейские и эротические вкусы вырождающейся аристократии, которые особенно развились во многих местах Греции благодаря свойствам климата, а также под влиянием сближения с изнеженным востоком, под влиянием тираннов, создавших в своих резиденциях приюты искусств и утонченных наслаждений, наконец, под влиянием общого роста богатств, вызванного развитием промышленности и торговли. Это эпикурейское направление греческой поэзии иногда отражает жажду нездоровых наслаждений, упоение пороком, возникшия на почве пресыщения. Этой же эпохе мы обязаны ярким расцветом обличительной и сатирической поэзии, которая вступила в решительную схватку со всеми формами отживающого строя жизни. Наконец, в этой лирике отражается процесс разложения мифологического периода, торжество рационализма, стремление к критическому отношению к традиции и к рационалистическому объяснению мифов и преданий.
Формы лирической поэзии уходят в глубь отдаленных времен и берут свое начало в народных песнях, бывших в ходу в догомеровские времена. Но только в VII столетии эти формы начинают широко применять поэты к выражению новых чувств и настроений. Греческая лирическая поэзия тесно связана с музыкой и танцами, и поэтому с утратой мелодий в настоящее время классификация и точное определение лирических форм недоступно нам. Наиболее ранними лирическими родами были элегический (двустишие, в котором первый стих гекзаметр, а второй—пентаметр) и ямбический. Они, особенно первый, близки к гекзаметру и, в сущности, не были чисто лирическими размерами. Самым ранним из известных нам элегических поэтов является Каллин, эфесский поэт, живший в конце VIII или в начале VII столетия. Изобретение ямбического размера приписывается паросскому поэту, гениальному Архилоху (в первой половине VII в.), которого древние греки ставили рядом с Гомером. Тот род поэзии, который в нашем теперешнем понимании более всего подходит к представлению о чистой лирике, у греков носил название мелической. Первый крупный шаг в области чистой лирики, или вернее в области музыки, так как лирика и музыка в древней Греции неразрывно слиты между собою, предание связывает с именем Тер-напдра, жившего в первой половине VII столетия. Он родился на острове Лесбосе, но переехал в Спарту, где устраивал музыкальные состязания. Заслуга его, по преданию, заключалась в том, что он вместо четырехструнной кифары ввел семиструнную. Благодаря этому явилась возможность выполнения более сложных мелодий. Первоначальная известная нам форма лирической песни, сопровождаемой музыкой, носила название „нома“; это была мелодическая песня в честь того или другого божества. Изобретение Терпандра, невидимому, сделало эпоху в истории развития „нома“. Греческая лирика не остановилась на типе одноголосой
езэ
Греция.
640
песни. Во второй половине VII века возникает хоровая песня и тоже в Спарте, где одним из самых ранних ея представителей был поэт Алкман (около 660 г.). С него ведет начало первая определенная форма хоровой поэзии. Он писал так называемия „парфении“, то есть песни, исполнявшиеся хорами девушек. Он ввел в свои песни „строфы“ и „антистрофы“, т. е. куплеты, исполнявшиеся хором попере-менно при поворотах направо и налево. Кроме номов и парфениев, мы находим ряд других форм: гимны, певшиеся в честь различных богов; просодии или процессионные песни; пэаны—гимны, обращенные к Аполлону; дифирамбы — гимны в честь Диониса; гипохремы—мелические песни, сопровождавшиеся танцами и пантомимами; далее, песни светского характера: эпиникии — победные песни; сколии — праздничные песни на пирах; энкомии — хвалебные песни в честь людей; фрэны—похоронные гимны, плач по усопшим. Важное нововведение в хоровую лирику ввел Арион (приблизительно 625—585 г.), родом из Мефимна, которому Геродот приписывает изобретение дифирамба. Ариона можно поставить на грани между лирикой и драматическим творчеством, так как он внес в хоровую песню элемент диалога и драматической игры, определив число участников хора в 50 человек и разбив его на партии, из которых каждая пела особия строфы и делала соответствующия движения. Наконец, в истории развития форм лирической поэзии известная заслуга принадлежит сицилийскому поэту Стесихору (в первой половине VII в.), который ввел эпод. Это была третья часть хоровой песни, певшаяся хором, когда он останавливался после строфы и антистрофы. Лирическая поэзия, развиваясь в течение VII и VI столетия, представляла собою ко времени появления Пиндара сложный и тонко разработанный вид литературного творчества.
Переходя к характеристике творчества отдельных лирических поэтов, нельзя не отметить, прежде всего, того грустного факта, что мы располагаем в настоящее время только крохами поэтического наследия, оставленного авторами VII и VI вв. Издание Bergk’a (Poetae lyrici graeci), где собраны дошедшие до нас остатки греческой лирики, пестрит многоточиями. От Терпандра, открывающого своим именем историю меличе-ской поэзии, сохранилось всего 15 стихов, от прославленной Сапфо, оставившей девять книг лирики, сохранилось 120 отрывков, за небольшими исключениями в два - три стиха, а иногда в два-три слова. Во главе греческой лирики стоит имя гениального Архилоха, подобно тому как имя Гомера—во главе эпоса. Он—первая яркая крупная фигура на фоне нового направления, которое приняла поэзия с упадком эпоса. Его жизнь полна бурь и потрясений, типичных для эпохи сложной и суровой борьбы, разыгрывавшейся в первой половине VII столетия. Он—уроженец Пароса. С его юностью связано предание об экспедиции на остров Фасос, куда он отправился искать счастья, гонимый бедностью. Предание упоминает об обманутых надеждах Архилоха, об его участии в других военных предприятиях паросцев. Озлобление неудачника, сквозящее в его стихах, свидетельствует о том, что жизнь не улыбалась ему. Язвительная насмешка была его величайшей силой. Известно предание о том, как своими ямбами он довел до самоубийства дочерей Ликамба, отказавшего ему в руке своей дочери Необулы. Неудачник, гениальный и ожесточенный, эпикуреец и воин одновременно, скиталец и бедняк,—Архилох был поставлен в благоприятные условия для того, чтобы выразить наиболее всесторонне психику нового общества. Он—родоначальник лирической поэзии в самом широком смысле этого слова. Из мотивов этой поэзии редкий не имел уже в его лице великого певца. Он доставил торжество ямбической поэзии, но он писал десятками разных размеров. Он остался в представлении потомства прежде всего в качественеподражаемого сатирика, но и в сферах и эпикурейской, и воинственной, и скептической поэзии он оставил несравненные образцы. В изд. Bergk’a есть небольшое четырехстишие (fr. 21), в котором он говорит о превратностях своей жизни. И от этого поэта, влияние которого, судя по отзывам греческйх и римских писателей, может быть сравниваемо только с влиянием Гомера, до нас дошло около 150 фрагментов, каждый в один-два, редко в пять-десять стихов. Но и эти отрывки—драгоценные обломки некогда дивных статуй. Они позволяют догадываться о богатстве и красоте этой утраченной поэзии. В них звучит бодрый призыв к счастью, к светлой радости; в них чувствуется мужество и стойкость философа, устоявшего против ударов изменчивой судьбы, умеющого понимать непрочность счастья и умеющого ценить, поэтому, минуты наслаждения. Нежные любовные признания, крик жгучей ревности, гимны богам и героям, воинственные призывы, свист сатирического бича и спокойный голос мудреца, подводящого итоги опытам своей изменчивой жизни,—все эти разнообразные голоса можно услышать из немногих строк, уцелевших за два с половиной тысячелетия. Архилох как бы предвосхитил все мотивы греческой лирики.
Ея воинственная струя нашла свое лучшее выражение в поэзии Тиртея. По преданию афиняне в ответ на просьбу о помощи послали в насмешку спартанцам, теснимым мфс-сенцами, хромоногого учителя грамоты. Но хромоногий учитель зажег своими песнями такой воинственный пламень в сердцах спартанских воинов, что мессенцы должны были бежать перед воспрянувшими духом врагами. Таким образом, деятельность Тиртея следует отнести к средине VII столетия, а характер его поэзии достаточно выясняется из приведенной легенды. Впрочем, и дошедшие до нас около полутора десятков отрывков тиртеевских песен (многие заключают в себе по 40 стихов) дают о поэзии Тиртея болееполное представление, чем остатки архилоховского творчества о гениальном сатирике. Самую большую группу составляют так называемия (увещания); за ними следуют ратифна—песни, в роде военных маршей, под звуки которых спартанцы шли в бой с неприятелем. Обычная тема этих песен—прославление храбрости и обличение трусости. Духом суровой спартанской дисциплины проникнута лирика Тиртея. Эпикурейские и эротические мотивы совершенно чужды ей. Стихи поэта часто звучат как правила воинского устава, там, где преподаются указания относительно необходимости не покидать соседа, как голос команды.
Это суровая поэзия, проникнутая сознанием святости государственной идеи, в жертву которой беспощадно должны быть принесены индивидуальные стремления и радости. Поэзия в это время заменяла прозу, которой в настоящем смысле слова не существовало. В гекзаметры и элегии облекались и военные указания, и законы, и изречения оракула. Солон, знаменитый законодатель Афин, пользовался элегическим размером для выражения своих социальных и философских воззрений. В форму песни он укладывает и обращение к своей партии, и защиту, и разъяснение своих политических взглядов. Солон, среди лирических поэтов Греции, является представителем направления, которое отразило социальное брожение, происходившее в греческих общинах. Он родился около 640 г. и принадлежал к знатной, но разорившейся семье. Он отправился в чужие края, чтобы торговлей поправить свои дела. Но не одна торговля заставила его путешествовать. Он вдумчиво изучал страны, народы, их учреждения и быт, обогащая свой опыт и накопляя знания. Этот опыт и эти знания он по возвращении посвятил на блого своему родному городу Афинам. Его воинственные песни побудили афинян отвоевать Саламин, захваченный мегарянами. Затем он принимается за внутреннее умиротворение Афин. С его именем связаны законы 594 года, поло-
2116
жившие начало торжеству демократии. По преданию, после издания законов он отправился снова путешествовать, обиженный тем, что ему не удалось предотвратить тираннии Писи-страта, против которого он тщетно предупреждал афинян. Безпощадное время сохранило от Солона не более 250 стихов. Это—социальная поэзия; это—законы и общественные предписания, советы и увещания, облеченные в форму гексаметров и пентаметров, подобно тому как песни Тиртея представляют собою статьи воинского устава и воспламеняющие призывы вождя. Отличительный характер солоновского направления — примирительный тон, вера в силу законности, отвращение к насилию и переворотам. Он смотрел на себя, прежде всего, как на „посредника“ между богатыми и неимущими. Насколько можно судить по скудным остаткам его поэзии, он был идеологом половинчатой буржуазии, он не проводил слишком радикальных реформ. Но он предостерегал богатые классы от высокомерия и эксплуатации, от жадности, роскоши и излишеств. Он гордится тем, что освободил от кабалы массы должников и дал возможность вернуться в Афины многим, которые бежали от долгов или были „запроданы чужимъ“. Но особенно он горд тем, что не принял резко стороны ни одной из двух враждующих групп и предотвратил раздоры и насилия. Он не лишил богатых их преимуществ, он ограничил только их злоупотребления. Народу он дал силы, сколько нужно, а богатым и сильным указал предел их захватам, став, таким образом, „щитом для тех II другихъ“.
Имя Солона, который при жизни подвергался ожесточенным нападкам со стороны крайних элементов, было впоследствии окружено славою, как имя первого борца за права обездоленных и за демократические учреждения. Рядом с поэзией Солона, в которой отражались демократические стремления века, до нас сохранились остатки поэзии совер
шенно противоположного характера, поэзии, в которой сказались притязания аристократии, крепко державшейся за свои привилегии, чтившей традиции и не умевшей отрешиться от своего презрения к народу. Фео-гнид, дорийский аристократ, деятельность которого относится к средине VI века, был ярким представителем этой поэзии консервативного направления. В противоположность Солону, Феогнид отличается страстностью и боевым характером. Его поэзия полна злобы и возмущения. Элегии Феогнида были своего рода тоже собранием правил, кодексом, только кодексом для аристократии, учением о чести и морали; оне были тоже отголоском социальной борьбы, но отголоском элементов, издавна стоявших у власти. Уже в VII в Мегаре, иа родине Феогнида, происходила жестокая борьба между аристократией и народом, во главе которого стояли тиранны, изгнавшие аристократов и освободившие народ. Переворот, повидимому, носил радикальный характер, здесь был период торжества черни, овладевшей имуществом аристократии, которая, вернувшись на родину после падения тираннии, вынуждена была отстаивать свои права, сплачиваться теснее для поддержания разгромленных принципов и представлений. Феогнид стал кумиром тех общественных групп, где поддерживались эти принципы, и последующие поэты дополняли его элегии вставками и новыми указаниями в зависимости от новых требований и вкусов, в зависимости от изменений в положении аристократии. Так как Феогнид считался величайшим авторитетом в сфере понятий о чести и об истинном достоинстве аристократа, то ему каждый из последующих сочинителей приписывал свои собственные вставки, и в настоящее время трудно выделить собственные стихи самого феогнида из массы позднейших искажений и вставок. Феогниду выпала на долю редкая участь. До нас дошло около 1.400 стихов под его именем. Они написаны в виде наставления молодому аристократу Кирну. Эти стихи проникнуты кастовой нетерпимостью и предубеждениями. Для Феогнида аристократ и хороший человек почти синонимы, так же как синонимами являются слова „простой“ И „дурной“. ’Авабои и ёстДХои— г>то эпитеты, которыми он наделяет исключительно представителей высшого класса; для народных масс— обычный эпитет хахои. Он не щадит слов презрения для черни, которая создана для рабства, июторую можно обуздать только тяжелым ярмом. Он рекомендует Кирну аристократическую исключительность,предостерегает его от общения с народом, убеждает его в том, что благородному можно научиться только от благородных, тогда как от общения с низшими классами теряешь свой умер Он проклинает деньги, которые губят аристократью и ея престиж, потому что богатство стало цениться выше происхождения. Деньги привели к неравным бракам, знатные люди не стесняются брать в жены богатых девушек низкого происхождения, и, наоборот, знатные девушки предпочитают выходить замуж за простых людей, если они богаты. Такова эта поэзия— драгоценный памятник, вводящий нас в перипетии жестокой социальной борьбы, подготовлявшей торжество демократии, и в круг чувств и мыслей, порожденных этой борьбой. Но у Феогнида мы встречаем и другие мотивы, которые в греческой лирике пустили глубокие корни. Это эпикурейские мотивы, прославление молодости, любви и веселья. Самого блестящого расцвета эротическое и эпикурейское направление достигло на острове Лесбосе, который благодаря его благодатному климату и дивной природе древние причисляли к пяти „блаженнымъ“ островам. Близость востока, природные богатства, прекрасное вино содействовали развитью здесь жизни, полной неги и лени. Женщины играли здесь большую роль, принимали участие в общественной жизни, являлись на ежегодные состязания в красоте в честь Геры. Веселая жизнь и культ любви, развившиеся здесь, надолго утвердили за
Лесбосом славу нриюта муз и радостей, где процветали утонченные порочные наслаждения и особия формы туземного разврата. Географическое положение острова сделало его центром, где сталкивались поэтические предания и Греции и Малой Азии. Лесбос с незапамятных времен был островом поэзии и музыки. В метаморфозах Овидия приводится древнее сказание о том, как войны принесли к берегам Лесбоса лиру и голову Орфея, убитого фракиянками: уста поэта продолжали петь дивные песни. Легенда, таким образом, сделала Лесбос наследником патриарха греческой поэзии. Сказание это свидетельствует о глубокой древности лесбосской поэзии. Лесбос же был колыбелью греческой музыки, потому что здесь родился Терпандр, ея родоначальник. Но своей славой Лесбос обязан, прежде всего, поэтической чете Алкей и Сапфо, которые принадлежат к величайшим лирикам не только в греческой, но и в мировой поэзии. Судьба Алкея сходна с судьбою Феогнида и других греческих аристократов. Его родной город Мнтилена прошел те же фазы политического развития, что и другия греческие общины. Сначала господство аристократии, затем колебание этого господства, недовольство народа, возвышение тираннов, удачные и неудачные попытки низвержения их со стороны теснимой аристократии. Алкей участвует в борьбе за интересы своего класса. Мы видим его противником сначала тиранна Меланхра (в конце VII в.), затем знаменитого тиранна Питтака, который, однако, победив аристократическую партию, приблизил к себе гениального поэта, своего недавнего врага. Алкей был слишком эпикуреец, слишком поэт любви и красоты, чтобы не примириться с мудрым и блестящим правителем. Если он остался выразителем чувств и настроений аристократии, то не в том смысле, как непримиримый Феогнид. Алкей—эпикуреец. Вино, любовь и красота—главное содержание его поэзии, как можно судить по скудным дошедшим до
Греция.
648
647
нас отрывкам его поэзии. Эти отрывки и отзывы древних воскрешают перед нами рыцарскую фигуру жреца любви и наслаждений, пламенного воина, но еще более пламенного служителя муз, надменного аристократа, умного собутыльника и изящного эстета, умеющого украшать застольный пир вдохновенными и остроумными речами. Группа отрывков алкеевской поэзии, составляющая отдел ёршг.ха, открывается нежным двустишием, обращенным к Сапфо. Эти стихи дали основание предположить, что Алкей любил свою прославленную современницу. Образ Сапфо соткан из любви и поэзии. Она была тонкой, чуткой поэтессой эротических чувств и настроений, возникших в эпоху вырождения аристократии. Сохранившиеся остатки ея поэзии говорят о нежнейших движениях сердца, о пламенных чувствах, о нервной впечатлительности. Легенды, которые народная фантазия сплела вокруг поэтессы, представляют ее жрицей любви и красоты. Она перешла в сознание потомства, как воплощение любовных мук и восторгов, и стала одним из тех легендарных образов, с которыми человечество сплетает целый мир чувств и представлений. История не сохранила почти ничего, что могло бы придать Сапфо реальные очертания, наделить ее плотью и кровью; из тумана отдаленности она выступает, как поэтическая греза, как героиня волшебной сказки, в которой все ярко и красиво. Мы не знаем ни одного ея поклонника, но мы знаем, что в течение столетий поэты и философы приносили ей дары своего вдохновения и ума. Солон не хотел умереть, не узнав песен Сапфо, Платон называет ее десятой музой. Впоследствии аттическая комедия высмеяла чувства, воспетия Сапфо, за ней старались утвердить репутацию развратной женщины, репутацию, от которой ея память не вполне очищена и в наше время. Но мы знаем, что она была автором задушевных эпиталам, брачных песен, в которых она воспевала радости любви, освященные законом;
что ей принадлежат чудные стихи, свидетельствующие о чистоте и красоте, которые она умела вносить в поэзию любви; что Алкей не решался обратиться к ней с чувственным признанием, боясь оскорбить ее (fr. 55), и что она ответила ему стихами о чистых и прекрасных желаниях, не боящихся откровенности (fr. 28). По своим вкусам и настроениям она принадлежала к тем же кругам, что и Алкей, но ея поэзия глубже и трогательнее говорит о сердечных муках и радостях, и потому понятнее и ближе нам. Даже то немногое, что дошло до нас, принадлежит к драгоценнейшим сокровищам мировой поэзии. Мы знаем о ней немного, знаем, что подобно Алкей она принадлежала к аристократии, и, повиди-мому, и ей не удалось избежать превратностей судьбы, пережитых ея партией. Она была замужем, имела дочь Клайду, которую горячо любила. Она основала в Митилене нечто в роде женской поэтической школы, сгруппировав около себя юных учениц, которых она учила пению. Некоторые из учениц ея достигли большой известности, а одна, Аттида, была предметом особенно нежной любви со стороны Сапфо. Из скудных остатков, дошедших до нас, самыми ценными являются две оды, сохранившиеся почти в полном виде и переведенные на все языки (на русский Ф. Коршем). Эпикурейское и эротическое направление греческой лирики имело еще одного представителя, имя которого сделалось нарицательным именем этого направления для современных народов. „Анакреонтическая“ поэзия и теперь, через десятки столетий, представляет собою совершенно определенное понятие. В поэзии Анакреона нет той глубины, которая свойственна великой лесбосской чете. Анакреон бежит глубоких привязанностей и сложных сердечных переживаний. В его поэзии мы не слышим нервной дрожи чутких натур, в душе которых звучат нежные струны, вторящия всякой возвышенной скорби и возвышенной радости. Он любит радости мимолетные, не обязывающия; страстискользят по поверхности его души, не проникая вглубь, не оставляя глубоких следов. Он не знает разочарований, легко влюбляется и скоро утешается в случае неудачи. Он выработал в себе счастливую способность извлекать из всех явлений жизни только приятное и веселое. Его сердце не бьется для мрачного и трагического. Эти свойства Анакреона объясняют его неувядающую славу. Из великих поэтов он впервыф окинул мир поверхностным улыбающимся взглядом. Его легкомысленные песни будут находить на земле радостный отклик, пока существует беспечная юность, не заглядывающая в глубь жизни, не воспринимающая ея трагизма. Под тон Анакреона легко подделаться: настроение, с которым он подходит к жизни, не требует специальной, утонченной душевной организации. Он ищет счастья, а не болезненных наслаждений. Ему приятно легкое опьянение, а не безумные оргии. Он любит красоту, но не обливается восторженными слезами перед дивными созданиями искусства, не повергается в немом обожании перед величием природы. Жизнь Анакреона содействовала развитью в его душе эпикурейских наклонностей, скептического оп-портюнизма. Он переезжал от двора к двору. Водоворот войн и усобиц увлекал в бездну покровителей Анакреона, но он, свидетель самых сказочных примеров изменчивости человеческого жребия, не впал в пессимизм, не вывел ни одного трагического заключения о жизни. Напротив того, картины быстрых возвышений и стремительных падений, печальные финалы блестящих карьер и блестящия карьеры печальных пасынков судьбы укрепили поэта в его скептическом и эпикурейском индиффрентизме. Он, кажется, постараися стать еще дальше от сериозных и значительных явлений своей эпохи, еще более проникся девизом: „суета суетъ“ и отдался во власть своих легких радостей, своей простой и счастливой мудрости. Способность быстрого приспособления ко всяким обстоятельствам он сохранил до конца своей долгой жизни. Его родиной была малоазиатская Иония, где за несколько веков до него процветала разгульная веселая аристократия эпоса. Год его рождения приходится на первую половину YI в., а в первой четверти V столетия он был еще в расцвете сил. Его юность протекала в эпоху мягкого господства Креза, в эпоху оживленной и роскошной жизни в ионийских городах М. Азии. Далее мы видим его при дворе самосского тиранна По-ликрата, прославившагося своим богатством и счастьем и своим трагическим концом. Катастрофа, разразившаяся над ионийскими городами после победы Кира, и печальный финал великолепного самосского правителя не омрачили жизнерадостного характера Анакреона. Он при дворе ГИисистратидов в Афинах, где легко акклиматизируется в новой обстановке, а после их свержения и убийства его друга Гиппарха (514 г.) он остался другом и освобожденных Афин и до конца жизни не переставал, повидимому, жить при разных дворах, следуя принципу: ubi bene, ibi patria. Анакреон имел безчисленных подражателей. Рядом с его стихотворениями в сборниках греческих лириков принято помещать подделки и подражания под общим заглавием Anacreontea. Содержание его поэзии верно охарактеризовал Антипатр Сидонский в своем двустишии, где Анакреон назван „веселым старцемъ“, посвятившим свою жизнь „трем божествам: Эроту, Музам и Вакху“.
Новый могучий толчок к дальнейшему развитью греческой лирики дало столкновение греческого народа с огромной персидской монархией, которое вызвало подъем национального самосознания. Европейская Греция стала центром греческой торговой и промышленной жизни. Разбогатевшие города стали замечательными культурными центрами, где выдвигались великие памятники искусства, процветали театры, кипела умственная жизнь, творили поэты, кругозор которых расширился по сравнению с их предшественниками, вращавшимися преимущественно в сфере местных, а не общенациональных интересов. Особенно выделились в Y веке Афины. Здесь жили величайшие поэты, художники и мыслители, и до этих пор, говоря о значении греческой цивилизации для мировой культуры, мы имеем в виду, главным образом, эту эпоху процветания Афин. Этот город давал тон умственной жизни греков. Афины сыграли главную роль в освобождении Греции от персидского нашествия, на них с любовью и надеждой смотрели греческие патриоты,—словом, на некоторое время они стали почти символом общегреческого могущества, национального величия. Афины же были опорой демократического движения не только потому, что в их государственном устройстве демократическая идея нашла себе яркое воплощение, но и потому, что они поддерживали демократические партии, тогда как Спарта являлась оплотом консерваторов и аристократии. Эпоха национального подъема не могла не отразиться на поэзии. В это время лирика заканчивала блестящий период своей истории. Она готовилась уступить свое место драматической поэзии. Но прежде чем имена Эсхила и Софокла заставили потускнеть образы Сапфо и Алкея, греческая лирика вспыхнула ярким огнем в лице двух великих поэтов—Симонида и Пиндара. Симонид—певец греческой славы, панегирист героев персидской войны, их цациональыьих подвигов на пользу общегреческого дела. Пиндар избрал предметом своих песен прославление богов и победителей на состязаниях во время общественных греческих игр. Известно, какое значение имели эти великие празднества в древней Греции. В них конкретно обнаруживалось ясное сознание и действительное проявление единства Эллады и связей, соединяющих отдельные общины. Участвовать в состязаниях могли только лица эллинского происхождения. Во время олимпийских игр прекращались все враждебные действия. Путники, направлявшиеся туда, пользовались неприкосновенностью. Победить на играхзначило завоевать высшую славу не только себе, но и своей общине. Словом, эти празднества, особенно знаменития олимпийские игры, были для грека своего рода символом. Они рождали в душе его целый рой патриотических чувств и настроений, вызывали в памяти священные предания, пробуждали религиозный энтузиазм, заставляли чувствовать себя частицей великого целого. Мифические сказания и историческая правда, идеал гармонического развития души и тела, красота и свобода, все, что было созданием эллинского гения, — всф это находило в празднествах свое конкретное выражение. Неудивительно поэтому, что поэт, который стал певцом национального величия, не мог найти более подходящого момента для своей поэзии, как знаменития празднества. Пиндар в своих одах увековечил мир сложных и глубоких чувств и дум, которые поднимались в душе эллина на этих празднествах. Прославляя победителей на состязаниях, он пользуется этими сюжетами для того, чтобы обращаться к славному прошлому. Его поэзия—выражение того настроения, которое заставляет народ в моменты национальной опасности или, вообще, великие моменты национальной жизни подводить итоги своей истории. В его поэзии отражается вера и гордость народа, которому есть что прославить, который имеет право обставлять свои национальные верованья и обычаи великолепными празднествами и торжественными гимнами. Симоинд родился на о. Кеосе в 556 г., и события целого столетия протекли на глазах этого человека (t 469 г.). Он был, как и другие поэты, желанным гостем при дворах тираннов, но, пови-димому, развитие капиталистических отношений отразилось и на положении поэтов. Тиранны продолжали смотреть на них, как на украшение своего двора и ухаживали за ними, но теперь поэзия стала профессией и средством заработка. Поэты требовали платы за те лавры, которые они вплетали в венок правителя, тогда как раньше отношения между тираннами и поэтами носили характер дружеского покровительства, с одной стороны, и безкорыстного восхищения — с другой. По преданию, Симонид первый стал писать за плату и был первым поэтом, который духовное значение поэта стремился соединить с его материальной независимостью, старался превратить свой талант и в денежную ценность. Ему приписывают выражение, что богатство лучше мудрости, так как мудрецам часто приходится стоять в передней богача. С покровителями он держит себя свободно, как с людьми, отношение к которым у него определяется взаимными выгодами. Он сохраняет за собою свободу суждений. Великие события Персидских войн совпали со второй половиной его жизни, но он с юношеским пылом отозвался на них. Безсмертные этапы славной борьбы: Марафон, Фермопилы, Саламин и Платею, он увековечил в кратких, но могучих, выразительных эпиграммах. Он был при дворе Писистра-тидов, Скопадов (в Фессалии) и последние годы жизни провел при дворе сиракузского тиранна Гиерона. Дошедшие до нас отрывки симонидовских песен дают слабое представление о настоящей силе его поэзии, о которой больше говорят исторические свидетельства. Судя по этим отрывкам, Симонид писал во всех родах лирической поэзии, — от победных песен до девических хоров. Но, несомненно, наиболее сильное впечатление производили его стихи, относившиеся к отдельным эпизодам из Персидских войн, песни в честь отдельных героев, эпитафии над их могилами, в роде известной надписи в честь Леонида и его воинов, защищавших фермопильское ущелье: „Путник, возвести лакедемонянам, что мы все легли здесь, верные законам родины“. Пиндар был младшим современником Симонида. Он родился около 522 г. и, как предполагают, умер в глубокой старости. Несмотря на то, что Персидские войны совпали с цветущим возрастом его жизни, он не был воинственным поэтом в стиле Симонида, и великий исторический момент, пережитый Элладой,
как мы указывали, отразился в его творчестве совершенно в другом направлении. Оставшееся после Пиндара поэтическое наследие представляет счастливое исключение среди обломков, в которые превратилась некогда цветущая лирика Греции. До нас дошло около четверти из всего созданного им. Он, как и Симонид, писал во всех видах. Гимны, пэаны, парфении, френы, эпиникии, — словом, все формы, в которые облекалось поэтическое чувство греков в ВП и VI вв., нашли в лице Пиндара своего блестящого мастера. Вместе с Симонидом он является величайшим представителем хоровой лирики. Наибольшей популярностью пользовались пиндаровские эпиникии, сохранившиеся до нас в количестве более сорока. Прославляя в этих эпини-киях победителя в состязаниях, Пиндар прибегал к отступлениям, к передаче мифов или к рассказу о предках героя для того, чтобы связать с своим сюжетом ряд мыслей и чувств. Его глубокое религиозное чувство и мысль о величии Греции заставляли его пренебрегать традицией, отбрасывать в мифах те части, которые противоречили его воззрениям. Таким образом, он старается согласовать предание с новыми представлениями, является представителем нового критического периода., шедшого на смену старому мифологическому. В его одах сказывалась могучая духовная работа самоопределяющагося народа, пережившего только что страшную национальную опасность и завоевавшего себе право на полное выражение своего духа. Значительность тем и глубина мысли отразились и на форме пиндаровской оды. Его стиль отличается пышным великолепием. Мы не можем почувствовать красоты этой песни, с тех пор как навсегда утрачена мелодия, с которой она когда-то сливалась, с тех пор как исчез мир чувств и настроений, откуда черпал поэт звуки для своих торжественных песнопений. Именем Пиндара заканчивается список великих лирических поэтов Греции. Ряд последователей и подражателей,
среди которых первое место следует отвести даровитому Бакхилиду, относится уже ко времени упадка. В общем V столетие было концом расцвета лирической поэзии и эпохой быстрого расцвета другого вида поэзии.
Уже в хоровой лирике таились зародыши драматического действия, так как в делении на строфу и антистрофу скрывается элемент диалога. Более определенный характер хоровая песня принимает со времени Ариона, о котором мы упоминали выше. Он прославился дифирамбами, то есть песнями в честь Диониса. Из дифирамба и развилась драматическая поэзия. Дионис, бог вина, занимал как бы срединное положение между высшими силами и человеком. Никто из богов не обнаруживает так ясно воодушевляющей и освобождающей силы. Культ Диониса соединяет в себе и глубоко печальные элементы и беззаветное веселье. Из этого культа развилась и трагедия и комедия. Похождения этого бога на земле давали материал для дифирамбов, где рассказывалось о пережитых им опасностях, о победах, одержанных над врагами. Празднества в честь Диониса, связанные, главным образом, с сбором винограда, сопровождались весельем и пляской. Из шуток, насмешливых и обличительных замечаний на злобу дня, раздававшихся во время шествия, развилась комедия. Из сериозной песни в честь бога развилась трагедия. Основателем трагедии принято считать Фесписа (VI в.). Он первый ввел в дифирамб настоящее драматическое действие, т.-ф. превратил рассказчика в испол-нителя-актера. Хор перестал рассказывать о происшествии, а изображал событие путем подражания. Распорядитель хора, корифей, произносил пролог для того, чтобы ввести зрителя в действие и объяснить то, что могло быть непонятным. Корифей беседовал не с целым хором, а с одним из хористов. Таким образом возник диалог, и появился настоящий актер. Корифей молчал во время пения хора, а хор—во время речи корифея. Во время пения хора копифей, остававшийся свободным, успевал переодеться в другой костюм и надеть другую маску, если этого требовал ход действия. Хору была теперь предоставлена только область лирического. Изображение самого события стало главной обязанностью корифея. Он то принимал вид вестника, сообщавшего зрителям о происшедших событиях, то расставлял главных участников изображаемого события, то излагал их намеренья и решения. Феспису приписывают и расширение сюжетов драматического действия. Он не ограничивается циклом сказаний о Дионисе, он обрабатывает и многое о героях, как доказывают дошедшия до нас названия его произведений. Намеченные им принципы трагедии продолжали развивать его последователи Хорил, Пратин и Фри-них (вторая половина VI в.). Последний, сделав падение Милета сюжетом одной трагедии, расширил еще более содержание трагедии введением в нее современных событий.
Расцвет греческой трагедии начинается с появлением Эсхиловских пиес. Эсхил родился в 525 г. до Р. X., то есть почти в одно время с Пиндаром, и его жизнь также совпала с героической эпохой в истории его родины. Есть известное сходство в их творчестве. Оба они—поэты возвышенного. И последний великий лирик Греции и ея первый великий трагический поэт выросли в ту эпоху, когда национальный гений Эллады проявлялся во всей своей мощи, когда забота о величии национальных святынь и преданий была патриотическим делом. Оба поэта черпают сюжеты в мифических преданиях. Все драмы Эсхила,—говорит Э. Мейер,—настоящия теодицеи, попытки спасти веру в святость сонма богов при помощи правильного толкования преданий. У Эсхила государство впервые выступает как высшая нравственная власть над человеческой жизнью, и древния сказания он всегда по возможности окрашивал этой идеей. Развившись из религиозного культа, трагедия долго сохраняла характер известной религиозно-общественной потребности, и государство принимало видное участие
Греческое искусство.
Афина.
(Афины.)
С разрешения Ад. Браунь и Ки в Париже. ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К»«.
|
я Ш j |
IU. Щ И J | ||||||
|
ИТЖ,< и |
U ГЯ |
1 1 I е |
и 1 | ||||
|
% j > |
ы | ||||||
