> Энциклопедический словарь Гранат, страница 149 > Городские заправилы прекрасно по

Городские заправилы прекрасно по

Городские заправилы прекрасно по

нимали, что против хорошо обученных, привыкших к войне княжеских отрядов, городские ополчения-оплот черезчур слабый. И они с самого начала стали принципиально стремиться к организации городских союзов. У них в памяти были примеры времен кулачного права. В 1376 году образовался союз швабских городов и, хотя Карл IV, верный своей дружбе с князьями, объявил его незаконным, он тем не менее разбил на голову швабского герцога Эбергарда при Рейтлинге-не в мае 1377 года. Король Венцель колебался в своих отношениях к князьям и городам, и, быть может, именно его неустойчивость заставила князей последовать примеру городов и прибегнуть к союзам. У швабского союза городов появился теперь сильный противник в союзе князей, носившем название Lowenbund. Зато на ряду с швабским союзом образовались два других, рейнский и швейцарский. В 1381 г. швабский и рейнский союзы заключили лигу между собою, а швейцарский обещал им помощь. Но Швейцарии самой приходилось плохо. На их конфедерацию напал герцог Леопольд Австрийский. Правда, он был побежден при Земпахе и убит в сражении (1386), но это отвлекло швейцарские города от помощи швабским. В августе 1388 г. глава союза князей, тот же Эбергард Швабский, отплатил им за Рейтлинген. Города были на голову разбиты при Деффингене, а спустя три месяца, в ноябре, курфюрст пфальцский разгромил ополчения рейнского союза у Вормса. Эти два поражения были переломным пунктом. Республиканский принцип, который представляют города, раз навсегда сделался невозможным, как руководящий принцип дальнейшей политической эволюции Г. Князья поторопились закрепить на сейме в Эгере (1389) свою победу. Сейм еще раз подтвердил запрещение Pfahl-biirger’cTBa и раз навсегда признал незаконными всякие союзы и соединения. Разрозненность городов и их внутренния неурядицы были главными причинами их поражения. Правда, ни сила городов, ни их политическое влияниене было сломлено событиями 1388 года. Они были еще настолько влиятельны, что, когда король Сигизмунд вступил на престол, весь полный планами возрождения немецкой монархии, он обратился первым долгом к городам. С их помощью он хотел разрушить федералистические стремления князей и положить основу единой и целостной монархии. Два года (1415—1417) тянулись переговоры; к ним было привлечено и рыцарство: городам все казалось, что они могут что-то прогадать. В конце концов, когда дело уже стало налаживаться, князья, успевшие со своей стороны подготовиться, вмешались во всеоружии, и города, перед которыми встал призрак Деффингена, трусливо отказались от совместных действий. Но когда, уже при императоре Фридрихе, вт> 1471 г., князья едва не провели реформы, передающей в их руки все управление, города своим пассивным финансовым сопротивлением разрушили честолюбивые планы князей. И вообще, чтобы сломить силу городов окончательно, князьям нужно было еще много усилий. Города будут сопротивляться долго, и еще в XVI веке будет продолжаться борьба. Но 70-е и 80-е годы XIV века были последним моментом, когда победа еще могла склониться на их сторону. Одной из причин победы князей была еще и та, что на их стороне было имперское дворянство. Эта поддержка была решающая, ибо в XIV в дворянство уже переживало времена уклона и в хозяйственном и в военном отношении: оно поступало на службу к князьям, записывалось в Edelbiirger’bi в городах, т. е. теряло свой имперский характер. Тем не менее при оценке результатов борьбы должна быть отмечена та роль, которую сыграло в ней имперское дворянство. Это было его предпоследнее громкое выступление. Последнее будет связано с именем Зиккингена.

X. Подготовка реформации. Победа князей над городами означала победу идеи федерализма над идеей национального единства. Чтобы эта победа получила внешнюю законченность, необходимо было создать органы немецка

Го федерализма. Этим были заняты немецкие князья с даровитым кур-фюрстом-архиепископом майнцским Бертольдом во главе, когданемецким королем еще при жизни Фридрихабыл коронован его сын Максимилиан (I486—1519). Положение нового короля было тяжелое. Империю рвали на куски враги. На севере был утрачен Гольштейн, на востоке Польша теснила Орден, а Матвей Корвин (смотрите IX, 392) не только завладел Силезией, Богемией и Моравией, но и устроил себе резиденцию в Вене. Правда, как муж наследницы бургундской короны, Максимилиан владел Нидерландами и вост. Бургундией, но богатая буржуазия Фландрии и Брабанта плохо мирилась с господством Габсбурга, а франция открыто точила зубы на всю пограничную полосу. Курфюрсты с князьями и воспользовались этим тяжелым положением. Им удалось очень искусно привлечь города к планам федеративной реформы. Они поманили бюргерство перспективою допущения в имперский сейм, т. е. возможностью принимать участие в разрешении тех налогов, которыми до этих пор города облагались помимо их ведома. Города не разглядели, что их присутствие в сейме укрепит его роль и что это укрепление пойдет на пользу князьям. И в течение всего периода царствования Максимилиана города шли об руку с князьями вопреки своим имперским, унитарным интересам. На сейме во франкфурте в 1489 г. города явились впервые и образовали третью курию после курфюрстов и князей. А на Вормском сейме 1495 г. курфюрст майнцский предложил уже обширный план реформы, целиком подчинявшей короля княжеской опеке. Максимилиану едва удалось сорвать эту попытку, но некоторым следом ея остался все-таки новый имперский федеральный орган, имперский суд (Reichskammergericht), председатель которого должен был назначаться королем, а члены—имперскими чинами. Он должен был судить князей и быть высшим апелляционным органом в Г. Чтобы вырвать у короля эту уступку, был учрежден новый общий налогъ(Бетеипег Pfennig); деньги

Максимилиану были очень нужны на войско, ибо Карл VIII уже хозяйничал в Италии. А чтобы парализовать деятельность федеральных учреждений, король создал новый совет (Hofrat), который должен был обсуждать все имперские дела и члены которого назначались самим королем. Но дела от этого не улучшились. В

1499 г. восстала и по Базельскому миру фактически отложилась Швейцария. Князья не могли пропустить такого случая и на Аугсбургском сейме

1500 года создали в противовес королевскому совету — имперский, Reiehsregiment, из 20 членов, назначаемых имперскими чинами, и с председателем, поставленным королем. Функции его были таковы, что фактическое управление Г. и распоряжение финансами королевства должны были уйти из рук короля. Максимилиан это понял и отказался назначить председателя. Началась глухая борьба, тянувшаяся несколько лет. Но в 1504 г. умер курфюрст майнцский, лидер федералистов, и победа стала было склоняться на сторону короля. В 1505 г. на сейме в Кельне он предложил реформировать Reichs-regiment из всесильного административного органа в совещательное учреждение. Федералисты почувствовали опасность и провалили королевский план. В конце концов Reichsregi-ment умер естественной смертью, ибо сами чины не хотели давать денег на его содержание, а имперский суд хотя и остался, но не стал учреждением сколько-нибудь жизненным.

Результатом борьбы Максимилиана с князьями было, таким образом, крушение и планов создания твердых центральных правительственных учреждений, зависящих от короля, и твердой федеральной организации. То и другое сделалось невозможно потому, что и император и князья больше думали о своих династических интересах, чем об интересах Г. Между тем Максимилиан выгнал венгров из Австрии, вновь укрепил притязания Габсбургского дома на Богемию и Моравию, а женитьбою сына своего филиппа на Хуане Испанской, дочери Фердинанда и Изабеллы, создал для

Габсбургов перспективы почти феерические. Это примирило его с неудачами в Италии, тем более, что оне не помешали ему получить императорскую корону (1508). Что касается князей, то их федералисти-ческие чаяния превратились уже в откровенный партикуляризм. Каждый из них заботился о своих местных интересах, и Г. с ея бедами была для них лишь ареною возможных приобретений. Только имперские города были кровно заинтересованы в сохранении единства, ибо оно обеспечивало их от покушений князей и создавало сколько-нибудь равные условия конкуренции на мировом рынке. Да крестьянство, которое, начиная с XIV в., попало в полосу резкого юридического и экономического упадка, смотрело на императора, как на единственную силу, способную принести ему облегчение. Памфлеты давно уже звали императора и к союзу с горожанами („Реформация илип. Сигизмунда“) и к союзу с крестьянами („Реформация имп. Фридриха“). И если бы императорская власть не была безнадежно поражена язвою династического эгоизма, восстановление единой Г. еще было бы возможно, несмотря на могущество князей.

При создавшихся условиях труднее всего приходилось городам. Раньше ЛюдовикъБаварский, Карл IV, даже Сигизмунд пытались использовать силы империи для защиты торговых интересов Г. Они не переносили безропотно репрессий Венеции или Милана против немецких купцов: они отвечали на них такими же репрессиями. Теперь этого уже не было. Быть может, правда, города уже не обладали теперь таким влиянием, чтобы в своих интересах двигать мечом империи. Но не это, во всяком случае, было главной причиною. Император-король прежде всего думал об интересах своих наследственных земель и уже потом о Г. Городам приходилось вследствие этого самим думать о создании благоприятных условий конкуренции с иностранными купцами. А это становилось все труднее, потому что с итальянцами конкуренция была трудна вследствие их

Географического положения и их капиталов, а в Англии и франции за купцами уже стояла твердая национальная власть. Немецкие купцы не были обделены ни предприимчивостью, ни инициативой. Когда географические открытия второй половины XV в изменили главные торговые пути и подорвали роль итальянцев, купцы из южной Г. очень быстро оценили новия условия и появились в Испании, в Португалии и даже в колониях. Эти новия связи и поддерживали, главным образом, наряду с промышленностью и—там, где оно было—кредитным делом, блеск южно-немецких и отчасти рейнских городов в XVI в Капиталы росли, и на фундаменте этой твердой золотой основы расцветала гуманистическая культура (смотрите Возрождение). В Г. главный результат гуманистической культуры лежал в области богословия. Теологические работы Рейхлина и Эразма очень быстро дошли до той грани, за которой начиналась ересь. Если бы не было других причин, то, конечно, это чисто идейное движение и не привело бы к разрыву с Римом, но так как причин для недоверия и вражды к папству было сколько угодно, то немецкий гуманизм послужил почвой, подготовившей реформацию.

При подсчете сил, отношение которых к Риму должно было дать тот или иной поворот судьбам Г., император может быть сброшен со счетов: отношение к папству Максимилиана было так же неопределенно и неустойчиво, как и вся его политика. Зато все другия руководящия силы в стране были настроены против Рима. И тут говорили не какия-нибудь неустойчивия идейные настроения, а вполне определенный интерес. Князья, которые никак не могли наладить своего финансового хозяйства и найти прочный источник для содержания бюрократии и, главным образом, войска, с озлоблением, все возраставшим, смотрели на то, как в их собственных владениях епископы и аббаты, назначенные папою, выкачивали доход со своих жирных поместий и отправляли в Рим немецкое золото. Кроме того, лучшияземли в Г. принадлежали духовным князьям, т. е. опять-таки вассалам папы, его послушным орудиям. То обстоятельство, что возрастала задолженность князей, что сумма долга, заключенного ими у городских капиталистов, достигала все более и более внушительной цифры, они склонны были целиком приписывать Риму. Но если существование сильных духовных княжеств со стороны светских князей вызывало только злобу, то имперское рыцарство, терпевшее все невзгоды падающей экономической конъюнктуры, смотрело на богатых прелатов со скрежетом зубовным. Предпринять что-нибудь против них они не могли: духовные князья не раз душили вспышки рыцарского недовольства. Только в секуляризации церковных имуществ рыцари видели прочную возможность поднять свое положение. Приспособляться к требованиям денежного хозяйства, заводить, подобно восточному рыцарству, крупное сельское хозяйство они не могли, ибо юг не был вовлечен в территорию международной хлебной торговли. До этих пор опи жили крестьянскими повинностями,и, когда крестьянство стало падать, стало падать и рыцарство. На войне рыцарская конница была вытеснена ландскнехтами; следовательно, военная добыча тоже уже не играла роли в качестве экономического рессурса. Как класс, рыцарство никому больше не было нужно. Мало того, оно было вредно, ибо по необходимости занималось разбоями. Разбои в конце XV и начале XVI вв. не были удалой дворянской потехой, как во времена междуцарствия. Они были промыслом людей, которые иначе должны были погибнуть. Промысел был очень опасный. Только немногие счастливцы в роде Зиккингена, Абсберга,Берлихингена до поры до времени умудрялись избежать кары за свою противообщественную деятельность. Ибо все элементы, заинтересованные в поддержании порядка—князья, епископы, города,—беспощадно истребляли рыцарей-разбойников. Нет ничего удивительного, что упадок рыцарства дошел до последних пределов. Оно находилось в полномобнищании. Когда князья созывали в начале XVI в ополчение своих вассалов, многие рыцари не могли явиться, потому что у одного не было коня, другой жил в крестьянской избе, у третьяго весь доход составлял 14 гульденов в год. Им оставалось одно: выжимать последнее из крестьян и мечтать о захвате церковных имений.

Сложнее были социальные настроения и отношение к Риму немецкого имперского бюргерства. Ибо имущественные интересы уже провели очень яркие грани между разными классами городского населения. Для бюргерства вовсе не было безразлично, что Рим материально обезсиливает Г., что уплата страною безконечных податей в пользу курии разрушает внутренний рынок. Кроме того, горожанам казалось, что секуляризация находящихся в городе недвижимых имуществ церквей и монастырей: школ, больниц, странноприимных домов, богаделен—будет операцией, если и не особенно угодной Богу, то весьма выгодной для городов. Но вообще говоря, отношение к Риму различных слоев населения было не одинаково. После того как цеховия движения обновили состав правящей буржуазии, в городах осталось еще много недовольных элементов, не получивших своей доли в управлении. Эти оставшиеся за бортом цеховые рабочие и внецеховой пролетариат естественно относились с недоверием к советскому патрициату, упорно не лселавпиему принимать во внимание нужды неимущих классов. Ибо даже там, где победа цехов была полная, и в советах заседали одни ремесленники или люди, записавшиеся в ремесло, городское законодательство попрежнему двигалось по руслу, проложенному интересами богатого бюргерства. Уже в XV веке на этой почве происходили волнения. Пролетариат с подмастерьями во главе поднимал восстание, чтобы по-настоящему демократизировать советы. Но ни разу эти восстания не увенчались серьезным успехом: подмастерьям, если за ними чувствовалась сила, делали кое-какие профессиональныяуступки, и этим дело ограничивалось. Политических приобретений городскому пролетариату не удалось сделать даже временных, как в свое время было в Италии. Эти вспышки пролетарского недовольства имели тот результат, что в городах яснее наметилось разделение на две группы: патрициат, состав которагобыл теперь смешанный, ибо наряду с купцами там были и ремесленные мастера,—и народ. В свонх отношениях к Риму эти две группы стояли далеко не на одинаковой точке зрения. Позиция патрициата была в общем колеблющаяся. Чем был чище прежний купеческий состав, тем мягче было отношение к папству. Правда, и у купцов были причины быть недовольными. Коммиссионерами по передаче церковных сборов в Рим были большей частью не немецкие, а итальянские банкиры. Из немецких были привлечены только самые крупные: Фуггеры и проч.

Кроме того, выкачивание денег из княжеств делало князей все более и более ненадежными должниками, а значительная часть купеческих капиталов лежала в княжеских займах. Но эти экономические мотивы не носили универсального характера: кого затрагивали, а кого нет. Зато в пользу Рима в купеческом патрициате говорило много старых традиций: из его среды пополнялись очень часто ряды высшого духовенства в Г., в городах было признаком аристократизма водить дружбу с епископом и аббатом, и проч. Правда, там, где ремесленники после победы обновили состав патрициата,— отношение уже было иное, и чем меньше оставалось в городе представителей старых Geschlechter, тем оппозиционнее были настроены патриции. Но кто был настроен не только оппозиционно, а по-настоящему революционно к Риму,—это городской пролетариат, эксплуатируемый жадными монахами и попами. Одна продажа индульгенций, высасывающая последние гроши у бедняка, была способна при умелой пропаганде вызвать настоящий взрыв. А в пропаганде этого рода не было недостаткауже давно; о ней заботилась литература.

Наконец, крестьянство питало к духовенству самую настоящую ненависть. Положение его уже давно, с XIV в., неудержимо ухудшалось по многим причинам. Прежде всего, прекратилась колонизация востока. Поляки и Литва остановили мало - по - малу немецкий напор. Земли свободной стало мало. Некуда было звать крестьян из внутренней Г. Во-вторых, имперское законодательство о Pfahlbiirger’axb, а еще больше естественные причины сделали то, что и города фактически перестали пускать к себе крестьян. Они уже окончили борьбу за существование; их хозяйственное положение было прочно; теперь быть горожанином значило иметь право приобщиться к целому ряду выгод. Пускать попреж-нему к себе крестьян на льготных условиях значило только увеличивать городской пролетариат. Покровительство крестьянской иммиграции поэтому кончилось, и города стали бороться с усиленным наплывом крестьянских масс. Так, у крестьян были отняты два выхода, всегда остававшиеся в их распоряжении, два оружия, которыми они всегда грозили помещикам, если они начинали прижимать их. Помещики, в свою очередь, потеряли все причины быть мягче с крестьянами и гуманнее в своих требованиях к ним. Над ними но висел больше Дамоклов меч—обезлюдение поместий. Они воспользовались открывшимися возможностями, чтобы наверстать потерянное. К усилению эксплуатации побуждало помещиков и еще одно очень важное обстоятельство. Положение мирового рынка перестало быть благоприятным для земледелия, особенно для мелкого. Центр тяжести хозяйственной жизни переносился все более на торговый, промышленный и кредитный капитал. Земельная рента падала. Дела помещиков шли все хуже и хуже. Между тем жизненный уклад усложнялся, общий уровень потребностей становился выше. Удерживать равновесие между запросами светского обихода и скудными доходами с поместья делалось труднее и труднее. За все фти перемены должны были платиться крестьяне. Увеличились поборы и натуральные повинности, сделалась тяжелее барщина, строже стали условия пользования угодьями. В обращении с крестьянами исчезли все остатки человечности. Помещики и их слуги делали все, чтобы вызвать в мужике отпор и получить основание притянуть его к неправому, кляузному суду. Реципированное римское право было единственным порождением нового капиталистического строя, которое было выгодно помещику. Оно подводило крестьян под понятие римских арендаторов или колонов совершенно независимо от их исконного юридического положения и безжалостно уравнивало под одну крепостную мерку и свободных, и патронатных крестьян. Затем юристы систематически признавали помещика собственником альменды, отнимая, таким образом, у крестьян юридически все угодья. Документы беспощадно подделывались, и суды великолепно верили этим фальсификациям. Жаловаться на собственных помещиков было запрещено постановлением Аугсбургского сейма 1500 года. Именно к этому времени относится возникновение поговорки Juristen—bose Christen, которой все обиженные клеймят судебную неправду. Наконец, не следует упускать из виду, что вследствие роста населения и отсутствия колонизации самые наделы крестьян стали дробиться все больше и больше. Достаточно сказать, что нормальным наделом был в четверть гуфы (меньше 2 дес.); дальше идти было некуда, и сами помещики не позволяли дробить наделы еще больше. Крестьяне не оставались пассивными жертвами этих печальных перемен. После гусситского движения, которое тоже в значительной мере было крестьянским движением, отдельные вспышки почти не прекращаются. В 1476 г. в Таубер-грундеподнялъвосстаниепастух Ганс Бегайм („Ванька Дударь“), развивавший крайне радикальную политическую и социальную программу. Несколько позднее на юге и юго-западе крестьяне начинают волноваться вновьи вместо знамени поднимают крестьянский лапоть, символ крестьянской нищеты и крестьянского недовольства. Одинокие волнения тянутся, вплоть до 1510 г.; в 1512 г. готовился заговор Иоста Фрица, раскрытый благодаря измене, а в 1513 —14 гг. часть Швейцарии и Вюртемберг становятся ареною крупного крестьянского движения, известного под названием Бедного Конрада. Одновременно идут движения в Австрии и Венгрии (смотрите Дожа). Нет ничего удивительного, что для мужика, задавленного однеми помещичьими повинностями, уплата еще и церковной десятины становилась настоящей пыткою. Тяжесть десятины он чувствовал почему-то особенно остро и требование об отмене ея выдвигал всегда первым. Это определяло отношение к Риму. Бегайм, например, прямо призывал к поповскому погрому, утверждая, что каждый, убивший тридцать попов, получит награду от Бога. Отрицательное отношение к церкви ярко сквозит и в тезисах Иоста Фрица, и в манифестах Бедного Конрада.

Так, ко времени вступления на престол внука и преемника Максимилиана Карла V (1519—1556) в Г. наро-стало два параллельных настроения. Неимущие и обедневшие, доведенные до последних пределов нужды, были полны революционным настроением. Это были три группы: рыцарский пролетариат, городской пролетариат, крестьянский пролетариат. Они не видели другого выхода из своего положения, кроме насильственного переворота. Все эти три класса были ожесточены против папства, ибо церковь была в числе их-непосредственных эксплуататоров. Но их озлобление было направлено не только против церкви. У каждой, группы был свой специфический враг. У рыцарей—князья, у городской бедноты — патрициат, у крестьянства— помещики. Но церковь была общим врагом, и в ненависти к ней все эти три группы объединялись не только между собою, но и с могущественными светскими князьями и отчасти с городским патрициатом. Когда проповедь Лютера дала выходвсем накопившимся социальным недовольствам, церковная реформация самым естественным образом осложнилась тремя классовыми революциями; рыцарской, крестьянской, городской. Все три были изолированы и потому окончились неудачно. Зато против могущественной социальной коалиции, поднявшейся против церкви, не устоял Рим, хотя ему помогал император.

XI. Реформация. В сложной цепи событий социальных, политических и идейных, которые объединяются под названием немецкой реформации, нужно различать по крайней мере две группы фактов. По своему происхождению эти две группы независимы одна от другой, но в своем развитии оне сплелись так тесно, что если упустить из виду одну, не только будет непонятна другая, но и весь колоссальный перелом немецкой жизни первой половины XYI века останется не выясненным до конца. Одна группа—это все то, что связано с проповедью Лютера. Корни ея в своеобразии городского развития, ибо именно города были колыбелью той новой идеологии, которая, в конце концов, дала новую религию (ср. Возрождение), ибо именно в городах, в психике купца, в психике нового человека, столь отличной от психики средневекового, преломляясь через сознание Вимфелинга и Цельтеса, Рейх-лина и Эразма, идея личности пришла к требованию веры на собственный, а не на церковный образец. Другая группа—это вся социальная и политическая обстановка, сделавшая то, что, когда проповедь раздалась смелая и свободная, церковь оказалась не в силах задушить ее, как задушила проповедь Гуса, что Лютер не пошел на костер, наряженный в бумажный колпак, а стал национальным героем Г.

Первой причиной успеха Лютеро-вой проповеди и было то, что она глубоко национальна. То, что в душе августинского монаха, профессора в Виттенберге, накопилось много догматических сомнений, едва ли было явлением исключительным. После Эразма и Рейхлина такие сомнения легкозакрадывались в душу мало-мальски вдумчивого человека. И если бы Лютер стал излагать их без бьющого в глаза общественного повода, его голос затерялся бы в хоре голосов гуманистов - экзегетов. Но гений Лютера сказался именно в том, что он понял основную необходимость момента: связать свои догматические новшества с понятным всем и каждому общественным явлением. Таким явлением была продажа индульгенций Тецелем в окрестностях Виттенберга. Индульгенции были общей болячкой, одной из национальных немецких болячек, и когда в 1517 г. на дверях одной из Виттенбергских церквей появились 95 лютеровых тезисов, исходным пунктом которых был протест против индульгенций,— все тезисы сразу сделались программой национальной оппозиции против Рима. В две недели списки тезисов разлетелись по всей Г. Догматическая программа в тезисах была неясна, быть может, умышленно. Но как раз это и не было важно в тот момент. Важен был протест против одного из главнейших орудий папской эксплуатации, протест против папства. Его оценили, его приветствовали все, начиная от последнего городского поденщика и кончая могущественным курфюрстом Саксонии, Фридрихом Мудрым. Когда Лютера потребовали к ответу в Рим, Фридрих взял его под свое покровительство и устроил так, что, вместо опасной поездки в Рим, Лютеру разрешили оправдаться перед папским легатом, кардиналом Ка-этаном, в Аугсбурге (1518). Из оправдания, конечно, ничего не вышло, как и из лейпцигского дис- пута с Экком в 1519 г. Отпущения Лютер не получил ни тут, ни там. Наоборот, отношения сделались еще острее, и Экк стал требовать, чтобы Лютер был отлучен. Распря с Римом длилась уже почти три года и глубоко всколыхнула страну. Все, что было обижено Римом, недовольно им,—а мы знаем, что и обиженных и недовольных было достаточно,— все было на стороне Лютера. Его горячо приветствовали гуманисты.

Меланхтон прилепился к нему на всю жизнь. Пылкий Гуттен посылал ему ободрения. Отчасти невозможность вернуться на старый путь, отчасти сознание необходимости еще больше подчеркнуть национальный характер поднятого им дела реформы заставили Лютера тесно слить дело догматического обновления религии с делом национальной борьбы против Рима, как политической и экономической силы. Поэтому в 1520 г. он выпустил сейчас же одно за другим три сочинения: чисто - публицистическое письмо „К его императорскому величеству и христианскому дворянству немецкой нации“ и догматические трактаты: „О вавилонском пленении церкви“ и „О свободе христианина“. Первое еще раз подробно и красноречиво формулировало пункты национальной оппозиции против Рима. Тут было и требование о неплатеже аннатов, и протест против назначения епископов из Рима, и многое другое. (О лютеровой догматике см. Реформация и Лютер). В этих трех небольших брошюрах дано в сущности все наиболее существенное теоретическое обоснование реформации. Рим тоже не дремал. 15 июня 1520 г. булла, отлучающая Лютера, сначала условно—в случае, если не раскается, — была в руках у Экка, и он деятельно принялся за ея распространение. Но оно шло туго. Лишь несколько епископов согласились расклеить ее. Эрфуртский университет, одно из гуманистических гнезд, просто отказался ее принять. Виттенбергский отверг ее под тем предлогом, что она подложна. На том же основании не признал ее и курфюрст Фридрих Саксонский. Лютер 10 декабря подверг ее торжественному ауто-да-фе за стенами Виттенберга. Тогда (3 янв. 1521 г.) появилась другая булла, отлучавшая Лютера уже безусловно.

Все теперь зависело от того, как сложится соотношение политических и общественных сил в стране. И прежде всего многое зависело от того, на какую позицию станет новый король. Избрание Карла Y состоялось за несколько дней до Лейпцигскогодиспута. Ему предшествовали долгие переговоры, в течение которых сплетались и расплетались интриги, звенело золото, растекавшееся по кур-фюрстским казнам, вели ожесточенную борьбу сторонники Карла со сторонниками Франциска I, короля франции. И в конце концов, чтобы получить немецкую корону, Карлу пришлось пройти, согнувшись, под кавдинским ярмом, поставленным князьями. В последний раз князья решили спрятать свой партикуляризм под федералистической видимостью. Избирательная капитуляция Карла содержала уступки в чисто-федерали-стическом духе. Он обязался восстановить имперскую правящую коллегию, Reichsregiment, которую еще Максимилиан сумел без большого труда свести к голому названию. Княжеский проект Reichsregiment’a был очень решительный. Он из императорской короны делал простое украшение, у городов отнимал без остатка их политическую роль, а всю полноту власти отдавал в руки князей. На Вормском сейме 1521 года шли долгие переговоры между императором и князьями, и в конце концов с помощью городов Карлу удалось обломать острие тонкой княжеской интриги. „Имперское правительство“ — таков был компромисс—будет действовать самостоятельно только в отсутствие императора; при нем оно будет играть роль совещательного государственного совета. При этом внешнюю политику император вообще удерживал за собою, а на время своего отсутствия позаботился дать Г. наместника в лице своего брата Фердинанда. Но даже с этими ограничениями власть князей должна была быть огромна. Фердинанд был юн, по-немецки почти не понимал и поневоле должен был уступить председательство в Reichs-regimentH) одному из князей, курфюрсту пфальцскому. Карл уехал надолго и с головою погрузился в сложные перипетии борьбы с францией и Римом. Князьям оставалось в Г. достаточно простору.

Для Лютера и для дела реформы это было огромным, неожиданным счастьем. На том же Вормском сейме

1521 года, где обсуждалась политическая реформа Г., обсуждались и дела, связанные с проповедью Лютера. Карл успел в достаточной мере ярко определить свое отношение к проповеди реформы. Весь полный фантастических мечтаний о восстановлении космополитической монархии Карла Великого, молодой император не мог примириться с тем, что католицизму, этой наиболее существенной космополитической спайке, будет нанесен в Г. серьезный удар. Лютер был вызван на сейм, где от него потребовали отречения от своей ереси. Он ответил своим знаменитым „Ниег stehe ich. Ich kann nicht anderes“, и только вследствие заступничества князей был отпущен невредимым. Князья же в лице Фридриха Саксонского спасли его, когда император объявил против него опалу. Лютер со свойственным ему практическим чутьем сразу вывел все следствия из создавшагося положения. В отсутствие императора решающей политическою силою в Г. были князья. Опираясь на них, он мог победить. Разорвав с ними, он неминуемо должен был погибнуть. Раз установив себе эту точку зрения, Лютер уже держался ея крепко. И ему вскоре понадобилось все его самообладание, когда по всей Г. стали разливаться одна другой выше волны революции.

Проповедь религиозного индивидуализма и разрыва с установленной церковной догматикой легко будила в то время революционные настроения. В этом нет ничего удивительного. Сознание общественных низов все-таки было во власти религиозных точек зрения: гуманистическая культура была достоянием верхних слоев бюргерства. Когда религиозная проповедь разбивала в затемнявшемся веками сознании людей основной идейный авторитет, авторитет церкви, в нем, прежде всего, поднимало голос наиболее больное: социальное недовольство. До этого момента оно сдерживалось признанным религиозным авторитетом. Ибо какую бы ни питали люди ненависть к духовенству, религиозная стихия у них оставаласьв огромном большинстве случаев нетронутой. Теперь проповедь повой веры разрушала старую религиозную сдержку,—и призраки социального протеста стати подниматься отовсюду.

Первой вспыхнула городская революция. Она не превратилась в общее восстание городского пролетариата по разным причинам и, прежде всего, потому, что реформация застала городские низы в значительной мере истощенными: в XV’ в они вынесли не одно восстание и не одно усмирение. Поэтому городская революция сложилась из разрозненных вспышек, очень отделенных одна от другой и местом, и временем. Началось движение в царстве саксонской горной промышленности. Горнорабочие промыслов, расположенных вокруг Цвиккау, давно вели борьбу с предпринимателями за заработную плату. Последствия революции цен чувствовались очень сильно. Та заработная плата, на которую можно было жить, не голодая, тридцать лет назад, теперь сделалась голодной платой: так упала ценность денег. На этой возбужденной голодом почве давно уже работала проповедь эпигонов гу-ситизма, а когда дошла сюда весть о том, что Г. призывают сбросить иго папства, настроение сгустилось. Оно передалось с промыслов в Цвиккау, завоевало сукноткацких подмастерьев, и все эти элементы общими си лами основали в Цвиккау целую общину анабаптистов (смотрите II, 535). Во главе ея стали два даровитых человека, Николай Шторх и Фома Мюнцер. Социальная программа не была чистым коммунизмом. Она привлекла не только городской пролетариат, но стала распространяться и среди окрестных крестьян. Когда пропаганда усилилась, городские власти поспешили изгнать Шторха, Мюнцера и некоторых еще „пророковъ“, как называли вождей коммунистического анабаптизма, ИНторх отправился прямо в Виттенберг, Мюнцер—сначала в Прагу, потом в Альштедт, их товарищи разбрелись по некоторым городам южной Г. Это был конец 1521 г. Успех Шторха в Виттенберге был большой. Карльштадт, ближайший товаршц первых выступлений Лютера, перешел на сторону анабаптистов, Меланхтон заколебался. Казалось, что еще немного—и Виттенберг будет в руках городской демократии. Лютер, которого в это время спасал в Вартбурге курфюрст Фридрих, сразу оценил положение. Встревоженный, покинул он свое спокойное убежище, явился в Виттенберг (март 1522 г.) и очень быстро разрушил все плоды усилий Карльштадта. Карльштад-та изгнали, и город успокоился. Мюн-цер в Альштедте, где он жил с начала 1523 г. до августа 1524 г., сначала имел успех; ему удалось увлечь пролетариат своими пламенными проповедями против богачей. Но очень скоро ему снова пришлось бежать. Короткий успех сопровождал потом его проповедь в Мюльгаузене.

Там уже с начала 1523 г. появился беглый монах Пфейфер, один из бродячих проповедников новой веры. Он имел большой успех. Его проповедь подняла настоящую революцию. Пролетариат потребовал, чтобы патрицианский совет сбавил налоги, распределил их более справедливо и допустил в свою среду выборных от общины. Когда совет отверг эти требования, пролетариат поднялся и разграбил монастыри. Совет уступил. Это было в июле, а в августе появился Мюнцер, который начал проповедь коммунизма. Перепуганный на смерть совет обратился за помощью к князьям. Уже в сентябре Мюнцер и Пфейфер были изгнаны и бросились в агитацию среди крестьян. В крестьянском восстании и нашли они оба свою гибель. Коммунистическая городская революция, однако, не умерла ни теперь, ни после крестьянского усмирения. Она перекидывалась из города в город, пока не пришла кружным путем, через Амстердам, в Мюнстер. Там (1534—35) она дала свою последнюю, величественную и трагическую эпопей (смотрите анабаптисты).

В период городских пролетарских революций короткой вспышкой ворвалась революция дворянская. Рыцарство с самого начала восторженно встречало проповедь новой веры.

Особенно в Лотарингии и Франконии, где духовные владения больше всего искушали рыцарскую бедноту. Социальные мотивы религиозных настроений рыцарства видны очень ярко из заявлений лидера рейнских рыцарей, Зиккингена, который, внимая пламенному призыву своего друга Гуттена, объявил, что вскоре выступит в роли немецкого Жижки, расправится с попами и облегчит церковь от бремени ея сокровищ. Летом 1522 года Зиккинген выступил. Первая его атака была направлена на Трир, архиепископ которого был одним из врагов реформы. Гордый рыцарь надеялся без труда одержать победу над „поповским гнездомъ11. Ему не в диковину было принуждать к капитуляции даже таких могучих князей, как ландграф Гессенский. Но на этот раз ему не посчастливилось. Архиепископ не только отбил нападения Зиккингена на свою столицу, но, когда тот отступил, соединился с ландграфом Гессенским и пфальцграфом Рейнским, последовал за ним и окружил его в его крепком замке Ландштуле. Там во время бомбардировки Зиккинген был смертельно ранен. Коалиции рейнских князей подал руку швабский союз князей. Сторонники Зиккингена на юге Франконии, в области Нюрнберга, в их числе свирепый Томас фон Абс-берг, сделались целью систематической карательной экспедиции. 23 замка было разрушено, и много представителей рыцарства погибло. Это было летом 1523 г. Словно не желая переживать разгромарыцарского движения,несколько времени спустя умер его самый яркий идеолог, Ульрих фон Гуттен. Лютер, который до восстания вел дружескую переписку с Зик-кингеном, когда началось восстание, осудил его. Он понимал безсилие рыцарей и не хотел связывать с их рискованным шагом судьбу своего дела.

Между тем реформационное движение распространялось все шире и шире. Оно завоевало почти все богатые имперские города юга, гуманистические центры: Нюрнберг, Аугсбург, Ульм, швабский Галль, Гейлъброн,

Базель, Страсбург, на севере Магдебург и Бремен. На его сторону стало, как мы знаем, чуть не все рыцарство. Среди князей пока были и влиятельные противники: Иоахим бранденбургский, Генрих брауншвейгский, Георг, герц. саксонский, эрцгерц. Фердинанд австрийский, но они не выступали против Лютера отчасти из страха вызвать восстание низов, отчасти из боязни перед другими князьями. Сдержанное отношение к Лютеру с их стороны объясняется тем, что многого из его программы они добились от Рима раньше. Национальную точку зрения, несомненно, выражали сторонники реформы. На осеннем сейме в Нюрнберге городам удалось провести постановление о созыве собора, на котором будут решены дела, связанные с реформою, и вынесено решение, обязательное для всей империи. Карлу издали с трудом удалось сорвать эту опасную затею. Но новая церковь постепенно организовывалась. Лютер воспользовался опытами Карльштадта в Виттенберге и Мюнцера в Алыптедте. Явилась лютеранская церковная община, явилось новое богослужение. Князья, которым секуляризация церковных имуществ, произведенная в обширных размерах, дала очень много, были довольны: их казначейства наполнились;

они получили возможность разговаривать другим языком с богатым бюргерством; перед ними открылась перспектива прочного устройства бюрократии и войска. Реформация пошла на пользу только им да еще крупному купечеству больших городов, друзьям порядка. Остальные классы общества остались не причем. А они были уверены, что при новых условиях все пойдет по-новому. Если им было трудно до Лютера, то теперь сделалось совсем нестерпимо. После того, как городской пролетариат и рыцарство потерпели неудачу, слово было за крестьянством, и оно его сказало.

Крестьянское восстание охватило не всю Г.; нетронутыми остались только северные области и внутренняя Бавария. Оно довольно резко разбивается на три района и в каждомимеет особый характер. ИИИвабско-тирольский район вырабатывает чисто аграрные программы: Мемминген-екую и Двенадцати статей. Франконский дает широкую Гейльбронскую программу, где под влиянием „Реформации императора Фридриха ИП“ развертывается план политических и экономических преобразований. Наконец, средне-германский, тюринген-ско-саксонский район идет под знаменем коммунистических требований. Все движение далеко не носит того свирепого характера, который приписывали ему современные идеологи княжеской точки зрения. Крестьяне много жгут, много разрушают, много грабят, но убивают редко. Эпизод, называемый Вейнсбергской Кровавой Пасхой, взятие замка, сопровождавшееся убийством графа Гельфенштейна, является исключением. По сравнению, например, с английской пугачевщиной 1381 года крестьянская революция в Г.—явление очень мирное. Крестьяне собираются в отряды, посылают парламентеров, составляют резолюции, стараются миром добиться принятия своих требований. Когда это не помогает, они начинают погромы и поджоги. Тут вместе с монастырскими зданиями и рыцарскими замками гибнет множество ценных произведений искусства, вместе с документами о крепости и крестьянских повинностях—много литературных произведений. Поджигая замки, крестьяне особенно энергично ищут и особенно безжалостно уничтожают именно всякого рода документы, подтверждающие права их помещиков: вера в бумагу и ненависть к ней—постоянные спутники крестьянских восстаний. Порою они сознательно и тоже с озлоблением жгут и калечат предметы роскоши и даже духовного комфорта. Произведения искусства, книги, рукописи ненавистны им, как принадлежность недосягаемого для них культурного обихода.

В крестьянской войне 1525 года особенно интересно то, что восставшие оставили несколько программ своих требований. Меммингенская программа и Двенадцать статей, составленные в Швабии, формулируют чисто аграрные требования и подкрепляют их библейской аргументацией. Обе почти совпадают. Их требования очень несложны. Крестьяне хотят иметь право выбирать и смещать священника (М. 1; XII, 1), хотят быть свободными от уплаты десятины, большой (М. 2; XII, 2) и малой (ХП, 3); требуют отказа помещиков от несправедливо захваченных угодий (М. 4, 8; XII, 4, 5,10); хотят справедливого распределения барщины (М. 5; XII, 6), уничтожения несправедливых поборов и оброков (М. 6, 7, 9, 10; XII, 7, 8, 9, 11). Все эти требования как бы резюмируются в статье, требующей отмены крепостного права (М. 3; XII, 3). Но в том же районе, в Эльзасе, ходила другая программа, в которой, наряду с экономическимитребованиями, были и политические: чтобы государем и владетелем был тот, кого крестьяне сами пожелают (ст. 8); чтобы суд и законы оставались такими, какими были встарину (ст. 9); чтобы им было предоставлено право смещать и замещать чиновников (ст. 10). Тут же, в Кольмаре, выставили 13 требований виноградари; они носят большей частью экономический характер. В франконском районе были очень популярны Двенадцать статей. Но наряду с основной редакцией, ходила другая, сильно урезанная стараниями Геца и Венделя Гип-лера. Она называлась „Объяснение Двенадцати статей“. В пей исчезли требования об отмене барщины, об облегчении оброков, о возвращении альменд. Это была программа компромисса, вызвавшая среди крестьян большое негодование. Наконец, к франконскому району относится и Гейльбронская программа. Это—целый политический манифест, требующий в сумме установления демократической монархии. Она предусматривает решительно все: и секуляризацию духовных владений, и объединение монет, мер и весов, и ограничение процентов, и уничтожение внутренних таможен, и создание условий, делающих невозможным восстановление крепостного права, и превращение „князей, графов, рыцарей, дворянъ“ в каких-то добрых пастырей, все и всех оберегающих, и создание справедливых судов, и проч. и проч. Что касается до тюрингенско-саксонского района, то там над всеми программами был сектантский коммунизм Мюнцера; он и был источником большинства требований.

Сначала восстание как будто имело успех. Оно распространилось быстро, под крестьянскими знаменами собрались десятки тысяч людей, много дворянских и княжеских гнезд, много помещичьих усадеб было сожжено. На сторону крестьян перешло много городов, частью добровольно (мелкие), частью по принуждению (такие города, как Ульм, Нюрнберг, Майнц). Но прочного успеха восстание не имело и не могло иметь. Крестьянские отряды с военной точки зрения были никуда не годны. Плохо обученные, вооруженные своими косами и своим отчаянием, они не могли тягаться с регулярными войсками. У них не было вождей. Только начальник Черного отряда во франконии, рыцарь Флориан Гейер, был профессиональным—и даровитым—воином. Главный генерал швабскотирольского района, бывший ландскнехт Ганс Мюллер из Бульгенба-ха, был ничтожным полководцем. У Мюнцера, который был душою восстания в Тюрингии и вновь завоевал Мюльгаузен вместе с верным Пфейфером, была пламенная душа, но не было ни организаторского, ни военного таланта. Кроме того, к крестьянскому делу, чистому и ясному,пристроились ловкие оппортунисты, как Вендель Гиплер, и люди, таившие в груди измену на случай неудачи, как Гец Верлихинген, прежний разбойник-рыцарь. Наконец, что очень важно, против крестьян выступил Лютер, опять испугавшийся за судьбу реформации. Положение, принятое им с начала восстания, уже было довольно двусмысленное. Он не мог не чувствовать, что крестьяне поднялись за правое дело. В программе Двенадцати статей, которую крестьяне, к великому его смущению, прислали ему как бы на благословение, он не мог не услышать отголоска своих собственных посланий и проповедей, не мог не узнать духа им же самим поднятого великого дела. Но он не высказывался определенно, ожидая решительного поворота в столкновении двух враждебных сил. Если бы крестьяне победили, это могло помочь успехам реформации. И тогда, быть может, немецкая реформация удержала бы свой демократический характер. Но если бы он одобрил крестьян, и те были разбиты, все его дело, с таким трудом налаженное, могло распасться. И Лютер выжидал, делая от времени до времени робкие попытки примирить крестьян с князьями. Но когда разлилась по стране весть о Вейисберге и князья решительно стали собираться с силами, Лютер безошибочным взглядом политика понял, что дело крестьян проиграно. И словно обрадовавшись тому, что для него самого кончились колебания, он обрушился на крестьян, „убийц и разбойниковъ“, и убеждал князей „бить, колоть, вешать и резать“ мятежников, „как бешеных собакъ“. Теперь для него уже не было выбора: он должен был отдать реформацию на служение князьям, ибо без князей она оставалась беспомощной.

И вот, с разных сторон пошли на крестьян закаленные в боях отряды ландскнехтов под предводительством лучших немецких вождей того времени. Крестьянские отряды были уничтожены в каких-нибудь два-три весенних месяца 1525 года, и началась вакханалия мести. Вейнс-бергекая Кровавая Пасха может показаться мирной шуткою по сравнению с тем, что выделывали теперь озверелые помещики, отделавшиеся от страха и отплачивавшие за пережитое несчастным крестьянам. Жертв помещичьей и княжеской реакции насчитывали до 100.000 человек. Положение крестьян всюду, за исключением Тироля, стало еще хуже.

Из крестьянской революции извлекли пользу исключительно князья. Возставшие крестьяне доделали дело князей: сокрушили окончательно рыцарство, сокрушили настолько, что оно уже не могло играть никакой самостоятельной политической роли. Онироковым образом должны были ит-ти в услужение к князьям. Усмирение нанесло чувствительный удар также городам. Крестьяне на многие века были придавлены ярмом крепостничества. В Г. не оставалось больше силы, которая могла бы быть противопоставлена князьям. Они отлично сознавали, что, если они будут держаться дружно, то их положение будет несокрушимо. Поэтому для них потерял всякий интерес устроенный для защиты федералистских замыслов Reichsregiment. Они перестали его посещать уже после победы над рыцарями; летом 1523 г. покинул его его председатель, пфальцграф. Reichsregiment стал домашним советом императора, а основной линией политики князей—партикулярист-ский абсолютизм. Лютер окончательно отдал новую церковь, поскольку это зависело от него, в услужение князьям. Он уже в 1523 г. объявил, что подданный обязан подчиняться предержащим властям, а после подавления всех восстаний, он высказался за назначение священников государем, за принцип охраны церкви светской властью. Первоначальный свободный характер новой веры мадо-по-малу стал исчезать вместе с проникавшим ее демократизмом.

Чувствуя свою силу, князья решили закрепить столь выгодное им новое положение вещей. На Шпейерском сейме 1520 г. впервые был высказан принцип: cuius regio, eius reli-gio, то eсть что подданные обязаны следовать той вере, которую исповедуют князья. Это постановление не только отдавало лютеранство на полное усмотрение князей, по и князей ставило в положение, почти независимое от имперских властей. Симптом был настолько серьезный, что „наместникъ“ императора, эрцгерцог Фердинанд, серьезно встревожился, а Карл решил, наконец, заняться немецкими делами вплотную. Мир с францией в Камбрэ (1529) дал ему возможность отвлечься на некоторое время от интересов мировой политики. На Шпейерском сейме 1529 г. ему через своих агентов удалось привлечь на свою сторону

1913

большинство чинов и провести постановление, которое разрешало вопреки постановлению 1526 г. католическое богослужение в землях лютеранских князей и приостанавливало секуляризацию. Тогда лютеранское меньшинство (курфюрст Иоганн саксонский, ландграф Филипп гессенский, маркграф Георг бранденбургский, князь ангальтский, герцог люне-бургский и 14 городов: Страсбург, Ульм, Нюрнберг, Констанц и др.) предъявило протест (отсюда название протестанты) против постановления имперского сейма, вслед за которым курфюрст саксонский, ландграф гессенский, Страсбург, Нюрнберг и Ульм заключили тайный союз. Ландграф Филипп хотел привлечь к общему делу и цвинглиан-скую Швейцарию, но попытка примирить Цвингли и .Лютера на Марбургском собеседовании кончилась ничем вследствие тупого упрямства „Вит-тенбергского папы“. А положение становилось серьезно. Весною 1530 г. Карл Y появился, наконец, снова в Г. после девятилетнего отсутствия, только что коронованный имперской короною, и лично прибыл на сейм, собравшийся в Аугсбурге. Здесь протестантские князья представили ому составленное Меланхтоном т. наз. Аугсбургское исповедание (смотрите). Император ответил на эту „дерзость1 требованием, чтобы все, подписавшие документ, к весне следующого года вернулись в лоно католической церкви. Для князей вопрос был решен. Они готовы были с оружием в руках защищать не столько новую веру, сколько связанные с ней приобретения, социальные и политические. Они собрались в Шмалькаль-дене вместе с представителями городов и заключили там союз для защиты протестантизма. Одним из пунктов союзного договора была формула, провозглашавшая право подданных подниматься с оружием в руках против государя, нарушившего избирательную капитуляцию. Союз явился очень внушительной силою, тем более, что католические князья, и прежде всего Бавария, далеко не во всем были готовы поддерашвать императора. В 1532 г., когда ему понадобилась поддержка князей для борьбы с турками, Шмаль-кальденский союз начисто отказал ему, пока он не заключит с ними религиозного мира. И Карл сдался. Религиозный мир (первый) был заключен в Нюрнберге: за князьями было признано, хотя и с оговорками, право держаться своей веры. Вслед за этим император снова уехал из Г., и князья вернули себе свободу действий. Реформация стала распространяться черезвычайно быстро. Она завоевала герцогство Саксонию, Вюртемберг, проникла в Австрию, Баварию; на северо-востоке только герцог Брауншвейгский держался старой веры. Правда, в 30-х годах князья присоединялись не столько к реформации, сколько к Шмаль-кальденскому союзу, представлявшему огромную политическую силу, но для протестантизма мотивы были безразличны. В 1543 г. объявил о своем присоединении курфюрст— архиепископ Кельнский; другими словами, коллегия курфюрстов, имевшая уже трех протестантов (Саксония, Пфальц, Бранденбург), должна была получить четвертого. Большинство переходило к протестантам, и будущее католической королевской династии оказывалось в опасности. Карл опять заключил мир с французами и турками и поспешил в Г., чтобы сокрушить еретический Шмалькальден-ский союз. Ему удалось привлечь на свою сторону герцога Морица саксонского; городские капиталисты, опасаясь за целость ссуженных императору денег в случае его поражения, дали ему новия ссуды на войска,—и союз был побежден. Аугсбургский сейм 1547 — 48 гг. оформил победу над князьями. Они должны были признать т. наз. „Аугсбургский интеримъ“, свод церковных правил, которых должны были впредь держаться протестантские князья. В них из лютеранских догматов осталось только два: брак духовенства и причастие под обоими видами. Некоторым утешением для князей было то, что на том же сейме они добились,наконец,низведения городов до положения безгласныхчинов. Города вполне заслужили это своим поведением во время войны. Императора они на свою сторону не привлекли, а князей раздражили до последней степени. Поэтому на сейме они оказались одиноки. Их игнорировали, их мнения по разным вопросам спрашивали лишь изредка, и в заключение, не предупредив, обложили тяжелыми налогами. То было признаком очень большого упадка, что города без борьбы примирились с столь серьезным унижением. Оно имело, однако, одну хорошую сторону. Вперед они стали относиться без вся-кагоэнтузиазмакъКарлу.Положение его, впрочем, и без того было не очень блистательное. Своим поведением, своей преданностью католицизму он явно разорвал с большинством населения Г. Он сделался врагом национального развития страны, врагом Г. Общественное мнение, которое со времен первых гуманистов умело поднимать свой голос, громко роптало, и ропот был так грозен, что заставил Морица саксонского вернуться в протестантский лагерь. Как бы спеша загладить свою измену, он смело двинулся на Карла и едва не захватил его в плен (1552). Оставшись без поддержки, император по-неволе должен был капитулировать. Пассауским договором 1552 г. инте-рим был отменен, подтверждены положения Нюрнбергского мира и обещан прочный религиозный мир. Три года спустя Аугсбургский религиозный мир (смотрите) выполнил обещание. Протестантские (не цвинглианские и не каль-_винистские)князья добились признания принципа „cuius regio, eius religio“. To была прежде всего полная победа партикуляризма. Победа протестантизма была не такая полная. Среди протестантских вероучений лютеранство оказалось в привилегированном положении. Междуконфессиональные дрязги, которые сделались этим самым неизбежны, сильно ослабили протестантизм вообще и облегчили задачу выступившего скоро в поход контрреформационного движения (См. Иезуиты и Тридентский собор).

Карл Y, огорченный, отрекся очень скоро (1556) после Аугсбургского мира, оставив немецкие короны, австрийскую и императорскую, своему брату Фердинанду I (1556 —1564). И он, и его преемники (Максимилиан II, 1564— 1576; Рудольф II, 1576 — 1612; Матвей, 1612—1619) старались, главным образом, о том, чтобы реформация не получила широкого распространения. Но борьба с протестантизмом была довольно мягкая, особенно при Максимилиане II, и поэтому не очень успешная. Тем более, что империя в это время получила косвенную выгоду от реформации. Карл V был последним королем, которого венчал императорской короной папа. Начиная с Фердинанда I, короли принимали императорский титул без папского благословения. Особый тип представляют оба императора Тридцатилетнен войны (Фердинанд II, 1619 — 1637; Фердинанд ПИ, 1637 — 1657). Воспитанные иезуитами, оба фанатики, они смотрели на борьбу с реформацией, как на вопрос личного благочестия. И этот иезуитизм императорскоии короны стоил много крови Г.

XII. До и после Тридцатилктней войны. К началу XVII века Г. пришла в упадок. От предреформационного расцвета осталось очень мало. Элементы разложения, которые появились в середине XYI в., становились заметнее. Хозяйственный упадок, заметный уже в начале XVI в вследствие неблагоприятного для Г. перемещения путей мировой торговли, не остановился, а наоборот, продолжался, усиливаясь. Сокращалась торговля, увядала цветущая промышленность. Даже могучей Ганзе оказалась но под силу борьба с новыми явлениями на мировой экономической сцене. Если раньше ея расцвет был обусловлен отсутствием крепкой организации в тех странах, куда она несла свой торговый флаг, то теперь ее больше всего подкосило появление такой организации в этих странах. В Англии и Голландии, отчасти даже в Дании и Швеции, к концу XVI века торговля уже была организована национальными силами и находилась под защитою национальной власти. И Ганза ничего не могла поделать, когда англичане стали торговать с Россиейчерез Белое море, в обход старых путей, когда Елизавета английская закрыла в 1598 году немецкое Стальное Подворье (смотрите выше, стр. 530) в Лондоне, когда Голландия закупорила устья Рейна, когда Дания увеличивала, как хотела, таможенные пошлины в Зундском проливе. Гениальный любекский бургомистр Юрген Вуллен-вевер, безошибочно угадавший, куда нужно направить удар, чтобы спасти Ганзу от падения, явился слишком поздно. То, что было, быть может, под силу союзу в середине XIV в., оказалось выше его сил в середине XVI в Идея завладеть Зундом не удалась, и жизнью заплатил Вулленве-вер за свой грандиозный план. Но старый торговый богатырь не хотел сдаваться так просто. Ганза боролась. В 1603—1609 гг. она все еще делала попытки спасти свое положение. Она заключила новые торговые договоры с немецкими имперскими городами, с Испанией, с Россией. В 1615 г. к союзу вновь присоединилось десять городов. Все было тщетно. Не лучше было положение южных центров, еще недавно столь блестящих и богатых. Крахи французской и испанской короны, которых так боялись капиталисты в эпоху ИНмалькальденской войны, разразились-таки во второй половине XVI в и сильно подорвали благосостояние самых крупных аугсбургских и нюрнбергских фирм: Тухе-ров, Вельзеров, Фуггеров. Неудачи с денежными операциями среди немецких князей ускорили конец некоторых из них. Неудачные операции с колониальными товарами (Роты в Аугсбурге) еще более расшатывали старые устои. В конце XVI века рухнули более слабые. За ними и те, кто сильнее. Вельзеры держались до 1614 г. Фуггеры не надолго пережили нх. Крахи таких Колосов в торговом мире естественно сопровождались разорением целых городов. Маленькие люди, кроме того, разорялись еще от свойства монеты, находившейся в обращении. Она была очень плохого качества и отличалась к тому же совершенно невероятным разнообразием. В 1606 г. насчитывали около 5.000 сортов монеты вобращении. Один Франкфурт на М. еще кое-как держался благодаря своему благоприятному положению, а главным образом, благодаря тому, что после крушения Антверпена многие из дельцов, работавших на антверпенской бирже, перекочевали туда. Во франкфурте открылась биржа, на которой совершались, как товарные, так и вексельные сделки. Франкфуртская биржа находилась в постоянных сношениях с главной мировой биржей XVII в., амстердамской.

Если пала торговля, то с промышленностью дело обстояло тоже не лучше. На мировом рынке конкуренция с другими странами, вследствие неблагоприятных условий торговли, была затруднена. Цеховое ремесло, главная форма промышленности еще в XVI в., падало отчасти вследствие внутреннего разложения, вследствие постоянной борьбы мастеров с подмастерьями, отчасти вследствие конкуренции капиталистического способа производства. Все, чем могла хвалиться Г. в XV в.: полотняная промышленность Констанца и Регенсбурга, бумазейная Ульма, оружейная Нюрнберга,—все шло к упадку и держалось из последних сил.

Упадок торговли и промышленности означал упадок бюргерства, класса, который с конца средних веков был носителем элементов национального развития Г., который создал новую культуру и дал такой размах реформации. Вторая половина XVI в и первые два десятилетия XVII были временем, когда крепкие устои его благосостояния мало-по-малу рушились, и бюргерство уже не могло занимать на общественной сцене того положения, какое занимало раньше. Мы видели, как на Аугсбургском сейме 1547—48 гг. с ним уже не считались. Наоборот, дворянский элемент, утративший политическое влияние и теперь опиравшийся на княжескую власть, выдвигается все больше. Именно к этому времени относится ухудшение в положении крестьян и на западе, и на востоке; это было результатом еще раз усилившейся помещичьей эксплуатации. Положение крестьян на западе в первой четверти XVI в.

было хуже, чем на востоке. Это видно хотя бы из того, что великое крестьянское восстание 1525 года востока не коснулось. Зато со второй трети XVI в., по мере того, как растет спрос на прусский и померанский хлеб из Англии, Голландии, скандинавских стран, и восточный рыцарь сам начинает заниматься сельским хозяйством,—положение крестьян на востоке резко ухудшается. Чтобы обеспечить себе рабочия руки, помещики добиваются прикрепления крестьян (рецессы Бранденбургского территориального сейма 1536, 1538,1539, 1572 и 1602 гг.), а чтобы расширить площадь хозяйства, сносят крестьянские усадьбы (Bauernlegen) и присоединяют крестьянские земли к своим. На западе дальнейшему ухудшению после крестьянской войны уже не было места. Если там мы не слышим о сносе, то только потому, что у рыцарей не было стимулов становиться помешиками-хозяевами. Наоборот, дворянам было выгодно сажать на землю больше крестьян, чтобы увеличить сумму оброка. Упадок бюргерства, с одной стороны, и усиление социальной роли дворянского элемента, с другой, в общем дают картину довольно плачевную. Натурально-хо-зяйственнойреакции в полном смысле слова нет, но некоторые ея элементы, несомненно, налицо. А главное, налицо все вторичные признаки, столь характерные для всякой эпохи хозяйственного регресса: преобладание всего показного, внешней роскоши, мишурного подчас блеска,—рядом с упадком настоящей культуры; огрубение нравов, истощение творчества, водворение в искусстве всего манерного и неискреннего.

Самое трагическое во всей этой эволюции заключалось в том, что в Г. не было силы, способной затормозить процесс разложения и влить новия силы в истощенный организм. Англия, франция, Голландия, даже скандинавские страны преуспевали в эту эпоху потому, что рост экономических сил поддерживался там единой национальной властью. В Г. власть была раздроблена между множеством самостоятельных носителей сувере-

: нитета: императором, свободными

Городами, духовными и светскими князьями. Императоры, носившие священную римскую корону во второй половине XVI в и в начале XVII, вовсе не были абсолютно лишены понимания того, что нужно для Г., чтобы ей оправиться от экономического и культурного кризиса. Наоборот, по некоторым мерам, принимаемым ими, видно, что они смотрели на вещи правильно. Горе страны заключалось в том, что они были безсильны эти правильно намеченные меры провести в жизнь. Конечно, дать, например, международную защиту немецкой торговле император не мог, хотя бы был преисполнен самой твердой решимости. Изредка, однако, императорская власть делала и такие опыты. Так, в последнем десятилетии XVI в., в ответ на репрессии против ганзей-цев в Англии, из Г. были высланы английские купцы. Англия в долгу не осталась. Закрытие Стального Подворья было отплатою немцам, тем более чувствительной, что империя не могла ничем на нее реагировать. Гораздо многочисленнее были имперские мероприятия, направленные к поддержанию торговли и промышленности. Путем целого ряда постановлений сейм пытался бороться и с порчей монет, и с торговыми монополиями, и с злоупотреблениями в цехах, пытался даже вступаться за крестьян. Ничто не помогало. Самая многочисленность этих постановлений доказывает их бесплодность. Безсилие империи об-ясняетсямногими причинами, главным образом,усилением княжеской власти. Именно в интересах князей было, если не прямо противодействовать политике империи, то косвенно тормозить ее всякими средствами. Если для империи было выгодно поддерживать торговлю и промышленность потому, что это означало поддержку бюргерства,—богатых имперских городов, то именно по этой причине князьям было выгодно разложение и торговли, и промышленности: то и другое разоряло города, т. е. ослабляло имперскую, враждебную территориям силу. А в финансовой поддержке городов, после секуляризации, князьяуже не так нуждались. То же делалось по отношению к крестьянству. Князьям необходимо было поддерживать дворянство, ибо нарождающийся территориальный абсолютизм мог опереться только на землевладельческий элемент. Крестьян приходилось отдавать в жертву помещичьим домогательствам. Словом, в сфере экономических отношений империя окончательно становилась безсильна осуществлять свою национальную миссию. И не только в экономической сфере. Ряд фактов показывает, что империя, как национальнаясила, вообще была на пороге банкротства. Злополучное столкновение двух корон на голове Карла V только ускорило выявление тех противоречий, к которым приводило существование империи. Для Карла испанские дела всегда были роднее. Но дело было не в личных симпатиях и антипатиях Карла, Самое существенное было то, что император оставался католиком, когда национальный дух Г. обнаружил решительное устремление в сторону протестантизма. После Аугсбургского мира это противоречие сделалось главной болезнью империи. Следовательно, чтобы сделать немецкую государственность способной служить национальным задачам страны, из нея необходимо было удалить получужеземную католическую империю. Операция эта была произведена, но она затянулась почти на три века и стоила Г. много крови. Тридцатилетняя война (С.М.) была первым моментом операции, моментом наиболее болезненным.

Принято думать, что Тридцатилетняя война сама по себе знаменовала крутой поворот к худшему, что все бедствия Г., экономические, культурные и всякие иные, ведут свое начало именно от нея. После всего сказанного ясно, каких ограничений требует такой взгляд. Зачатки разложения были налицо, когда вспыхнула война, и как раз потому, что разложение началось до войны,—война оказала такое губительное действие. Г. уже страдала хроническим недугом, когда пришла острая болезнь, и у огромного ея тела не оказалось достаточно сил, чтобы противостоять не только механическому разрушению, но и органическому распаду. Словом, война не внесла ничего принципиально нового в процесс упадка Г. Она только ускорила его. Ея значение не столько качественное, сколько количественное. Но и оцениваемая в рамках этих оговорок война, разумеется, наделала очень много бед. Одни опустошения, произведенные войною, достигали огромных размеров. Деревня, как и естественно, пострадала больше, чем город. В 1639 г., когда дисциплинированные прежде шведские войска уже успели познать сладость легкой добычи, один только отряд шведского генерала Пфуля в одной только Богемии сжег и разрушил около 800 деревень. Другия части Г. пострадали немногим меньше. Обыкновенно, вслед за такими опустошительными походами, посещавшиеся ими области сейчас же становились жертвами голода и мора, ибо население, разбежавшееся и спрятавшееся в лесах при приближении неприятеля, не находило потом пропитания. Город пострадал меньше, ибо у города были его крепкие стены, но мы знаем, какова могла быть участь города, попавшего в руки врагов (Магдебург, 1631; Гейдельберг, 1622). Убыль населения при таких условиях была очень велика, Она обусловливалась не только тем, что люди становились жертвою меча. Потери в битвах и при нападениях солдат на мирных жителей составляют далеко не самую большую часть в балансе потерь людьми. Огромное количество жителей уносилось, как только что указано, голодом и болезнями, которые принимали эпидемический характер. Множество людей становились бродягами и разбойниками и тем навсегда отрывались от родной местности. Еще больше попадало в руки вербовщиков. Расчет всех потерь возможен, конечно, лишь приблизительный. Такой осторожный историк-статистик, как Инама-Штернегг, не считает недопустимой гипотезу, что Г. в период 1618—48 гг. потеряла три четверти своего населения, т. е. 12—13 миллионов душ. Для отдельных местностей

Инама принимает цифры, прямо колоссальные. Так, в Пфальце, по его мнению, осталось не более пятидесятой части прежнего количества жителей. Возможно, конечно, что эти цифры преувеличены, но оне не невероятны. Из общей суммы потерь на деревню приходилось около 60°/о, на город—ок. 40%. В хозяйстве обезлюдение и вообще разорение отзывалось очень тяжело, особенно в сельском хозяйстве. Оно находилось после войны в отчаянном положении. Живой инвентарь был истреблен почти весь. От мелкого скота не осталось ничего. Что при таких условиях крестьянское хозяйство разрушалось в корень, ясно само собой. Но и помещичьему приходилось нелегко. Недостаток в людях, прежде всего, привел к повышению заработной платы для сельскохозяйственных рабочих. В Богемии она выросла втрое. В Пфальце и Вюртемберге появились после войны рабочие из Швейцарии, потому что своих не хватало. Швейцарцы были очень дороги. Чтобы обеспечить себе более дешевый труд, помещики стали добиваться превращения легких форм зависимости в более тяжелыя. Там, где барщина была небольшая, она была увеличена и из регулярной сделалась произвольной. Кроме того, так как многие крестьянские дворы опустели, то помещики раздавали освободившиеся земли мелким хозяевам, которые по договору с ними обязывались нести пешую барщину, или прирезывали их к участкам уцелев-ших крестьян, которым за это увеличивалась конная барщина, или раздавали на более выгодных для себя условиях новым крестьянам, получавшим при этом скот, семена, инвентарь. Часть опустевших крестьянских земель помещик просто присоединял к своим. Все это сделалось началом усиления крестьянской зависимости. На востоке, в бранденбургских владениях, в условиях, явившихся с Тридцатилетней войной, коренится расцвет крепостного права (смотрите след. главу). Бранденбургские помещики, как мы знаем, работали навы-воз. И свой внешний рынок они кое-как сохранили. Но сельское хозяйствопосле войныпочти лишилосьрынкавну-треннего.Такъкакъмногиф из городов были разрушены, а в большинстве население так или иначе пострадало, то спрос на продукты сельского хозяйства сократился невероятно. Умер обмен между городом и деревней, тот живой обмен, который был главным нервомъхозяйственной жизни Г. Отсюда—падение цен на продукты сельского хозяйства. Падение цен на сельско-хозяйственные продукты влекло за собою обезценение земли, а следовательно, упадок сельско-хозяйственного кредита. Плачевное состояние сельского хозяйства усугублялось еще и большой задолженностью. Бедствия войны и послевоенного времени падали на хозяйства, обезсиленные гипотеками, и хозяйства этого не выдерживали. Это поняла и общественная власть. Сейм в Регенсбурге в 1650 г. постановил скостить три четверти процентов, накопившихся по земельному кредиту в период 1618— 1650 гг. К той же мере прибегали и отдельные государства. Наиболее же дальновидные правительства облегчали, кроме того, налоги, раздавали ссуды на обсеменение, устраивали зерновые магазины и проч. Львиная доля всех этих льгот доставалась, конечно, помещичьему, а не крестьянскому хозяйству.

Столь же значительны были результаты общей разрухи для торговли и промышленности. Города меньше потеряли людей, но для городов, как хозяйственных единиц, их потери были труднее вознаградимы. Разорение городов имело два источника: обезлюдение и убыль капиталов. Возместить потери обученных цеховых рабочих было почти невозможно, и за отсутствием рабочих целия отрасли должны были сократить производство, а иногда упразднялись целые цехи на более или менее долгое время (шерстяные ткачи Аугсбурга). В меньших размерах то же происходило в области торговли. Затруднились условия товарного транспорта, как по воде, так и по суше. По стране и во время войны и еще долго после ея окончания бродили шайки солдат и разбойников. Недостатоккапиталов ложился тяжелым камнем. Обе эти причины понижали дух торговой инициативы. Немецкие купцы утрачивали свои прежние торговия связи. Возьмем Ганзу. Уже в начале войны многим из ганзейских городов сделалось трудно уплачивать союзные взносы. Одно время ганзейцы только и могли торговать под опекою Дании. В 1628 г. император Фердинанд II пытался по политическим соображениям — чтобы получить опору на море—оживить Ганзу, но тщетно. Нейтралитет, которого Ганза держалась во время войны, не спас ея от невзгод. Один Любек в 1627 г. потерял около 900 кораблей и должен был для защиты своего нейтралитета ежемесячно выплачивать 17.000 марок наемникам. Международная торговля постепенно стала переходить к другим. Цветущую хлебную торговлю Данцига захватили в свои руки голландцы и англичане. И если Ганза пережила еще войну и участвовала в переговорах о мире, то это была лишь тень прежней Ганзы. В 1669 г. собрался последний Hansatag. Как для севера имели решающее значение захваты голландцев и англичан, так на юге немецкая торговля и немецкая промышленность страдали от французской конкуренции. Уступка Эльзаса отдала в руки французов коммерческое преобладание по всему верхнему Рейну, и не только по верхнему Рейну. Вся верхняя Г., когда-то державшая в руках нити мировой торговли, чувствовала теперь французскую опеку. Ярмарки Франкфурта и Лейпцига были полны французскими амбарами. Благоприятствовала французам и мода: придворные и рыцарские круги с жадностью накидывались на все французское. Немцы могли вести тут только пассивную торговлю. Да и вообще в сфере международной торговли они с трудом удерживали самостоятельное положение. Конкуренты оттеснили их на роли коммиссионеров, факторов, экспедиторов и проч. Немецкая международная торговля через северные пути заглохла надолго. И если немецкие товары из южных городов, всеми силами старавшихся не дать окончательно погибнуть промышленности, и попадали черезъГамбург за границу, то чаще всего на английских кораблях. Своей торговли немцы вести не могли: устья Рейна были заняты голландцами и испанцами; в устьях Везера и Одера сидели шведы; Висла далеко вверх от устьев была польская; в устьях Эльбы приходилось соперничать с датчанами.

Была еще одна причина, которая усугубила упадок торговли. Начало войны (1618—1623) было временем самой усиленной порчи монеты, Kipper- und Wipperzeit. Побудительной причиной для этого был недостаток в деньгах, который испытывался всеми общественными организациями. Явление приняло такие огромные размеры, что хозяйственный рассчет сделался почти невозможным. Ни у кого не было доверия к подлинности монеты и к тому, что в момент платежа она будет представлять ту же ценность, что и в момент получения. Торговля превращалась в какую-то спекуляцию поневоле. Ни один иностранный купец таких денег не принимал. В последний период войны эта порча монет перестала играть такую большую роль, но последствия ея еще долго были заметны. То же можно сказать и относительно внутренних таможен. Таможенные барьеры между отдельными государствами затрудняли сношения, делали невозможной организацию правильного обмена, запружали речные пути. Последнее ложилось на торговлю особенно тяжелым бременем. Князья пробовали установить хотя бы некоторую свободу речного транспорта путем переговоров, но мелкие эгоистические интересы заглушали голос необходимости: таможни продолжали существовать и—в конце концов—приносили князьям довольно большие доходы.

Таким образом, последствия войны были довольно тяжелыя, но все-таки не следует, как уже указано, преувеличивать размеры зла, причиненного войною хозяйству. Жестоко поражено было только земледелие, нои ппо не непоправимо. Системы земледелия и земледельческие орудия были в ту эпоху еще так просты, что восстановить культуру с технической стороны не представляло черезчур большого труда. В торговле дела обстояли еще менее безнадежно. Г. утратила инициативу, принуждена была подчиниться иностранной гегемонии, похоронила Ган-зу. Но ей остались ея ярмарки (Лейпциг и Франкфурт) и внутренняя торговля. И уже значительно лучше обстояло дело в области промышленности. Здесь война, разрушая жизнеспособное, помогала в то же время смести стария отживающия формы. Во всяком случае, раны, нанесенные ею, не были смертельны. Едва кончилась война, как правительственная и частная инициатива бросились заглаживать произведенные ей опустошения. Особенно ценна была именно правительственная инициатива. Территориальные князья, положение которых укрепил Вестфальский мир, поняли необходимость правильной правительственной политики. Делались даже опыты объединения торговой политики ряда государств, даже всей империи. В 1661 г. министр курфюрста бранденбургского, епископ Рохас, составил проект целого таможенного союза. В 1690 г. Бранденбург, Саксония и Люнебург объединили свои монетные системы. Сейм пробовал несколько раз установить ценность талера особым декретом. В 1676 г. он издал постановление, запрещающее ввоз и потребление предметов роскоши из франции. И поскольку большинство имперских планов и решений оставались невыполненными, постольку внутренняя хозяйственная политика отдельных князей увенчивалась успехом. В стране начиналась новая хозяйственная жизнь, которая находила себе новия формы. В области промышленности, вопреки усилиям сторонников цеховой системы, выро-стало свободное производство, крупная мануфактура, опирающаяся на домашнюю индустрию. Только упадком мелкого ремесла можно объяснить то, что, например, в Мюнхене во времявойны увеличилось количество торговцев в разнос с 50 в 1618 г. до 63 в 1649. Это—клиенты крупных промышленников, люди, почти лишившиеся своей хозяйственной самостоятельности. Нет недостатка и в более прямых указаниях. Вскоре после заключения мира начинается новый расцвет Аугсбурга. С 60-х годов XVII в там крепнет промысел крашения шерстяных материй. Тем же темпом возрождалось производство из металла, дерева и кости в Нюрнберге, оружейная индустрия в Золин-гене, выделка полотна и готовых материй в Силезии и Вестфалии, стекольная промышленность в Богемии, шелковое производство в Пфальце, Баварии, Бранденбурге, обработка тонких сортов шерсти в Саксонии и проч. Правда, в XVIII в должна была наступить еще одна полоса упадка, но та была пережита сравнительно еще легче.

Политические результаты войны тоже были очень важны. Вестфальский мир покончил с империей, как с реальной силою. Последния возможности к укреплению императорской власти были потеряны вследствие нелепой политики Габсбургов. Карл V понес знамя международного иезуитизма против национальных стремлений Г. Преемники его, за исключением разве Максимилиана II, только и старались о том, чтобы сделать его неудачную политику совсем безсмысленной, абсолютно бесплодной. Империя при них стала не только враждебна Г., но и опасна для нея. Тридцатилетняя война и была в значительной мере войною Г. против империи. Империя была разбита и фактически перестала существовать. По Вестфальскому миру имперские чины, т. е. не только князья, но и свободные города и рыцарство получили право союза между собою и с иностранными державами, т. е. высшее выражение политической независимости и территориального суверенитета. Уполномоченные императора едва добились оговорки, — никогда не соблюдавшейся,—что союз с иностранными державами не должен быть направлен против империи и императора. Даже то, что оставалось неотъемлемой принадлежностью императорской власти, ведение внешней политики, перестало быть областью, в которую но вмешивались князья. Избирательные капитуляции продолжали отвоевывать у императоров одну привилегию за другой. Нечего говорить, что в вопросах внутренней политики империи, когда дело шло о повышении налогов, о раздаче монетных и таможенных привилегий, об отчуждении имперских земель, о возобновлении прекратившихся ленов,—мнение курфюрстов сделалось почти решающим. Важнейшия имперские должности, советников Reichskammerge-richt’a, имперских казначеев, имперских генералов, зависели от чинов; Hofrat, прежде чуть не придворное учреждение, мало-по-малу под названием Reichshofrat’a стал второй имперской судебной коллегией; имперское канцлерство целиком находилось в руках архиепископа Майнцского. При таком, почти полном безсилии император, разумеется, не представлял большой опасности для князей, и имперский сейм, учреждение, созданное для отпора притязаниям императора и для защиты прав имперских чинов, смело мог быть упразднен. Его, однако, оставили как символ имперского единства. Но реформа 1663 г. совершенно изменила весь смысл его существования. Князья и другие имперские чины перестали отныне являться на сейм лично, а стали посылать вместо себя послов. При этом сейм сделался учреждением постоянным; местопребывание его было определено в Регенсбурге. Дела в сейме мало-по-малу замерли. Законодательная деятельность его постепенно суживалась, ибо ее узурпировали все больше и больше князья.

Упадок императорской власти и юридическое усиление власти князей сопровождалось еще одним фактом, который двигал политическое развитие страны все в том же направлении: поглощением некоторых мелких имперских территорий князьями. В силу условий Вестфальского мира и независимо от этих условийпроцесс присоединения принял очень широкие размеры. Церковные владения попали под секвестр на строгом основании договоров. Операция коснулась, главным образом, севера. Бранденбург получил епископства Гальберштадт, Минден и Камин и, по смерти тогдашнего владельца, архиепископство Магдебург; Швеции достались вместе с Померанией епископства Бремен и Верден (Verden); Мекленбургу—епископства Шверин и Ратцебург; Брауншвейг - Люнебур-гу—епископство Оснабрюк (не в полное владение) и несколько аббатств; Гессен - Касселю — аббатство Герс-фельд; Мец, Туль и Верден (Verdun) окончательно отошли к франции вместе с Эльзасом. Та же участь постигла некоторые города. Они не могли уже сопротивляться ударам княжеской власти, и хотя их пощадили Вестфальские договоры, но это не надолго уберегло их самостоятельность. В 1661 г. Мюнстер должен был подчиниться епископу Мюн-стерскому, в 1664 г. Эрфурт — епископу Майнцскому, в 1671 г. Брауншвейг—Вольфенбюттелю. В то же время курфюрсты бранденбургские присоединили ряд городов. Если с духовными владениями и городами справлялись князья без большого труда, то что сказать об имперском рыцарствее После мира начинается массовое грабительство рыцарских владений. В Баварии, в Австрии, в большинстве северных княжеств имперское рыцарство было искоренено почти совершенно. Словом, территориальная перетасовка привела к тому, что стало меньше дробности, убавилось пестроты, установилось несколько больше порядку. Увеличилось число сравнительно крупных территорий. А благодаря фактическому упразднению императорской власти князья обрели полный простор для ведения внутренней политики. Все то, что раньше должно было делаться имперскими властями и не делалось, теперь стало уделом территориальной власти. Ей теперь предстояло широко развернуть и административные, и экономические, и культурные задачи, ибо время не ждало и требовало самой энергичной работы.

Прежде всего необходимо было водворить внешний порядок, ликвидировать разбойничьи шайки, вновь приучить людей к мысли, что преступления против личности, чести, собственности наказуемы не только в теории, но и в действительности. Затем нужно было помочь стране оправиться от материальных потерь. Нужно было вообще поднимать производительные силы страны. Другими словами, требовалось величайшее напряжение средств экономической политики. И условия мирового хозяйства действовали так, что государственная власть неминуемо должна была концентрироваться и приобретать самостоятельность. Наступала ведь эпоха национальной организации хозяйства. И всюду организовалась для защиты национального хозяйства государственная власть. Когда в Г. империя оказалась безсильной выполнить эту миссию, она должна была естественно перейти к отдельным государствам, ибо у городов уже не хватало сил для этого. Меркантилизм, который повсеместно признавали в эту эпоху лучшей системою экономической политики, мог проводиться только сильной властью. И наоборот, власть была заинтересована в постановке меркантилистской торговой политики, потому что она снабжала ее орудием управления, металлическим запасом, и позволяла, таким образом, более или менее энергично заняться организацией армии. Сто лет назад при других условиях мирового рынка и при наличности могущественных еще городов-государств это было бы задачей, совершенно непосильной для территорий.

Таковы были предпосылки абсолютизма. Он не сумел сделаться, как во франции, Испании, национальным. Поэтому он сосредоточился в княжествах. В основных линиях своего развития он не отличался от абсолютизма, водворившагося в крупных национальных государствах. Он был только мельче. В нем были яснее заметны черты вотчинной власти, в нем то и дело проявлялись порядки, присущие именно вотчинной организации. Княжеский абсолютизм явился не сразу и не сразу восторжествовал. Ему необходимо было для этого, прежде всего, свалить сословные вольности. Земские чины, в которых наиболее влиятельную роль играло дворянство, не хотели отступаться от своих привилегий без борьбы. Борьба была для князей не легка, и ее приходилось вести с черезвычайной осторожностью. Выгодный обеим сторонам компромисс чаще решал дело, чем государственный переворот. Вот почему на первых порах немецкий княжеский абсолютизм сделался абсолютизмом феодальным. Дворянам пришлось оставить их социальную власть над крестьянами, даже увеличить их права, согласиться на усиление и расширение форм крестьянской зависимости для того, чтобы поглощение сословных вольностей государственной властью произошло без больших толчков и потрясений“). Не везде, разумеется, поглощение прав сословных чинов было полное. Но в общем результат был таков, что еще до конца XVII в сословия лишились своих политических прав. Дворянство, чувствуя неизбежность поражения, спешило продать свои политические привилегии за чечевичную похлебку социального господства. Общественное настроение тоже не было неблагоприятно установлению абсолютизма. Бюргерству после войны прежде всего нужен был порядок. Церковь давно проповедывала безусловное подчинение власти. Реформаторы со времени Лютера отдали свою проповедь на служение абсолютистским замыслам князей в благодарность за поддержку. Ту же услугу и по той же причине оказывала католическим князьям католическая проповедь.

Абсолютизм становился господствующим фактом политической жизни Г., и, как бывает в этихи) Только в духовных княжествах, вообще говоря, не было борьбы с сословными вольностями. Княжеская власть там была избирательная, и сословные чины, в руках которых обыкновенно находилось право избрания, умели обеспечить себя избирательными капитуляциями.

случаях почти всегда, явилась теория, которая взяла на себя его оправдание. Филипп Богуслав фон Хемниц, писавший под псевдонимом Hippolitus а Lapide, последователь Бодена и Гоббса, в сочинении, озаглавленном,De ration е status in ишре-rio nostro Romano-Germanico“ (1640), как бы предвидит те ограничения, которые потерпела императорская власть по договорам и Мюнстере и Оснабрюке. Императорская власть, по его мнению, всегда представляла опасность для Г. Теперь, благодаря „фатальному роду“ Габсбургов, опасность эта сделалась больше, чем когда-нибудь. Габсбурги должны быть выброшены из Г., но и сама императорская власть, как таковая, должна быть ограничена в пользу имперских чинов. Император должен сделаться лишь главою аристократической universitas имперских чинов. Поэтому высшая неограниченная власть (summa et absoluta potestas) должна принадлежать не ему, а чинам. Императорская власть должна быть от-емлема, у императора не должно быть ни власти вести внешния сношения, ни высшей юрисдикции, ни верховного права обложения. Хемниц не делает выводов из своих посылок. Он лишь бегло касается вопроса о том, каким образом суверенитет должен осуществляться имперскими чинами. Его дополняет знаменитый Самуил Пуфендорф в сочинении „De statu imperii Germanici“ (1667), которое он издал под псевдонимом Severinus de Monzambano. Империя, по его словам,—„нелепое некое и чудовищу подобное тело“ (irregulare aliquid et monstro simile corpus). Она не может существовать в настоящем своем виде. Это—нечто среднее между распадающейся монархией и складывающимся союзом государств. Суверенитет при таком положении дел должен естественно перейти от императора к имперским чинам. В каждом княжестве государю должна принадлежать высшая, непререкаемая, безответственная, свободная от подчинения закону, священная для подданных власть, ограниченная только внутренними, нравственными мотивами самого государя. „В случае необходимости“ (in casu necessitatis) привилегии земских чинов должны склониться перед суверенитетом князя (superioritas territo-rialis). Словом, перед нами уже настоящая теория абсолютизма. Самое ея появление показывает, что абсолютизм сложился и стал самым крупным фактом политической жизни страны.

С точки зрения большинства современников, для которых Тридцатилетняя война была, прежде всего, борьбою против иезуитской исключительности и нетерпимости Габсбургов, стремлением добыть свободу вероисповедания,—едва ли не наиболее важными статьями мира были те, которые устраивали на будущее время отношения между государством и вероисповеданием. Вестфальский мир был естественным логическим завершением реформации. В церковнорелигиозных постановлениях договоров идея реформации впервые получила практическую постановку. От провозглашения принципа до признания его публичным правом прошло, таким образом, более столетия. Принцип cuius regio, eius religio не был отменен окончательно, и, следовательно, полной свободы вероисповедания дано не было. Год 1624 был признан нормальным годом для граждан германской империи. Каждый, кто в этом году, в любой его день, принадлежал к тому или иному вероисповеданию, получал право открыто исповедывать его независимо от того, к какому исповеданию принадлежал государь его территории. То же было действительно относительно церквей и школ, поскольку последния носили конфессиональный характер. Тут принцип cuius regio etc., следовательно, безмолвствовал. Но он начинал действовать в том случае, если подданный обнаруживал намерение после мира держаться иного, чем его государь, вероисповедания, к которому примкнул уже после 1624 г. В этом случае он должен был испросить у государя специальное разрешение или выселиться в I определенный срок из его территории. Уступки, которые предполагались сначала только для лютеран, были распространены и на кальвинистов (реформатов). Явилось три равноправных вероисповедания. Политические следствия нового положения были огромны. Прежде всего, было окончательно санкционировано право itio in partes, которого давно безуспешно добивались протестанты. Оно заключалось в том, что все дела в сейме, в которых играли роль вероисповедные и вообще религиозные вопросы, должны были решаться не большинством голосов, а путем полюбовного соглашения между протестантскими и католическими имперскими чинами. Далее, должна была естественно прекратиться юрисдикция папы над лютеранами и кальвинистами: в Священной Римской империи отныне появились признанные трактатами равноправные члены, которые не только не признавали папу, но открыто считали его антихристом, еретики с точки зрения церкви. Рухнула окончательно и формально идея папского суверенитета в Г., распалась последняя связь между Римом и Г., оправдывающая хотя бы только название. Если бы Вольтер жил в 1648 г., он мог бы уже теперь пустить в ход свою знаменитую остроту, что Священная Римская Империя не была ни священной, ни римской, ни империей. Не признал статей о равноправии вероисповеданий для своих владений только один император. Он капитулировал перед иезуитами. С этого момента сделалось невозможным прочн. сосуществование в одном политическом организме Австрии и северной Г., и лишь по политическим причинам окончательный разрыв отодвинулся на два с лишним века.

XIII. Государство, общество и хозяйство в эпоху абсолютизма. Когда Вестфальские договоры закрепили за немецкими князьями всю полноту абсолютной власти, они очень быстро свызииись со своим новым положением. Пятидесяти лет было достаточно для того, чтобы сломить оппозицию территориальных чинов, и в XVIII век вся эта фаланга крупных, мелких и мельчайших князей вступила в полном сознании того, что они неограниченные монархи Божьей милостью и что ни в чем существенном ни один из них не отличается от Людовика XIV французского. И вся политика немецкого абсолютизма, вплоть до наступления времени „просветительныхъ1 экспериментов, исходила из той мысли, что неограниченной сущности монархии должна соответствовать подобающая внешность. Отсюда—острота в постановке финансового вопроса и небывалая напряженность финансового гнета. В сущности говоря, за исключением нескольких крупных государств, вся внутренняя, а в значительной мере и внешняя политика немецких князей сводилась к тому, чтобы выжать тем или иным способом как можно больше денег из подданных. Торговая политика их была какой-то карикатурой на меркантилизм; она доходила до того, что подданным какого-то особенно остроумного князя было запрещено потребление кофе (кофе—продукт привозной; следовательно, уплаченные за него деньги уходили из государства; поэтому полиция обходила дома и отбирала кофейные мельницы). Другие не нуждались даже в такой упрощенной политике. Они просто исходили из той точки зрения, что все имущество подданных является собственностью князя,—и поступали соответственно. Третьи продавали своих подданных иностранной державе (чаще всего Англии) в солдаты, и это было промыслом не безвыгодным, потому что за солдата платили до 150 талеров, не считая особого вознаграждения за убитых; один только ландграф гессенский продал 17,000 своих подданных, что составляло 41/г°/о населения его государства. Четвертые жили субсидиями от крупных не-немецких государств за услуги, оказываемия в сейме или в курфюршеской коллегии. франция заплатила этим путем 137 мил. ливров, Англия—почти 50 м. фунтов за одну первую половину XVIII в Свидетельства современников рисуют необычайно яркую картину того, что представлял собою придворный быт этих абсолютныхмонархов. Никогда, ни раньше, пи позже, не соединялось в одном месте столько мещанской безвкусицы, грубой, абсолютно чуждой намеков на красоту, распущенности, животной погони за утехами жизни, жестокости, цинизма, пресмыкательства перед сильным, измываний над слабым. Законодательная деятельность не существовала. Еф заменила административная или, вернее, фискально-полицейская. Абсолютизм как-то потерял свою государственную сущность— именио тогда, когда он получил все права суверенитета. Он стал удивительно похож на самовластие поме-щика-вотчинника, хотя теперь в самом микроскопическом государстве имелось налицо все, что было и при дворе Людовика XIV: полный придворный штат и „войско“. Последнее часто состояло из двух десятков вооруженных гайдуков, но тем не менее носило гордое название „армии“.

Само собою разумеется, что, когда страна поделена между тремя сотнями таких „преступных ребятъ“ (Кауфман), которым дела нет ни до разумной общей политики, ни до развития хозяйственных отношений в стране, которые, наоборот, не задумываясь готовы жертвовать интересами целого для того, чтобы урвать себе тот или иной лакомый кусочек,—ни социальный, ни экономический рост страны не может являть собою отрадное зрелище.

Экономические отношения Г. развивались в XVIII в под одним господствующим знаком. То было соперничество между земледельческой и торгово-промышленной культурою. Земледелие в тех или иных социальных формах продолжало быть главным фактором экономической жизни Г. Хотя Тридцатилетняя война и нанесла ему большой удар, но, как мы уже знаем, удар был не смертельный. Благодаря очень элементарной технике, благодаря тому, что оно не требовало больших капиталов, земледелие оправилось быстро. В этом отношении оно было поставлено в условия, гораздо более благоприятные, чем торговля и промышленность. И именно в XVIII в., под давлением условий мирового хозяйства и благодаря установленномуВестфальским миром некоторому устойчивому порядку в политических отношениях, немецкая земледельческая культура приняла более определенные формы и до известной степени вышла из хаоса феодальной эпохи. Ясно наметились три района, приметно различающиеся между собою. Юго-запад, изстари наиболее культурная область Г., область больших, самых богатых имперских городов, рано установившагося оброчного крестьянского держания и мягких форм крепостного права, и теперь шел впереди. Мы знаем, что медиатизация имперского рыцарства в силу вестфальских договоров и вне всяких договоров свирепствовала, главным образом, на севере. Югозапад был счастливее. Не то, что там имперское рыцарство было совсем пощажено. Но его осталось очень много, потому что его владения были вкраплены в территорию городов, а делатели политики, князья, не хотели давать городам усиливаться на счет рыцарства. Теперь юго-западный рыцарь был укреплен в своих суверенных правах и из помещика-вотчинника стал государем. На его крошечной территории жили только крестьяне; кроме крестьян у него не было подданных; между ним и крестьянами не было промежуточного общественного класса. Ясно, что у него не было ни интереса, ни, пожалуй, подходящих юридических форм для того, чтобы держать своих подданных крестьян на положении крепостных. Ему выгоднее было вернуть им свободу хозяйственной деятельности, право распоряжаться своими участками, т. е. Сделать крестьянина свободным собственником своей земли. Этим поднимались доходы его казны, и отныне эксплуатация крестьян проходила уже в формах государственно-фискальных, а не вотчинных. Это не значит, что она не была тяжела вообще. Но она была все-таки выносима. Да помимо прочого и земля сама была богаче. Северо-запад, центральные области и отчасти юго-восток представляли картину несколько ниую.

области тут были больше, медиатизация энергичнее, сама земля хуже качеством. В числе подданных государя были и помещики, и крестьяне, и государь должен был вырабатывать себе определенную политику, чтобы установить status, наиболее выгодный для своего фиска. Барщина в этих областях еще сохранилась, но то была плохо мотивированная социально, более по традиции сохранявшаяся барщина. области, о которых идет речь, хлебом не торговали, или торговали мало; во всяком случае, не хлебная торговля была их основным источником существования. Собственное хозяйство помещика при помощи барщины было выгоднее, чем оброчное, не потому, что продуктам хозяйства был обеспечен постоянный сбыт, а потому, что крестьянское хозяйство было отсталым. Поэтому, когда власть выступала на защиту крестьян, помещики не сопротивлялись ея мерам с такой дикой, отчаянной энергией, как в Пруссии и Австрии, где от барщины зависело их благосостояние. А власть не хотела давать крестьян на поток и разграбление помещикам потому, что это грозило бы нарушением исправного поступления с крестьян государственных податей. Система сноса крестьянских усадеб (Bauernlegen) и система дробления крестьянских участков встречала именно по этим соображениям постоянное противодействие со стороны власти. Благодаря ея усилиям в этих областях установилась система неделимых крестьянских участков, передаваемых из рода в род на основе наследственной аренды. Юридические пережитки крепостного права в виде барщины оставались, но их выкуп был очень облегчен. Кроме того, именно здесь крестьяне имели возможность заниматься подсобными кустарными промыслами в горной и текстильной промышленности (гл. обр. в Саксонии).

В противоположность этим смягченным формам крестьянской зависимости (Horigkeit), на северо-востоке и востоке, в Мекленбурге, Пруссии, Богемии, Моравии, Силезии господствует крепостное право, доведенное до последних логических пределов, едва выносимое и совсем невыносимое (Leibeigenschaft)·). Тяжелия условия крестьянской неволи в этих областях объясняются тем, что тут помещик сам занимается хозяйством, что собственное хозяйство очень выгодно, ибо спрос на хлеб из этих областей очень большой. Помещик является не только землевладельцем (Grundherr), как в средней Г. и к западу от Эльбы, но и хозяином (Guts-herr). Так как спрос на хлеб растет, то ему выгодно все больше и больше расширять собственную запашку. Поэтому оп с остервенением сносит крестьянские дворы, ведет борьбу с принципом наследственной передачи участков, захватывает крестьянские общинные угодия. Так как ему нужны дешевия рабочия руки на барщинном праве, то он всячески старается уничтожить следы крестьянской независимости и превратить крестьян в бесправную массу. Формальную почву для этого помещик без труда находит в тяжелом экономическом положении крестьян. На скудной северной почве трудно было хозяйничать без систематических затрат на мелиорацию, т. е. без капитала. Капитала этого у крестьян не было. Им снабжал их помещик. Так накоплялась задолженность, а задолженность приводила к своему неизменному результату, кабале. Государственная власть, по фискальным и военным соображениям, с самого начала XVIII в пыталась прийти на помощь крестьянам и в Австрии, и в Пруссии. Фридрих Вильгельм I в Пруссии ставил въ1718и1719 гг. вопрос очень оригинально: он хотел уничтожить крепостное состояние, сохранив при этом прикрепление к земле и барщинный труд. Все дело должно было сводиться к установлению наследственных прав на землю. При этом вопрос шел только о дворцовых крестьянах. О помещичь-

’) В ИИруссии со времени «либерального, не любившего неприятных слов «Общеземского Уложения» Фридриха II оно называлось наследственным подданством (Erbuntertanigkeit).

их король даже не заикался. Из всей его путаной затеи, разумеется, ничего не выгало. При Фридрихе II в положении дворцовых крестьян наступило некоторое улучшение. Указами 1777 и 1790 гг. (последний был лишь опубликован Фридрихом Вильгельмом II) была признана наследственность ласситского владения (ласситы— крестьяне, получившие от помещика участок взамен ряда повинностей; они не имели права распоряжаться зтим участком, и самое владение чаще всего было не наследственным). Но фридрих II пошел и дальше. В 1763 г. было запрещено арендаторам дворцовых имений Вост. Пруссии и Литвы брать крестьян на дворовую службу. При Фридрихе Вильгельме III, уже под влиянием французской революции и ея отголосков—крестьянских волнений, было разрешено всем дворцовым крестьянам выкупать барщину (указы 1799 и 1805 гг.). Гораздо труднее шло в Пруссии дело освобождения помещичьих крестьян. Юнкеры упорно отстаивали свои права. В 1763 г. Фридрих II издал указ, которым предписывалось „отменить без рассуждений“ все виды крепостного состояния в дворцовых, помещичьих и городских имениях. Указ остался без практического применения. Все, чего мог в этой сфере добиться Фридрих II,—а он вообще умел настаивать на выполнении своей воли—это закрепление мер по „охране крестьянства“ (Bauernschutz), т. ф. мер, запрещавших снос крестьянских дворов и расхищение общинных угодий, и мер, ограничивающих барщину. Да и то, удавалось это больше в провинциях, вновь присоединенных (Силезия и Зап. Пруссия), чем в старых прусских провинциях, где приходилось, несмотря ни на что, считаться с влиянием юнкерства. Для Померании, наприм., когда король объявил после окончания Семилетней войны, что крепостное состояние (Leibeigensehaft) должно быть отменено, помещики ограничились равнодушной отпиской, что крепостного права в провинции не существует. Фридрих Вильгельм M, которого юнкеры держали в рукахчерез посредство постоянно сменяющихся метресс, ничего не предпринимал для облегчения участи помещичьих крестьян. Но фридриху Вильгельму ИП с самого начала царствования пришлось опять, все под влиянием тех же крестьянских волнений, думать о крестьянах. Кое-какие меры были приняты еще в 1799 г., но оне остались без практического применения. Так дело дошло до реформы Штейна 1).

Дворянство, таким образом, в сумме было еще сильно. Иначе и не могло быть, пока преобладающим типом экономической культуры было земледелие. И государство благодаря этому еще держалось за дворянство и поддерживало его. Дворянство было привязано к династиям, потому что только с их помощью, с помощью полицейского аппарата абсолютизма оно было в силах удержать свое социальное господство в деревне. Ибо всюду, и там, где крестьянская зависимость была сравнительно легка, и там, где она была очень тяжела, в проявлениях крестьянского неудовольствия недостатка не было. И дворянам было необходимо, чтобы государство защищало ту степень господства их над личностью и имуществом крестьянина, какая практикою в каждом данном случае установлена. Им было при этом все равно, будет ли это прямое потворство помещичьей эксплуатации, доходящее до запрещения жалоб против не в меру ретивых душевладельцев, или робкие попытки защиты крестьян, не приводящия пи к чему. Привязанность к династиям и особенности земледельческой культуры обусловливают ту черту дворянского политического настроения, которая столь характерна для XVIII века,—партикуляризм. Для дворян, за редкими исключениями, ни таможенные заставы, ни акцизы, ни монетная путаница не

!) В Мекленбурге тоже принимались меры защиты крестьян. В 1755 г. было запрещено рыпарям сносить крестьянские дворы. Но рыцари подала жалобу императору. О реформах в Австрии при Марии Терезии и Иосифе см. соств. слова.

представляли больших неудобств, таких, с которыми они не могли бы мириться. А сердечное единение с государем создавало большия выгоды. Поэтому националистические чаяния и стремления к единству—чувства для дворян незнакомыя.

Наоборот, для буржуазии национальное единство было гарантией возможности какого бы то ни было прогресса. Без единства она задыхалась. Она таила в себе много неисчерпанных сил, но им не было выхода. Прежде всего она была почти безоружна в экономической борьбе с другими крупными странами: Англией, францией, Нидерландами. Те в двух отношениях находились в условиях более благоприятных. Во-первых, у них были колонии, которые поддерживали как торговлю, так и промышленность метрополий. Во-вторых, все три названные только что государства представляли собою единые национальные организации и вели определенную экономическую политику. У Г. колоний не было, а единство ея было не политическое, а чисто географическое. Священная Римская Империя после Тридцатилетней войны разлагалась заживо, а тот суррогат единства, который когда-то успешно заменял настоящее единство,—сеть могучих, богатых, влиятельных имперских городов,—уже не существовал более. Города захирели и, как самостоятельные единицы экономической политики, доживали последние дни. Они были обречены не только по политическим причинам. Таможенные барьеры, которыми отгородились князья, стесняли сбыт товаров, суживали рынок и тем самым заставляли как капиталы, так и рабочия руки искать себе применения на территориях более обширных княжеств. Самостоятельность городов при росте территориального абсолютизма становилась скорее препятствием для дальнейшого их экономического развития. Южные города, оправившиеся после Тридцатилетней войны, падали уже по другим причинам; они едва могли поддержать остатки старых торговых связей с Швейцарией и северной Италией. Аугсбург,

потерявший свои крупные банкирские дома, тщетно старался сделаться промышленным центром. Ульм сохранил лишь частицу своего вывоза в Италию (полотно). В Нюрнберге от цветущей промышленности осталось только производство игрушек. Регенсбург не заглох окончательно потому, что был резиденцией имперского сейма. Зато вместо юга поднимались другие районы. Крупные ганзейские города и после распадения союза продолжали торговую политику на прежних началах. На первом месте тут были Любек, старая столица Ганзы, Бремен и особенно Гамбург. Они принимали участие в китоловном промысле на севере и рыболовном в Зунде. Бремен и Любек по старой памяти торговали больше с востоком, с Россией. Бремен, впрочем, торговал и с западом. Он вывозил вестфальские и ганноверские полотна и привозил французские вина. Заатлантическая торговля была закрыта для немцев вплоть до американской революции. Гамбург умел устранять неудобные для торговли последствия тех войн, которые вела империя: он пользовался датским флагом. Это исключительное положение одно время сделало его настоящей приманкою для французских и голландских капиталов. Но от временного пышного расцвета Гамбург сразу перешел к упадку, когда Англия объявила, что флаг не покрывает товара, а Россия закрыла свои границы для грузов, шедших из Гамбурга. Последнее десятилетие XVIII в было сплошным крахом для города.

Если в XVIII в Г. осталось кое-что от былого расцвета промышленности, то народились и некоторые новые районы производства. Две отрасли производства все-таки работали на вывоз: льняное и металлическое. Особенно значителен был вывоз полотна. Его отпускалось за границу, по тогдашним статистическим данным, на 20—30 м. тал. ежегодно, не считая пряжи. Верхний Лаузиц производил на 4,5 миллионов, а вывозил на 1,5—2 миллионов тал. Осна-брюкский и Минденский округа в

2 013

Вестфалии производили больше, чем на 2 миллионов, причем один Билефельд отправлял за границу ежегодно на 100.000 тал. Почти так же успешно работали некоторые ганноверские округа. Силезская полотняная мануфактура производила в разные годы на 5—13 миллионов тал. К концу XVIII в вывоз стал несколько падать из-за конкуренции шотландского и ирландского полотна.

Однако, в общем, Г. в течение всего века ввозила гораздо больше, чем вывозила. Когда немецкие корабли из Гамбурга и особенно из Бремена уходили за границу, они везли либо сырье, либо самые обыкновенные мешки с балластом для усиления устойчивости судов. В Нанте, одном из важнейших торговых портов франции ХВПИ в., на берегу возвышались целия песчаные горы—балласт немецких кораблей, выгруженный здесь. Местные жители называли эти своебразные дюны, в образовании которых не принимали участия силы природы,—„немецкими товарами“, les produits de l’Allemagne1). Немецкая буржуазия прекрасно сознавала невыгоды такого торгового баланса и горько на это жаловалась устами Юстуса Мезера и других патриотов. Но она не в силах была изменить ничего. И для правительств это не было безразлично. Не нужно забывать, что господствующим принципом торговой политики был меркантилизм, с точки зрения которого неблагоприятный торговый баланс был явлением гибельным. И мы видим, что в большинстве немецких государств делаются самия серьезные попытки поддержать существующия отрасли промышленности, насаждать новыя, оберегать их при помощи покровительственных и запретительных тарифов от иностранной конкуренции, поощрять торговлю. Иногда эти попытки делаются до такой степени безтолково, что приносят скорее вред, чем пользу. Но

) ИИо вычислениям Фишера, в 1720 г. ввоз из франции в Г. составлял 31 м. фр., а вывоз—11,5 м. фр.; в 1789 г,—175 м. фр. и 96 ы. фр.

в общем оне помогают и торговле, и промышленности. Возьмем такую типичную страну, как Пруссия. Первые шаги на поприще оживления промышленности были сделаны великим курфюрстом, который дал у себя приют французским гугенотам и другим опытным работникам (см.

сл. главу). Но настоящая, планомерная политика покровительства промышленности началась с Фридриха II. Он запретил в 1766 г. ко ввозу в Пруссию около 500 предметов, прекратил вывоз некоторых видов сырья, гл. обр. шерсти (за ея вывоз грозила смертная казнь). Он давал государственные субсидии, льготные, часто безвозвратные ссуды всем, желающим основать ту или иную мануфактуру, отводил земли под фабрики, дарил здания. Особенно покровительствовал король шелковому делу. Шерстяное дело стояло довольно твердо еще при Фридрихе Вильгельме I, но это достигалось ценою упадка хлопчато-бумажного производства. Бравый король просто преследовал хлопчато-бумажников, чтобы дать ход своей любимой шерсти. Фридрих II одинаково внимательно взращивал то и другое. Так же энергично поддерживал он и нетекстильные производства. К концу его царствования, несмотря на войны и все вообще неблагоприятные политические условия, общую ценность прусских фабрикатов оценивали в 30 м. тал.

Саксония XVIII в не могла еще сравняться по своему промышленному развитью с прусскими провинциями. Ей сильно повредила война, и еще больше вредили таможенные заставы. Она, правда, умела их обходить; чуть не все саксонское текстильное производство жило контрабандным вывозом за границу. Вообще говоря, чем крупнее было государство, тем больше было простору для хозяйственных оборотов, тем независимее были хозяйственные расчеты промышленников и купцов. В мелких и мельчайших государствах вся хозяйственная деятельность так или иначе была связана с двором. Двор был главным потребителем, милости двора спасали от акцизных скорпионов, и, наоборот, немилость двора приводила к быстрому разорению. Чем больше была страна, чем чище была руководящая политикою государственная точка зрения, тем больше было простору купцу. И купцы пользовались открывающимся простором.

Что торговля и промышленность в Г. к концу XVIII в были уже заметным фактором хозяйства, показывает возможность такого факта, как перенесение некоторой доли оборотов величайшей мировой биржи XVII и XVIII в., амстердамской, после завоевания Нидерландов французами, — во франкфурт на Майне, где уже начинала всходить и скоро должна была загореться ярким светом звезда Ротшильдов.

Экономические факты, таким образом, давали уже довольно солидное основание для роста политического самосознания немецкой буржуазии. Она ясно ощущала неудобство разделения страны на безконечное множество отечеств, которые смотрели одно на другое с ненавистью и все преисполнены были высоко патриотического эгоизма, весьма вредного для хозяйственной деятельности. Классовое сознание уже тогда начинало предсказывать буржуазии, что без единства она никогда не выбьется из бюрократических тисков и никогда не отнимет господства у землевладельческого дворянства. Противоположность своих интересов с интересами дворянства бюргерство ощущало очень ясно, но у него были связаны руиш, и единственно, что ему оставалось, — это исподволь перекупать дворянские земли и стараться проникать ко двору, чтобы там вести борьбу с влиянием знати. А безсознательно бюргерство в Г. давно уже работало над укреплением своего значения, и в культурной области оно успело сделать довольно много. Оно сохирушило придворно-дворянскую ложноклассическую литературу и добилось того, что национальная литература, ох Гриммельсгаузена и Логау до Лессинга и Виланда и от Гюнтера до Гете, стала буржуазной литературою, что общественное мировоззрение и наука в так называемом немецком ИИросвещении—стали отражать настроения и потребности буржуазии. А у людей, наиболее тесно связавших свою судьбу с экономическими судьбами Г., уже начинало появляться политическое сознание, понимание несовместимости существующих форм государственного устройства, построенных на принципе частной безответственности,—с нервом хозяйственной жизни эпохи. Вот что писал, например, в 1796 г. гамбургский банкир, англичанин по происхождению, чистый немец по духу, Джон Паришь: „Купец всегда должен обнаруживать величайшую предусмотрительность, когдаон заключает сделки с тем или иным правительством. Ибо его положение слишком неодинаково с положением его контрагента. Для министра ничего не стоит принести в жертву какую-нибудь фирму Во мне говорит не демократическое настроение, а деловой опытъ“. В эпохи, для буржуазии критические, „деловой опытъ“ может стать и демократизмом, и революцией. Париш, конечно, писал, наученный многому французской революцией, и так, как он, думала, вероятно, не вся немецкая буржуазия. Но и собственный „деловой опытъ“, и раскаты бури, ревевшей за Рейном и докатывавшейся в виде крестьянских волнений до Саксонии и Силезии, были хорошими политическими учителями. Пройдет еще некоторое время, и немецкие публицисты, идеологи бюргерства, будут наперерыв доказывать несостоятельность деспотизма.

Доходил ли до понимания власти в Г. тот факт, что бюргерство пробуждается и может не сегодня-завтра заявить о тех политических правах, которые принадлежат ему в меру его социальной ролие Несомненно доходил, ибо иначе была бы совершенно необъяснима та странная политическая форма, которая зовется просвещенным абсолютизмом (смотрите абсолютизм, I, 71/2 и буржуазия, VII, 195). Два его главных признака, как известно, следующие: что старо - землевладельческие привилегированные классы лишаются монополии государственной поддержки и что в угоду третьему сословию принимаются меры, формальноклонящияся к установлению гражданского равноправия. Превращение абсолютизма классического в абсолютизм просвещенный представляет собою минимум уступок, которых требует, может быть и безсознательно, усилившееся бюргерство. Это доказывает, что в социальном балансе страны безусловный перевес земледелия кончается и весы медленно начинают склоняться в сторону торгово-промышленного капитала.

XIV. Политический рост Пруссии в XVII и XVIII вв. После того, как Вестфальский мир доставил торжество идеям партикуляризма, одним из самых важных и больных вопросов будущого политического развития Г. был рост национальной идеи. Реформация, поднявшая знамя национальной религии и отпадения от Рима, была движением глубоко национальным. Габсбурги разбили ея национальную миссию. Католическая реакция, утвердившая в значительной части империи римскую религию, произвела национальный раскол на почве конфессиональной розни. После Тридцатилетней войны денационализация усилилась. Этому способствовало, прежде всего, завоевание суверенитета князьями. Каждый из них, поднимая свой новенький абсолютистский скипетр, забывал о немецкой нации и думал только о нации баварской, саксонской, брауншвейгской и так далее, вплоть до шварцбург - рудольфштадтской. От остальных наций общого отечества он отгораживался таможенным барьером и международными договорами. Другой причиной денационализации был упадок старой немецкой национальной культуры. Ибо культура, расцветшая на поверхности жизни после войны, была чужеземная, французская культура. Но одновременно с этими фактами в глубинах народной жизни зарождались другие, носителем которых было немецкое бюргерство. В его среде, как только оно стало сознавать свою новую экономическую миссию, возникли те зерна национальной идеи, из которых родилось впоследствии единство Г. Ибо созданием немецкого бюргерства были все крупные явления писледующого времени: Просвещение

XVIII века, Таможенный Союз, революция 1848 г. и объединение.

Поэтому далеко не случайно то обстоятельство, что сейчас же почти после Вестфальского мира мы наблюдаем перенесение центров и средоточий политической, общественной и культурной жизни Г. из старых классических мест немецкой цивилизации, с юга, главной территории городского блеска и гуманистической образованности, на север, сначала в Саксонию, потом в Бранденбург-Пруссию. Расцвет Саксонии был не долог. Центр ортодоксального лютеранства, тупого и нетерпимого, она как бы была обречена на косное прозябание. Тем увереннее распускал свои крылья Гогенцоллернский орел. Нужно ли объяснять, почему произошел этот знаменательный сдвигъе Начиная с середины XVII в гегемония в Г. не могла принадлеясать ни императору, ни курфюрсту Баварии, ибо оба они остались католиками. Вождем новой Г., в которой выдвигалось на первый план одержимое безсознательной волей к единству немецкое бюргерство, мог быть только протестантский монарх. Чтобы сделаться признанным монархом Г., он должен был доказать одно: способность выполнить, опираясь на бюргерство, немецкую национальную миссию. Прусские монархи XVII—XIX вв. это и доказали. Но чтобы понять политическую эволюцию Пруссии в эти три столетия, нам нужно оглянуться на предшествующий период.

Мы знаем, что Бранденбург достался бургграфу нюрнбергскому Фридриху Гогенцоллерну в лен от императора Сигизмунда в 1415 г. Период 1415—1499 гг. был временем внутреннего и внешнего укрепления Гогенцоллернов. Покупкой и мелкими войнами они расширяли свою территорию, а внутри вели борьбу с сословиями и особенно с вольными городами. Первые удары городским привилегиям нанес курфюрст Фридрих П (1440—1470), а окончательно упразднил городские вольности курфюрст Иоанн Цнцеронъ(1486— 1499). От папы курфюрсты добилисьправа представлять своих кандидатов на свободные епископские кафедры. В XYI в бранденбургские Го-генцоллерны стараются не вмешиваться в немецкие усобицы, вызванные религиозными и иными мотивами, хотя это удается им довольно плохо. Курфюрст Иоахим 1(1499—1535) целиком стоит на стороне противников реформы. Его преемники приняли лютеранство, что дало направление всей политике курфюршества. Особенно плодотворным было курфюршество Иоанна-Сигизмунда (1608—1619). Бранденбург давно имел виды на герцогство Пруссию, как назывались секуляризованные в 1525 г. магистром Альбрехтом Бранденбургским земли Тевтонского ордена. Иоанну - Сигизмунду удалось сначала (1609)сделаться опекуном слабоумного последнего герцога Пруссии, а после его смерти (1618) получить герцогство в лен от Польши. Кроме того, ему достались по наследству герцогство Клеве и графства Марк и Равенсберг по Рейну. Все эти приобретения вместе увеличили территорию курфюршества вдвое и дали ему силу перенести все невзгоды Тридцатилетней войны. В 1613 г. Иоанн-Сигизмунд отказался от лютеранства, отталкивавшего в то время всякого живого человека своей догматической застылостью, и принял кальвинизм, отказавшись требовать того же от своих подданных в силу принципа cuius regio eius religio. Этот мудрый шаг был залогом того быстрого расцвета Бранденбург-ИИруссии, который был результатом колонизации ея иностранцами после войны. Самая война нанесла большой ущерб курфюршеству. Когда умер Георг-Вильгельм (1619—1640), войско его было без солдат, казна— без денег, страна доведена до последней степени истощения и в значительной своей части в руках неприятеля. Фридриху Вильгельму, Великому курфюрсту (1640—1688), пришлось начинать созидание своего государства чуть не сначала, и он по справедливости должен быть признан основателем прусской державы. Ему нужно было победить целыйряд затруднений: просить о субсидиях местные чины, вновь набравшиеся силы за время смуты, не слишком раздражать шведов, не будить подозрений в императоре, получить от Польши подтверждение ленных прав на Пруссию, а самое главное, создать свое собственное войско, не признававшее других начальников, т. е. не наемную, а территориальную армию. Путем колоссальных усилий, огромной энергии и большого дипломатического искусства Фридриху-Вильгельму удалось и сохранить нейтралитет до конца войны, и образовать маленькую на первое время армию в 3.000 человек, и укрепить за собою Пруссию. А Вестфальский мир принес ему неожиданно крупное приращение территории в виде Восточной Померании и четырех епископств (смотрите выше, стр. 596). Когда война кончилась, курфюрст понял, что условное владение Пруссией, с одной стороны, и соседство в Зап. Померании шведов, крайне недовольных тем, что ея восточная часть ускользнула из ихърук, с другой,—создают Бранденбургу крайне ненадежное положение. Его нужно было укреплять. Для этого необходимо большое войско. А чтобы создать войско, нужно было, во-первых, иметь людей, а во-вторых, иметь деньги. Между тем страна обезлюдела и вся была разорена, а казна попрежнему пуста. Следовательно, ближайшия политические задачи сводились к заселению страны и к подъему ея производительных сил. Таким образом, на первый план становилась колонизационная задача. Курфюрст, прежде всего, стал созывать прежнее население своих земель на места. Он рассылал всюду прокламации, в которых говорилось, что бояться уже нечего. Он не пренебрегал и такими элементами, которых война сбила с честного пути и которые желали вновь на него вернуться, но особенно старательно привлекал курфюрст эмигрантов из других стран. Ему посчастливилось в том отношении, что как раз в это время правительство Людовика ХГВ начало усиливать преследования гугенотов и в 1685 г. издало позорныйакт, отменявший Нантский эдикт Генриха IY. Курфюрст взволновался. Так как все протестантские государства не прочь были принять к себе даровитых и предприимчивых французов, так как Англия и Голландия находились очень близко, а Брандепбург-Пруссия далеко, то он издал в 1685 г. Потсдамский указ, распространенный в сотнях экземпляров по франции и предлагавший пожелавшим поселиться в Пруссии всякие льготы (пособия на проезд и на обзаведение, беспошлинный ввоз денег и имущества, бесплатную запись в горожане или в члены цехов, свободу от податей на 10 лет). Дворянам сулились должности, фабрикантам ссуды, крестьянам земли. Обещания все были выполнены, и около 20.000 французов, эмигрировавших в Бранденбург, не имели основания жаловаться на что бы то ни было. Из них более половины занялись промышленным трудом. Благодаря им в Бранденбурге появились производства шелковое, свечное, чулочное, часовое. Первые крупные торговые дома тоже были основаны французами. Много французов стали работать в культурных областях. Много поступило в молодую армию курфюрста. Кроме французов в Бранденбурге появились переселенцы из Голландии и из некот. немецких земель. По мере того, как постепенно заселялись обезлюдевшия области курфюршества, по мере того, как возрождались одна за другой различные области народного труда, курфюрст обращал свои взоры еще на одну задачу, которую он считал очень важной. Сеймы Бранденбурга и Пруссии, особенно последней, были крайне недовольны той самовластной политикой, которую тем последовательнее применял курфюрст, чем более твердую почву чувствовал под ногами. Вольности соседней польской шляхты всегда составляли предмет зависти для прусского дворянства, и оно громко протестовало, когда курфюрст без согласия Кенигсбергского сейма облагал налогами Пруссию. Но курфюрст был настойчив, и за абсолютизм против сословных вольностей были могущественные интересы народного хозяйства. Сопротивление сейма в главном было сломлено.

На месте прежнего сословно-вотчинного государственного строя мало-по-малу создался новый, целиком проникнутый бюрократическими началами, что для черезполосной монархии Гоген-цоллернов представляло огромные преимущества. Вновь приобретенные владения: Пруссия, Померания, епископства, Клеве, Марк совсем не чувствовали ни выгод своего соединения с Бранденбургом, ни необходимости отречения от некоторых старых вольностей. Дух единства не связывал этих разрозненных, отделенных целыми полосами чужих владений, земель в одно целое. Бюрократия и абсолютизм были единственными носителями духа единства и сделали большое национальное дело.

Победа над сеймами дала возможность курфюрсту свободнее распоряжаться кошельками своих подданных. Умная и рассчетливая экономическая политика сильно наполнила эти кошельки. Нет ничего удивительного, что боевая готовность курфюршества непрерывно возростала В великой борьбе Карла×Густава, короля шведского, с Речью Посполи-той курфюрст выступил почти что в роли арбитра. Сначала он был со шведами против поляков и участвовал в битве при Варшаве (1656), потом помирился с Польшей. Этим путем он добился от обеих сторон уничтожения верховных прав Польши на Пруссию и полного присоединения ея к Бранденбургу (договоры в Лабиау, 1656, и Велау, 1657). Борьба со шведами, имевшая целью прекратить вмешательство в немецкие дела с их стороны и добиться выхода в море, фактически кончилась Фербеллинскою победою 1675 г. Правда, завоеванную курфюрстом Переднюю (Западную) Померанию пришлось по Нимвегенскому миру вернуть Швеции (1679). Но несколько месяцев спустя (июнь 1679) курфюрст заключил особый договор с Людовиком XIV в Сен-Жермене, в котором, совершенно не считаясь с императором, предавшим его в Нимвегене,

принимал самостоятельные обязательства, противоречащия интересам Габсбургов. Фактически Бранден-бург-ИИруссия стала уже независимой ни от кого державой, с которой приходилось считаться.

Сын и преемник Великого курфюрста, простоватый Фридрих III (1688—1713), продолжал колонизационную политику отца. При нем в Пруссию пришли колонисты из Пьемонта, Пфальца, Швейцарии, при нем стал оправляться от разгрома Магдебург. Он слегка округлил свои владения и добился у императора признания его, курфюрста бранденбургского и герцога прусского, королем Пруссии под именем Фридриха I (1700). Формально это имело огромное значение, ибо кроме Богемии королевств в Г. уже не было, а титул короля Богемии терялся в многочисленных других титулах императора. Финансы страны были значительно расшатаны при Фридрихе, благодаря его черезвычайной расточительности. С уврачевания финансовых прорех и начал его сын, король Фридрих Вильгельм I (1713—1740). С кропотливой аккуратностью просиживал он с утра до ночи за счетами, всех и все контролировал; если находил неточности в отчетности, взыскивал беспощадно. Придворная пышность предыдущого царствования сразу отошла в область преданий. Король все урезывал, все сокращал. Зато, умирая, он оставил своему паследннку нетронутый фонд почти в 9 миллионов талеров. Единственно, на что никогда не скупился этот коронованный Гарпагон,—это на войско. С любовью и знанием дела собирал он роту за ротой, эскадрон за эскадроном, особенно выискивая гигантов для своей гвардии. При вступлении его на престол армия доходила едва до 45.000 человек Сыну своему он оставил 84.000-ное войско. Средства его внутренней политики были логичны и целесообразны. Он продолжал принимать колонистов, бежавших от религиозных преследований (из Австрии, Зальцбурга). Он окончил борьбу с сеймами там, где ее не довел до конца его дед. Он урегулировал иупорядочил бюрократический строй Пруссии. Финансовое управление он централизировал в руках Генеральной директории. Мы уже знаем, что он старался облегчить положение крестьян в дворцовых имениях. В городском управлении он пробовал, хотя и не всегда успешно, несколько ослабить роль дворянского элемента. Вместо старых феодальных повинностей он обложил земли однообразным государственным налогом. В области промышленности он ограничивал влияние цеховых статутов и заботился о том, чтобы производство было несколько свободнее. Начало меркантилистской таможенной политике положил тоже он. Он отличался широкой веротерпимостью и покровительствовал образованию. Только в Восточной Пруссии и Литве было основано 1380 школ. Преследования против Вольфа были вызваны ловкими маневрами придворных пиетистов, уверивших короля, что учение Вольфа противно составлению гвардии из молодых великанов. В сумме царствование Фридриха Вильгельма I, протекшее без блеска, важно тем, что оно сделало возможным великие дерзания Фридриха II (1740— 1786).

Когда вступил на престол этот замечательнейший представитель рода Гогенцоллернов, вся подготовительная работа по превращению Пруссии в великую державу была закончена. Колонизационная политика далаза три предыдущих царствования блистательнейшие результаты. Из 2.400.000 подданных, которых имел в 1740 г. Фридрих, 600.000, т. е. 25%, были колонисты и их потомки! Но того, что было сделано, Фридриху было мало. В голове его носились честолюбивые планы, и двух с половиной миллионов людей было мало для него. Он возобновляет поэтому колонизационную политику своих предшественников с новой энергией и на новых началах. Если те в сущности только пользовались счастливыми обстоятельствами, если Фридрих I отправлял назад не понравившихся ему вальденцев, а Фридрих-Вильгельм I обратно менонитов, отказывавтихся отбывать воинскую повинность, то фридрих II решил сделать все это по-другому. Из колонизации он сделал особую отрасль администрации. Во франкфурте и Гамбурге были учреждены прусские колонизационные бюро, которые планомерно привлекали людей. Административным органам провинций вменено было в обязанность иметь всегда точную ведомость пустующих земель, покинутых почему - либо участков. Потом имеющиеся в наличности колонисты распределялись на этих свободных землях. А колонисты прибывали в большом количестве. Все, кого гнали религиозные преследования, кого преследовали стихийные несчастья в виде голодовок, — все могли рассчитывать найти в Пруссии кров и пропитание. Заботами об увеличении количества населения объясняется в значительной мере и широкая веротерпимость Фридриха и даже борьба со сносом крестьянских усадеб. Несмотря на опустошения, сделанные войною, к концу царствования Фридриха в Пруссии прибавилось около 1000 деревень. Шедевром колонизационной политики Фридриха было устройство Силезии и земель, присоединенных по разделу Польши. Силезия имела 1.200.000 жит., т. е. сразу увеличивала на целую треть народонаселение Пруссии, но страна находилась в таком запустении, что кое-где еще не были заглажены следы Тридцатилетней войны. Первый год Фридрих сознательно оставил колонизационный вопрос в стороне. Он чинил крепости, строил новыя, расставлял гарнизоны. А потом началась усиленная колонизация, поощряемая самыми решительными мерами. Основание деревень было объявлено патриотическим подвигом. Правительство всячески приходило на помощь помещикам, награждало и поощряло усердных, довольно сурово подгоняло тех, кто не обнаруживал особенного энтузиазма к этому делу, не щадило никаких издержек. И деревни вы-ростали в изобилии. К концу царствования Фридриха Силезия получила

60.000 колонистов. Когда попала ему в руки Западная Пруссия вместе с

Эрмландией и Нетце, которые находились в еще большем запустении, он принял меры, еще более энергичные. Он отменил там крепостное право, провозгласил равенство всех перед законом и свободу совести, основал ряд школ, щедрою рукою приходил на помощь к захудалым шляхтичам, выстроил в 16 месяцев канал, соединяющий Вислу, Нетце, Варту, Одер и Эльбу, осушил

20.000 кв. миль болот, ввел порядок, какого при польском владычестве край даже не знал. Разумеется, колонисты устремились туда отовсюду. Итоги колонизации Фридриха II выразились в очень внушительной цифре:

300.000 человек А всего колонизация дала Пруссии к концу ХВПИ в без малого треть ея тогдашнего населения. Так, разумная политика нашла пути почти механического превращения маленького княжества в великую державу.

Постоянно нуждаясь в деньгах, постоянно полный забот о поднятии производительных сил страны (смотрите предыд. главу), Фридрих должен был обратить внимание на реорганизацию финансов. В этом отношении он продолжал дело отца. Косвенное обложение, которое уже при Фридрихе Вильгельме I выдвинулось на видное место в смысле государственных доходов, теперь сделалось едва ли не главным источником доходов. Управление акцизом было организовано очень тщательно, ставки повышены и введена система откупов.Финансовое управление Фридриха было главным поводом, создававшим недовольство в стране.

Вообще говоря, внутренняя политика Фридрихд II носила на себе яркую печать „просвещенного абсолютизма11 и отнюдь не была чужда внутреннему лицемерию, пропитывающему насквозь эту форму. Фридрих имел страсть к писаниям. И то, что он писал, звучало порою необыкновенно красиво. Бму принадлежит, например, знаменитый афоризм: „Монарх—не более, как первый слуга государства, обязанный поступать добросовестно, мудро и совершенно безкорыстно, как если бы каждую минуту он был обязан отдать отчет согражданам в своемуправлении”. К сожалению, такие великолепные сентенции оставались пустыми фразами. Фридрих действовал именно в уверенности, что никакой контроль над ним не возможен. Этим и объясняются размеры и главные черты его внутренней административной и законодательной деятельности. Он довольно много сделал в сфере суда и народного образования. Судебная реформа 1748 г., проведенная при деятельном участии канцлера Сам. Кокцеи, считалась образцовой. Особенно много хвалили его за кодификацию прусского нрава в Corpus juris Frederici&ni, смягчавшую несколько тяжесть уголовных кар. Обязательное начальное обучение, провозглашенное в 1763 г., несомненно положило начало распространению культурности в массах. Административная и финансовая реформы поправили ряд недостатков. Экономические мероприятия подняли хозяйственную культуру. Мелкая регламентация отношений между крестьянами и помещиками несколько улучшила положение крепостного люда. Веротерпимость была полная. Признавалась в некоторых пределах даже свобода мысли. Но это было все. Фридрих любил говорить, что он уважает свободу подданных, но очень не любил, когда подданные сами начинали определять, что такое свобода, Философам, которым он постоянно твердил, что им обеспечена свобода мысли, запрещалось касаться политики. Печать удерживалась на очень короткой узде. „Общеземское право“ (Allgemeines Landrecht), подобно Екатерининскому Наказу родившееся из философских увлечений, заключало в себе довольно разнообразную коллекцию кар за критику действий правительства, за составление, опубликование и продажу вредных сочинений, за злоупотребление правом собраний и проч. То лсе было в социальном вопросе. Стария социальные привилегии прусского дворянства, окончательно забывшего о своих политических привилегиях, Фридрих уважал, и его многочисленные сентенции о том, что крестьянство нуждается в коренном улучшении своего положения, зели на практике лишьк тому, что закон ограничивал только самия вопиющия злоупотребления помещичьей власти. Прусское дворянство было еще влиятельно, и затрагивать черезчур больно его интересы казалось опасным. Кроме того, Фридрих был убежден, что он может находить хороших офицеров только среди дворянства, и это тоже до некоторой степени связывало ему руки. Для Фридриха самыми важными вопросами были вопросы об укреплении королевской власти, об упрочении династических интересов, об увеличении международного престижа Пруссии. На этом пути он должен был щадить сильное еще дворянство и заискивать у набирающагося сил третьяго сословия. Так создавалась необходимость компромисса, и этим компромиссом была вся внутренняя политика Фридриха.

Популярность Фридриха в Г., прозвище Великого объясняется не столько внутренней, сколько внешней его политикой. Он был одним из первых политических деятелей, пробудивших общенемецкое национальное чувство в Г. Фридрих бросил первия семена националистического настроения в народные массы. Первый же год Семилетней войны сделал его фигуру очень популярной в широких народных кругах. Своим мужеством, своим военным гением, своей твердой энергией он создал себе ореол не прусского только, а общенемецкого героя. И когда под Рос-бахом ему удалось разбить неприятельскую армию, часть которой составляли французы, вся страна прониклась чувством национального удовлетворения и национальной гордости, и это чувство было во много раз сильнее одушевления, сопровождавшего фербеллин-скую победу Великого курфюрста. Ядро этого нового настроения носило несомненно социально-экономический характер. Немецкое бюргерство по экономическим мотивам очень живо ощущало необходимость единства, но оно понимало, что без сильной поддержки оно не может его добиться. Выступление Пруссии, как могучей силы, давало бюргерству надежду на то, что у него будет союзник на этом пути.

И слава, добытая в Семилетнюю войну, и выступление против Иосифа II, задумавшего проглотить Баварию, и создание „Союза князей“, преследовавшего как будто общенемецкие цели, все это заставляло немецкое бюргерство питать такие надежды. Для прусских династических интересов это было важным фактом. Моральным капиталом, скопленным в Г. Фридрихом П, Пруссия жила еще долго. Его не сумел растратить до конца даже его преемник, Фридрих Вильгельм II (1786—1797), хотя он очень об этом старался.

Во внутренней политике новый король довольно близко следовал принципам своего дяди. Он опубликовал „Общфземское право“, которого не успел закончить Фридрих, опубликовал указы о веротерпимости (9 июля 1788 г.) и о цензуре (19 дек. 1788 г.), которые были выдержаны в духе предыдущого „просвещеннаго“ царствования. Он закончил реформу народного образования. Но во все эти реформы попадало, даже по сравнению с принципами Фридриха, по доброй ложке дегтю. В „Общеземское право“ были внесены дополнения в реакционно-дворянском духе. Указ о веротерпимости ставил религиозное преподавание под надзор бюрократии. Указ о цензуре свирепствовал против политических сочинений. Дворянство при помощи многочисленных королевских метресс толкало, и не безуспешно, короля на путь классовой дворянской политики. Во внешних делах Пруссия при Фридрихе Вильгельме П имела только один успех: разделы Польши 1793 и 1795 гг. Попытка вмешательства во французские дела кончилась позорным Базельским миром (1795), который уничтожил весь престиж, с таким трудом созданный „старым Фрицемъ“.

Отыскивать правильную линию в европейском катаклизме, произведенном французской революцией, пришлось уже преемнику Фридриха Вильгельма II, Фридриху Вильгельму III (1797—1840).

XV. Германия во время французской революции. Когда во франции разыгрались июльские и августовскиесобытия 1789 года, вся немецкая буржуазная интеллигенция возликовала. Георг Форстер, Иоганн Мюллер, Кант, Фихте, Гете, Клопшток, Бюргер, Фосс, Виланд, Гердер, Вильг. Гумбольдт—все в той или иной форме выражали свое сочувствие революции. Студенты были в полном восторге. А когда слухи о том, что делается во франции, стали просачиваться в крестьянскую массу, там началось серьезное движение. Вспыхнуло оно раньше всего в вюртембергском графстве Мёмпельгард, вклинившемся во французский Эльзас, в середине авг. 1789 г., оттуда волнения перешли в Кельнскую, Трирскую, Шпейерскую области, потом в Пфальц. Мало-по-малу ими были задеты Цвейбрюккен, Нассау, Лихтен-берг, Люттих, Баден, Гильдес-гейм, Гессен-Кассель. В 1790 г. серьезная пугачевщина разразилась в Саксонии и, сравнительно поздно— в 1792 г.,—в прусской Силезии. Но все эти проявления были разрозненные, и правительства легко с ними справлялись. Тем не менее опасность для Г. революционного очага за Рейном была ясна, и сознание этой опасности вызвало войны Г. с революцией. Первая коалиция (австро-прусская) была побеждена францией в течение второй половины 1794 г., и в 1795 г. Пруссия заключила мир отдельно от Австрии. Австрию вынудили к миру кампании 1796 и 1797 гг. (Кампоформийский мир 17 окт. 1797). Вторая коалиция (австро-англо-русская) была побеждена окончательно, после временных успехов (Суворов в Италии), в 1800 г. (Маренго и Гоген-линден; Люневильский мир). Третья коалиция побеждена уже императором Наполеоном в 1805 г. (Аустерлиц; Пресбургский мир), четвертая (прусско-русская) в 1807 г. (Фридланд; Тильзитский мир). Наконец, въ1809 г., Австрия одна была побеждена при Ваграме (Венский мир). Результатом всех этих войн была полная территориальная перетасовка Г. Левый берег Рейна был присоединен к франции. Регенсбургская комиссия, занявшаяся после Люневильского мира (1803) вопросом о компенсацияхкнязьям, потерявшим на левом берегу свои владения, медиатизировала около 120 духовных владений и вольных городов на юге, а князья потом уже самостоятельно медиатизи-ровали огромное множество рыцарских владений. После Пресбургского мира был учрежден Рейнский союз из 16 госуд. (Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен-Нассау, Гессен-Дарм-штадт и др.), фактически ставший вассалом Наполеона. Князья, вошедшие в союз, объявили, что они выходят из состава империи и упраздняют в своих владениях все имперские учреждения. Империя умерла. Император Св. Римской Империи франц II сложил с себя старый титул Оттонов и Гогенштауфенов и принял титул императора Австрии франца I. После Тильзита из Гес-сен-Касселя и ряда мелких владений на севере (север не подвергся хищнической медиатизации) было образовано королевство Вестфальское, которое вместе с Саксонией, Вюрцбургом и областями, отнятыми у Пруссии, было включено в Рейнский союз. Теперь союз являлся в полном смысле слова troisieme Allemagne, „третьей Г.“, как того добивался Наполеон; в него входило все, что не принадлежало Австрии и Пруссии. Союз находился целиком под французским игом. Пруссия, оккупированная впредь до уплаты контрибуции, изнывала под требованиями французов. Притеснения, несправедливости, прямия издевательства с самого начала были очень велики. С течением времени они стали невыносимы. Против французов стало подниматься и расти озлобление, которое мало-по-малу кристаллизовалось в могучее национальное чувство. Этим национальным подъемом воспользовалось прусское правительство.

Чувство самосохранения подсказало фридриху-Вильгельму ПИ, что, если он не обновит состава своей бюрократии и не предпримет реформ, то у него скоро не останется никаких владений. И он решился. Его новые советники были большей частью не пруссаки. Они либо с самого начала разделяли политические принципыфранц. революции, как Гарденберг, либо, как Штейн, позднее пришли к заключению, что без этих принципов невозможны широкие реформы. Цель реформ была для всех одна: создать такое войско, которое помогло бы сбросить французскую тиранию. Остальное все должно было быть средством. И прежде всего, чтобы иметь обильные кадры будущого войска, войска, способного на порыв и одушевление, нужно было освободить крепостных, сделать их из рабов людьми. В Тильзите Наполеон приказал королю удалить бывшего министром Гар-денберга и рекомендовал ему Штейна. Штейн и пустил в первую очередь крестьянскую реформу. Основы закона 9 октяб. 1807 г., выработанного под его руководством и положившего начало демократизации прусского общества, были следующия.

Старинное, закрепленное законом, деление на сословия было уничтожено, устанавливался свободный переход земель, причем бюргеры и крестьянство получили право покупать дворянские земли. Наследственное подданство, т. е. личная крепостная зависимость, было уничтожено, что, прежде всего, означало прекращение дворовой службы крестьян. Но половинчатость указа 9 октября заключалась в том, что дворянам была дана компенсация в виде разрешения под известными условиями присоединять крестьянские участки к своему хозяйству. Закон, по первоначальной идее предполагавшийся только в виде временной меры для В. Пруссии, соседки В. Герцогства Варшавского (где крестьяне были освобождены Наполеоном), был распространен на все королевство. Вскоре вслед за этим (28 октября 1807 г.) были несколько урегулированы путаные отношения, создавшиеся благодаря сложной процедуре освобождения на дворцовых землях. Наследственное подданство уничтожалось окончательно; дворовая служба, брачная пошлина и пошлина при оставлении участка отменялись. Девять месяцев спустя был издан указ, которым дворцовые крестьяне получали землю, на которой они хозяйничали, без выкупа, но с обязательством отказаться от права на традиционную помощь от дворцового ведомства. Чтобы дать им возможность окрепнуть, это право было только продлено на два года. Таким образом, реформа положения дворцовых крестьян была приведена к своему логическому концу. В Пруссии явилось 30.000 новых мелких собственников, а дворцовое ведомствозарегистрировало, „исключительно благодаря отмене прежних отношений1, значительное увеличение доходов.

Реформа помещичьих крестьян остановилась на полдороге. Помещики были еще сильны, и им удалось выторговать у Штейна инструкцию 14 февраля 1808 года, где были оговорены их права на присоединение крестьянских участков. Присоединять безусловно разрешалось только такие участки, которые возникли во второй половине XVIII века. Более старые было дозволено присоединять лишь под условием возмещения крестьянину равного по размеру участка на правах собственности. Словом, в принципе охраны крестьян была как-ни-как сделана брешь.

Следующим этапом на этом пути было, по мнению Штейна, широкое местное самоуправление в деревне, в городе, в области, покоящееся на принципе избрания и представительства. и увенчанное обще-государственным представительным учреждением.

Но Штейн не сумел осуществить свои реформы в тех рамках, в каких оне намечались в его голове. Единственной законченной реформою осталась проведенная им реформа городского управления. Закон 19 ноября 1808 г. давал каждому жителю города, обладающему недвижимой собственностью или годовым доходом от 150 до 200 талеров, право участвовать в выборах членов городской думы (Stadtverordneten). Дума назначала из своей среды городскую управу (Der Magistrat), которая пользовалась исключительно исполнительной властью. Государственного контроля над городским самоуправлением не было установлено никакого. Вместо старых городских судовбыл введен суд государственный. Даже полицейские функции не везде были оставлены в руках государства; в мелких городах была введена фикция делегирования их выборной городской управе, магистрату.

В деревне Штейн не мог добиться таких же решительных результатов. Его останавливало все то же огромное влияние юнкерства, враждебного реформам, которое он встречал на каждом шагу. Чтобы осуществить самоуправление в деревне, нужно было первым долгом уничтожить административно-полицейско-судебные функции помещиков. На это Штейн не решился, и его идеи даже не дошли до стадии законопроекта.

Мысли о реформе провинциальной администрации получили силу закона 26 декабря 1808 г. (т. е. уже после Штейна). Но на практике реформа жестоко обманула ожидания Штейна, Штейн хотел ввести в провинциальные палаты, смешанное бюрократическое судебно - административное учреждение, выборный элемент и точнее разграничить судебные и административные функции. В результате получилось то, что бюрократический элемент осложнился юнкерским, и косность в провинциальном управлении от этого получилась сугубая.

Больше практического значения имела реформа высших административных учреждений, получившая санкцию тоже после ухода Штейна. Должность провинциальных министров была уничтожена, и тем открыта возможность для законодательного закрепления сложившихся на практике порядков. Высшия административные функции были разделены между пятью министрами: иностранных дел, военным, внутренних дел, финансов и юстиции (позднее присоединили шестого: культа и просвещения). При Штейне реформа не была вполне закончена. Окончательный вид она получила уже после него, в 1810 году, когда была создана просуществовавшая очень недолго должность государственного канцлера.

Быть может, самой плодотворной, с точки зрения тех целей, какияставил себе Штейн с единомышленниками, была военная реформа, вернее, начало военной реформы. Душою ея был Шарнгорст, которому деятельно помогали самые блестящие офицера прусской армии: Грольман, Гнейзе-нау, Бойен и др.

Была отменена привилегия дворянства поставлять офицеров в армию. Доступ в офицерство сделался в теории свободным; были отменены для некоторых войсковых частей телесные наказания, прекращена вербовка наемников.

Но этих реформ оказалось недостаточно. Жизнь шла головокружительно быстрым темпом, и преобразования не поспевали за нею. Общество, мало удовлетворенное скромными реформами, волновалось в нетерпеливой жажде независимости и создавало параллельно с официальными органами народной жизни свои собственные, самочинные.

Никогда в Пруссии не было такого огромного количества тайных обществ, как в эту пору, никогда подпольная жизнь не достигала таких размеров, никогда в роли заговорщиков и революционеров не фигурировало так много сановников. В основанном в 1808 году кенигсбергском Союзе Добродетели(Tugend-bund) принимали участие Гнейзенау, его приятели-генералы и целый ряд высших гражданских чиновников. Они собирались, чтобы втихомолку обсудить вопрос о средствах избавления от французов. Вся страна кишела тайными организациями.

С помощью тайных обществ дело политического воспитания страны углублялось и ширилось. Инертная толпа обывателей, безучастная и равнодушная, проникалась гражданским самосознанием; выростала мало - помалу грозная народная стихия.

Особенно быстро произошла эта перемена в бюргерстве. Национализм, как тяга к единству, мы знаем, уже успел сделаться его классовою доктриною. Война и оккупация нанесли бюргерству огромный ущерб, который нужно было возместить, который оно готово было возместить ценою каких угодно жертв. Муниципальная реформа дала ему возможность плодотворной и живой общественной деятельности. Военная реформа открыла ему доступ в офицерскую, среду, куда давно уже стремилась богатая бюргерская молодежь. Разговоры в тайных обществах разжигали и наполняли энергией. В бюргерстве росла сознательность, и созревало политическое мировоззрение. Скоро ему должны были открыться новия заманчивия перспективы полного политического обновления. А пока политические стремления бюргерства были направлены исключительно на завоевание независимости извне. Патриотизм, этот неведомый для ГИрусси:; плод политической сознательности, делал огромные успехи.

Все это не могло оставаться неизвестным Наполеону. Он тревожился и в декабре 1808 г. дал понять королю, что он желает отставки Штейна. Король повиновался.

Дело реформ продолжалось вяло до тех пор, пока король не отдал кормило правления в испытанные руки Гарденберга (6 июня 1810 г.). Гар-денбергу пришлось начать с того, что было наиболее настоятельно, с финансово - фискальных реформ. Уплата контрибуции, реорганизация войска—все это требовало денег, денег и денег. А казна была пуста. Чтобы увеличить поступления, Гарден-бергь секуляризировал церковную собственность, создал налог на роскошь (лошадей, собак и кареты), ввел налог на промысловия свидетельства, видоизменил гербовый сбор, совершенно реформировал систему косвенных налогов, положил начало подоходному обложению.

Значение всех этих мер, проведенных последовательно с конца 1810 г. до мая 1812 г., было огромно. Оне далеко выходили за пределы чисто-финансовых реформ и глубоко врезывались в самия основы прусских общественно-экономических отношений.

Новые косвенные налоги, в противоположность старому акцизу, действовавшему только в городах, коснулись и дворянства. Отныне оно тоже было привлечено к уплате налогов на предметы потребления и таможенных пошлин. Кроме того, у дворянства были отняты некоторые пошлины, взимавшиеся им в свою собственную пользу: то были старые феодальные баналитетьи (пошлина за помол, за курение пива и водки). Введение промыслового сбора уничтожило все феодальные привилегии этого рода и одновременно покончило с цеховой системою. Закон предоставил право упразднять старые цехи. Для этого нужно было либо постановление большинства полноправных членов цеха, либо простое распоряжение администрации. Выход из цеховой организации был сделан свободным. И наоборот: всякий, купивший себе промысловое свидетельство, мог начинать, не справляясь ни о чем другом, торговое или промышленное предприятие. Для Пруссии начиналась эра свободной торговли и свободной промышленности. Рухнул еще один подгнивший устой средневековых порядков.

Аграрная реформа Гарденберга далеко не имела того значения, какое имела реформа фискальная. Оппозиция юнкерства, оказавшаяся безсильной помешать осуществлению финансовых мер, совершенно исказила идей крестьянской реформы. Гарденберг носился с мыслью отдать без выкупа всем крестьянам - ласситам участки, которые они обрабатывали. Помещик должен был получить вознаграждение по соглашению с крестьянином за барщины, оброки и прочия повинности. Арендаторы помещичьих земель тоже должны были быть превращены в собственников. Так думал Гарденберг, но юнкеры думали иначе. Они подняли такой вой, что у министра не хватило духа настаивать.

Первоначальный проект вызвал много возражений, был переделан и 14 сент. 1811 г. сделался законом. По этому закону превращение крестьян в собственников было поставлено в зависимость от соглашения с помещиком, чего по первонач. проекту не предполагалось. Все крестьяне были разделены на две категории. К первой были отнесены наследственныекрестьяпф-ласситы, а ко второй ненаследственные и арендаторы. Первые должны были превратиться в собственников, уступив помещику вместо выкупа треть своей земли, вторые, к категории которых принадлежало большинство прусских крестьян,- -уступив половину.

Таков был первый эдикт о „регулировании“ (Regulierungsedikt), как называли в то время выкупную операцию. Хотя сравнительно с первоначальным проектом в нем было сделано много изменений в угоду помещикам, но юнкеры все-таки остались недовольны и продолжали делать героические усилия, чтобы изменить еще больше в свою пользу положения закона. И они добились. Целым рядом актов, имевших по форме характер разъяснения некоторых практических затруднений, возникавших при проведении закона в жизнь, юнкеры получили дальнейшия льготы, и в так называемой декларации 29 мая 1816 г., составленной после нового совещания с земскими представителями, дело крестьянской эмансипации потерпело новый ущерб.

Декларация 1816 г. является главным законом, нормирующим выкупную процедуру в Пруссии, и даже сравнительно с законом 1811 г. она была крупным шагом назад. В силу декларации круг крестьян, сохраняющих право на регулирование, был значительно сужен. Для того, чтобы определить, какие крестьяне подлежат регулированию, какие нет, был определен целый ряд условий. Регулированию подлежали только те из не пустующих ласситских или арендаторских дворов, которые 1) имели полную упряжку, т. е. нормальное количество рабочого скота, 2) были внесены в кадастровые списки, т. е. были обложены крестьянскою податью,

3) принадлежали к дворам старого происхождения, т. е. не возникли после 1763 г. в силу законов об охране крестьянства, 4) и замещались принудительно всякий раз, когда становились вакантны. Дворы,не удовлетворявшие хотя бы одному из этих условий, выкупу в собственность не подлежали.

Дальнейшия условия регулирования были следующия. Прежния отношения переходят в новия по требованию одной из сторон, хотя бы без согласия другой. Следовательно, выкуп не обязателен: при обоюдном нежелании отношения могут остаться прежние. Срока для выкупа не существует. Крестьянин получает свой участок в собственность, освобождается от барщины и оброков, приобретает инвентарь, причисленный к участку. Помещик теряет право на верховную собственность над крестьянскими дворами, право выпаса своего скота на крестьянских участках. Зато крестьянин утрачивает право на пособие от помещика, право пользоваться валежником, строевым материалом, подстилкой для скота и выпасом в помещичьем лесу, право требовать от помещика возведения построек и ремонта, уплаты в случае его несостоятельности податей. Кроме того, наследственный лассит уступал помещику треть, а ненаследственный и арендатор—половину участка. Законы об охране крестьянства были объявлены недействительными.

Законы о регулировании касались только ласситов и ненаследственных арендаторов. Крестьян, пользующихся более прочными правами на землю: собственников и наследственных арендаторов, сидящих на дворцовых и помещичьих землях, они не коснулись. Между тем в некоторых случаях они тоже несли барщинные и иные повинности. Положение о выкупе (Ablosungsordnung) 7 июня 1821 г. разрешило и их положение. Барщину выкупать было разрешено только крестьянам, имеющим полную упряжку. Вознаграждение помещик должен был получить землей или рентой. Другия повинности (оброки и проч.) тоже превращались в ежегодную ренту. Ренту в том и другом случае можно было выкупить, уплатив помещику единовременно сумму, превышающую ее в 25 раз.

Одновременно с законами, освобождавшими крестьян в Пруссии, были изданы законы, упразднявшие общинные отношения. Первый из них появился одновременно с указом 1811 г.

о регулировании (Landeskulturedikt), второй (Gemeinheitsteilungsordnung) — одновременно с положением о выкупе 1821 г. Согласно этим законам общинные угодья (лес, луга, выгоны) были поделены между общинниками, а пахотная земля подвергнута переделу. Операция имела целью уничтожить черезполосицу и сосредоточить в руках каждого члена общины сплошной участок, принадлежавший ему на правах индивидуального владения. Эти законы были естественным дополнением законов о регулировании. В принципе—наделе далеко не в полной мере—в Пруссии были освобождены и крестьянин, и земля. Открывался широкий путь для сельскохозяйственного капитализма со всеми его последствиями. Новыми перспективами, конечно, воспользовались те, кого все это законодательство ставило в наиболее благоприятные условия. В выгоде остались несомненно юнкеры. Им удалось уберечь от регулирования крестьян совсем безлошадных и не имеющих полной упряжки, т. е. сохранить себе даровую рабочую силу и отчасти инвентарь. Вместе с тем, они получали от подлежащих регулированию крестьян то треть, то половину их участков, а отмена законов об охране мужика давала им право сгонять всех крестьян, наделенных после 1763 г. Да, кроме того, многие из крестьян, выкупившие свои участки в собственность, в конце операции остались при таком ничтожном клочке, что предпочитали продать его и идти в рабочие к своему прежнему помещику. Для помещиков, следовательно, открылась возможность начать крупное земледельческое хозяйство без большой затраты на рабочих и на инвентарь, т. е. не переходя окончательно к системе денежного хозяйства. С этих пор и начинается эра сельскохозяйственных усовершенствований в крупных прусских имениях: переход от трехполья к интенсивным системам и проч. Крестьяне в большинстве остались на чужой земле и при старых повинностях. Вотчинный суд и вотчинная полиция ставили их в полную зависимость от помещика. Кре-

XVI. Девятнадцатый век. Реакция и революция в Г. Из всех реформ, которые были задуманы прусским правительством, наиболее настоятельной все-таки продолжала оставаться реформа армии. При сорокадвухтысячном комплекте, хотя бы даже и с запасными, невозможно было восстать на Наполеона. Неравенство в силах было таково, что тут не было даже риска. Пруссия была бы раздавлена наверняка. Нужно было ждать благоприятного момента. Он наступил после того, как Наполеон похоронил в снегах России свою непобедимость и свое могущество.

В то время как король продолжал трепетать даже перед поверженным врагом, патриоты не дремали. Уже в декабре 1812 г. ген. Иорк на свой собственный риск и страх отложился от корпуса Макдональда и заключил с Дибичем Тауроген-скую конвенцию, согласно которой его дивизия присоединялась к русской армии. В январе в Кенигсберге собрались, все еще без королевского приказания, восточно-прусские земские чины и вотировали, наконец, ту реформу, о которой давно мечтали ИНарн-горст и его товарищи. Было постановлено, кроме действующей армии, создать два разряда ополчения (ландвер и ландштурм), призываемые для защиты провинции. Коренная реформа была осуществлена явочным порядком. Король долго не мог решиться дать свою санкцию восстанию, но мало-по-малу волна народного энтузиазма увлекла и его. Ландвер стал образовываться везде, и король совершенно неожиданно для себя очутился во главе двухсоттысячного войска, коренным образом отличного от того, которое было разбито в 1806 г.

В 1813 году пришлось организовать войска наскоро. Только в следующем году были установлены окончательно основы реформы. Воинская повинность была сделана всеобщей, срок службы был установлен трех-годичный. Офицерский чин перестал быть привилегией дворянства. Малая продолжительность срока службы была обусловлена необходимостью всегда иметь наготове большую армию, только небольшая часть которой (действующая) пользовалась содержанием от государства. Это одновременно устраивало и тощий бюджет Пруссии, и ея широкие международные планы.

После победы над Наполеоном державы-победительницы собрались в Вену на конгресс восстанавливать прежние порядки. Постановления Венского конгресса, относящияся до Г., вошли в так называемый Акт Германского Союза (Deutsche Bundesacte), подписанный 8 июня 1815 года. Параграфы этого постановления касались, главным образом, двух вещей: переверстки территории Г. между разными государями и формы правления. После долгих споров было решено, что Г. в будущем будет представлять собою союз государств под названием Германского Союза (Deut-scher Bund). Целью этого странного организма было, как гласила ст. 2-ая Союзного акта, поддержание внутренней и внешней безопасности Г., равно как независимости и неприкосновен-

114

ности отдельных немецких государств. Единственным органом Союза был Союзный сейм (Bundestag), заседавший во франкфурте. Ни союзного суда, ни общого дипломатического представительства, как в империи, теперь не было. Между государствами, входящими в союз, не было никакой органической связи. Каждое пользовалось одинаковыми правами и было совершенно самостоятельно. Членами союзного сейма были делегаты союзных правительств, которые голосовали согласно инструкциям, получаемым от правительств. В союз вошло 38 держав разных размеров. Тут были: император Австрии, король Дании за Гольштейн, король нидерландский за великое герцогство Люксембург, король Англии, как король ганноверский, короли прусский, баварский, вюртембергский и саксонский, курфюршество Гессен-Кассель, великие герцогства Баден, Гессен-Дармштадт, Веймар, Ольденбург и оба Мекленбурга, ряд герцогств, княжеств и четыре вольных города: Гамбург, Любек, Бремен, Франкфурт.

После революционной эпохи осталось наследие, чреватое плодотворным будущим. Правда, в правительственных кругах быстро воцарилась реакция, тупая и упорная. Правда, в некоторых кругах общества в виде неизбежного воспоминания о патриотических подвигах воцарился шовинизм, выливавшийся почти повсюду в форму французоедства. Но и то и другое были настроениями, обреченными на умирание. Жизнеспособным, здоровым течением был либерализм, тоже несомненное переживание революционной эпохи, всюду воплощавшийся в требовании конституции. Таким же здоровым настроением продолжала оставаться тяга к единству. С освобождением Г., достигнутым благодаря временному объединению всей страны, единство перестало быть лозунгом, одинаково популярным во всех классах общества, даже у дворянства. Особенно сильное противодействие стала встречать эта идея в государствах, главным образом, средних и мелких. Они боялись, чтопри объединении будут принесены в жертву их династические права, которые будут узурпированы Австрией или Пруссией. Атак как соперничество между Австрией и Пруссией на этой почве продолжало сказываться с прежней силой, то немецкому единству трудно было сделаться фактом тогда же. Но оно осталось главным, самым насущным требованием буржуазии, более насущным, чем конституция. Единство одно было способно разрешить ближайшия экономические задачи. Политическая свобода была уже следующим условием, и обстоятельства были мало ей благоприятны.

Так как Наполеон распоряжался в Г. именем революции, то реставрация должна была естественно привести за собою реакцию. Революционным идеям была объявлена война; торжествовал легитимизм.

Из государств Союза только пятнадцать нашли необходимым „во исполнение предписания Союзного акта“ ввести у себя тот или иной тип представительства. Из них Нассау (1814), Шаумбург-Липпе, Вальдек (1816), Гильдбурггаузен, Лихтенштейн (1818), Ганновер (1819), Брауншвейг (1820), Кургессен (1821) ограничились восстановлением земских чинов, а Саксен-Веймар (1816), Бавария, Баден (1818), Вюртемберг (1819), Гессен-Дармштадт (1820), Саксен - Кобург, Саксен - Мейнинген (1821) ввели настоящее народное представительство. Наоборот, на севере свирепствовал абсолютизм, торопившийся вернуться к формам XVIII в Пруссия, где король надавал много конституционных обещаний, тверже всех других держалась абсолютизма. В 1811 году Гарденберг дважды попробовал созвать совещательные собрания, но из них ничего не вышло. Между тем общество ожидало исполнения обещаний и, когда ожидания не привели ни к чему, стало требовать. Прежде других выступило студенчество (смотрите Буршен-шафт, VII, 215). Сейм, вдохновляемый Меттернихом, ответил на Вартбург и убийство Коцебу Карлсбад-скими постановлениями 1819 г., за которыми последовал Венский заключительный акт 1820 г., принятый конференцией союзных государств. Цель обоих законов—борьба с „революцией“. Из четырех статей Карлсб. постановлений две должны были усмирить университеты, третья—обуздать печать, а четвертая создавала специальную комиссию в Майнце на предмет расследования крамольных дел. Но студенчество не долго оставалось одиноким в своих выступлениях. Уже в 20-х годах сделалось заметно повышение настроения в бюргерских кругах, которые быстро созревали под влиянием роста торговли и промышленности (смотрите ниже статью Индустриализация Германии). Июльская революция 1830 г. во франции отозвалась целым рядом серьезных волнений в Г., показывающих, что скорпионы Карлсбадских постановлений не всегда достигали цели.

Брауншвейгцы выгнали своего герцога и призвали его брата, популярного в стране. То же сделали и кур-гессенцы. В Ганновере, хотя движение и было подавлено, но власть вынуждена была пойти на уступки. Во всех этих трех государствах стария земско-сословные грамоты были -заменены современными конституциями по образцу южных (в Кургессене 5 января 1831 г., в Брауншвейге 12 окт. 1832 г., в Ганновере 14 марта 1833 г.). Такую же конституцию дал своим взбунтовавшимся подданным 4 сент. 1831 г. и король саксонский, который до этих пор правил без всякой грамоты. Из мелких государств революции вспыхнули в Альтенбурге, где герцог должен был бежать (сент. 1830 г.) и мог вернуться только ценою конституции, введенной 29 апр. 1831 г.; в Шварцбург-Зон-дерсгаузене, где она окончилась не так счастливо: князь пообещал очень много, но, успокоившись, забыл все обещания.

Печать сделалась смелее. Стали устраиваться собрания, манифестации. Наиболее яркой из них был т. наз. Гамбахский праздник (май 1832 г.), на котором присутствовало до 30.000 человек и где говорились самия революционные речи. Сейм, первое времярастерявшийся, после Гамбаха усилил репрессии. Репрессии вызвали восстание во франкфурте (апр. 1833 г.), которое довело их до крайних пределов жестокости. В 1834 г. был издан в Вене еще один акт об усмирении Г. Но теперь уже эти средства действовали плохо. Никакие репрессии не помешали знаменитому геттингенскому протесту профессоров против отмены ганноверской конституции (1837). „Семь геттингенцевъ“, конечно, были удалены из университета, но факт глубоко всколыхнул всю страну и сыграл роль одного из предвестников более серьезного движения.

С бюргерством, которое прямо или косвенно поддерживало все выступления интеллигенции, приветствовало и Гамбах, и Геттинген, приходилось уже сильно считаться. Оно сделалось крупной величиной. В 20-х годах прусское бюргерство, с которым об руку шло, хотя по собственным соображениям, прусск. правительство, шаг за шагом создавало свое великое дело: Таможенный Союз. С 1 янв. 1834 г. начало действовать торгово-таможенное соглашение между 18 государствами. Союз обнимал 23 миллионов жителей. Объединение Г. под гегемонией Пруссии началось.

Но политическая жизнь Пруссии долго еще шла так, что взять на себя открыто дело объединения она не могла. Когда старого короля сменил его сын Фридрих Вильгельм IY (1840—1861), буржуазные круги, пользуясь его репутацией человека прогрессивных взглядов, стали все громче и смелее говорить об обещаниях Фридриха Вильгельма III. Теперь, когда экономическое объединение было благодаря Zollverein’y на хорошей дороге, бюргерство хотело получить в свои руки возможность планомерно влиять на дальнейший ход событий. Оно шло к этому двумя путями. Наиболее простой—и наиболее трудный—путь был путь немедленного объединения без Австрии. Он шел через революцию и кровавую борьбу, ибо шел снизу помимо династий. Другой заключался в том, чтобы продолжать дело из Пруссии.

Для этого необходимо было создать конституционный порядок там. Если бы возможно было заключение немедленного союза между стремлениями немецкой буржуазии и прусскими династическими интересами, задача могла бы сильно упроститься. Тогда революция снизу подала бы руку революции сверху. Но для этого время не наступило. Оставался только один путь: революция снизу. Иначе власть имущие не хотели сдаваться.

Социальный рост Г. между тем шел так, что бюргерство не могло остаться одиноким в своих дерзаниях. И крестьянство, и пролетариат должны были поддержать его, ибо положение того и другого становилось невыносимо. Прусские юнкеры и землевладельцы других частей Г. все больше и больше затягивали петлю крестьянской эксплуатации. Крестьяне или терпели в качестве не вполне свободных людей от тяжести барщинного релсима и произвола вотчинных судов, или в качестве свободных безземельных батраков были отданы целиком в жертву крупным земельным магнатам, ведущим капиталистическое хозяйство. Так как аграрный капитализм делал большие успехи и обнаруживал беспрерывную тенденцию расширять сферу своего приложения, то процесс обезземеления крестьян-хозяев, не защищенных охранительными законами, делал колоссальные успехи. Количество безземельных все увеличивалось. Государство не желало считаться с бедственным положением мужика и требовало от него неукоснительного выполнения лежавших на нем государственных повинностей. Только полная апатия удерживала крестьян от насильственных действий.

Но уже в 30-х годах эта апатия начала проходить. Расцвет торговли и промышленности, вовлекавший и крестьянство в общую волну хозяйственной эволюции, вытравлял в них мало-по-малу рабий дух. В 1830 году вспыхнуло в Верхнем Гессене большое крестьянское движение, вызванное черезмерным гнетом всякого рода повинностей. Вооруженные косами и дрекольем, крестьянедвигались от села к селу, разоряя усадьбы, громя податные учреждения и таможни. Понадобилось вмешательство войск, которым с трудом удалось рассеять обезумевшую толпу, слепо двигавшуюся вперед.

Тридцатые годы были свидетелями: целого ряда подобных отдельных-вспышек. В сороковых их сделалось еще больше, ибо нужда все увеличивалась. Благодаря спорадичности и изолированности крестьянских движений, правительства легко их усмиряли, и они не играли большой общественной роли. Но они дисциплинировали крестьянскую массу и распространяли среди нея представление об элементарных методах борьбы. В этом их единственное значение.

Движения среди рабочого класса имели почти аналогичный характер. Они возникали естественным путем. Не было никакой социальной доктрины, которая лежала бы в их основании, не было никаких агитаторов, прибывших на место со специальной миссией устроить стачку или организовать манифестацию. Стачки и: манифестации 30-х годов и начала сороковых, поскольку оне имели место, принадлежат все без исключения к категории голодных бунтов.

Тем ate характером проникнуто и знаменитое движение силезских ткачей в 1844 г. Силезские ткачи были кустарями и работали у себя на дому на фабриканта. Заграничная конкуренция вынуждала фабрикантов, не хотевших расставаться с обильными прибылями, все более и более сокращать заработную плату. В сороковых годах заработки ткачей упали до того, что семья из девяти человек вынуждена была кормиться на пять копеек в день,при чем главасемьи днем ткал, а ночью сторожил у кого-нибудь в деревне. Голод и болезни и довели до восстания ткачей двух деревень у подножья Эйленгебирге: Петерсвальдау и Лангенбилау. Оно достигло большого-напряжения. Первый отряд войска, высланный против них, был обращен в бегство. Другой, подошедший с пушками, справился с голодной толпой. Силезское восстание послужило сигналом для целого ряда вспышекв разных местностях Г., но все оне были подавлены довольно быстро, ибо были изолированы. Тем не менее многочисленность этих вспышек сама по себе была фактом крупного общественного и политического значения. Она доказывала, что немецкий пролетариат набирается сил, становится сознательнее и пробует выступить на политическую арену.

Была ли определенная причинная связь между этими выступлениями и выступлениями бюргерства, сказать трудно, но факт тот, что с самого вступления на престол Фридриха Вильгельма IV бюргерство не сидит уже спокойно. Оживилась печать, появились газеты с ярким прогрессивным направлением (между ними на первом месте недолговечная „Rheinische Zei-tung“)- Кенигсбергский ландтаг, который когда-то явочным порядком создал войско, победившее Наполеона, теперь потребовал выполнения конституционных обещаний. Когда король отвечал уклончиво, появились брошюры двух видных людей: крупного либерального чиновника Шена и будущого вождя демократии, д-ра Якоби. Обе ставили определенно конституционные вопросы. Король решил пойти навстречу требованиям: он объявил, что ландтаги будут собираться каждые два года, а в промежутках будут действовать „соединенные комиссии от каждого ландтага“, чтобы „служить королю своим советомъ“. Но первия же комиссии отказались утвердить заем, пока им не представят точных сведений о состоянии казначейства. Комиссии отправили восвояси, что сделалось сигналом к новым нападкам на правительство в печати и в обществе. Суды, высшая школа, верхи крупного бюргерства—в один голос требовали реформы. Бюргерство в ландтагах настаивало на расширении представительства, на увеличении своих делегатов, на допущении крестьян. Особенно резок был тон представителей наиболее прогрессивной части буржуазии, рейнской, во главе которой шли Ганземан, Финке и Гаркорт. Программы рейнской буржуазии были «оставлены так, что в них былавидна забота и о рабочих, и о крестьянстве. Практичные представители промышленности и торговли отлично понимали необходимость для них поддержки обоих этих классов. Солидарность всех групп третьяго сословия и сделала революцию непобедимой.

Визрыв революции был ускорен целым рядом причин. Урожаи 1846 и 1847 гг. были до такой степени плохи, что почти постоянный большой перевес вывоза зерна над ввозом в государствах Таможенного Союза уступил место обратному отношению. В среднем, в центральной Г. было недобрано ржи почти 25%. Стихийное бедствие усугублялось нелепой торговой политикой. Из Вост. Пруссии, которая голодала, значительная часть урожая была вывезена за границу. Государства Там. Союза не принимали никаких мер против грозящого голода. И он разразился прежде всего в Силезии, уже истощенной рядом голодных лет. За голодом подоспел голодный тиф, и начались в разных местах голодные бунты. Их, впрочем, легко усмирили. Для промышленных классов конъюнктура была не более благоприятна, чем для земледельческих. Промышленность в 1847 г. переживала тяжелый кризис во всей Европе. Даже Англия и франция терпели от застоя в делах. Г. приходилось совсем трудно. Неурожай и гнетущая нужда в деревне разоряли внутренний рынок, спрос падал; фабрики и ремесленные мастерские приостанавливали производство. Множество рабочих было выброшено на улицу. С другой стороны, выросли цены на предметы первой необходимости, что делало положение пролетариата невозможным. В результате — снова голод, снова бунты, снова усмирения.

Но бунты не проходили даром. В Пруссии, например, казна опустела, и Ротшильд отказался дать деньги, если заем не будет гарантирован „народным представительствомъ“. Правительства, наконец, испугались, и впечатлительный король прусский решил сделать еще один шаг навстречу желаниям общества: он издал указ о созыве Соединеннаго

Ландтага, представительного собрания с совещательными функциями. Печать жестоко раскритиковала эту пародию на представительство, и король, разгневанный, сказал при открытии очередной сессии прусского ландтага, что никогда не даст конституции („исписанный лист бумаги“). События скоро показали ему, как опасно делать такие торжественные заявления. В Баварии разразилось восстание, вызванное наглостью королевской фаворитки, в Бадене радикалы собрались в О фенбурге и выставили ряд демократических требований, в Геппен-гейме состоялся съезд либералов, выставивший требование о созыве общенемецкого парламента. 12 февраля баденский депутат Вассерман внес то же предложение в палате. В Г. сильно пахло грозою, когда из Парижа пришли вести о февральских событиях. В короткое время под влиянием этих вестей Г. была охвачена движением. Сейм стушевался. Начальство, как всегда в такие моменты, куда-то ушло. Организация шла беспрепятственно. В Мангейме еще раз собрались баденские либералы и повторили свою программу. Это послужило началом банкетного движения. Власть сдалась не сразу. Понадобилось подкрепить адреса и петиции серьезными народными манифестациями. Тогда в Бадене, Вюртемберге, Кур-гессене, Ганновере, Саксонии, Нассау, тюрингенских княжествах появились т. наз. мартовские министерства из прогрессивных бюрократов и общественных деятелей, которые обещали провести реформы. В Баварии король сопротивлялся дольше, зато должен был отречься и уступить престол сыну; мартовское министерство появилось на сцене и там.

Обещаниям министерств верило не только бюргерство, но и рабочие. Чем объяснить такую доверчивостье Первия рабочия движения, в которых пролетариат, поднимающийся для того, чтобы добыть себе достойные человека условия существования, сталкивался с организованной силою реакционного государства, со штыками и пушками, — научили рабочих очень многому. Хотя ТИассаль не говорил им еще о том, что только решение политического вопроса открывает путь к решению социального, но они безошибочным инстинктом голодных людей угадывали, что. дорога к сытому существованию лежит через свободу. О том же говорил им и свежий опыт французской революции, где пролетариат, свергнув цензовую монархию, с первых же шагов завоевал себе признание права на труд и люксембургскую комиссию Луи Влана. Не нужно забывать, что в то время еще не успела обнаружиться практическая дутость всех этих широких замыслов; новые французские порядки казались немецким рабочим какой-то Аркадией, о которой сами они и мечтать не смели. Завоевание политической свободы представлялось, таким образом, первым тактическим шагом. Ясно сознаваемая или просто инстинктивно ощущаемая необходимость этого шага толкала пролетариат и на союз с бюргерством. Этот союз для пролетариата должен был стать вторым тактическим шагом, ибо-рабочие прекрасно понимали, что сами они собственными силами и средствами не будут в состоянии произвести политическую революцию. Для этого у них не было ни организации, ни вождей. Бюргерство, наоборот, располагало и организацией и людьми, и это наполняло рабочих доверием.

С другой стороны, противоположность между классовыми интересами буржуазии и пролетариата не могла сознаваться немецкими рабочими с очень большой остротою уже просто потому, что в промышленном отношении Г. эпохи до 1848 г. сильно» отстала от западных соседей.

Агитационная литература не давала никаких сколько-нибудь ясных тактических директив. „Коммунистический Манифестъ“ появился только в феврале 1848 г., в Германии был, запрещен и, следовательно, известен лишь немногим. Вождей у рабочих не было, и поневоле им приходилось выбирать свою тактическую линию самостоятельно. И то, что они примкнули к революционному бюргерству, доказывает лишь безошибочность их тактического инстинкта. Это был единственный правильный путь, и не вина рабочих, если они впоследствии оказались обманутыми.

Крестьяне действовали несколько иначе, чем рабочие. При первых же сигналах тревоги в южной Германии крестьяне сделали попытку стряхнуть с себя оковы юридической и экономической зависимости. Возстание крестьян началось в Бадене, оттуда передалось в Вюртемберг, а из Вюртемберга мало-по-малу добралось, до Австрии и Пруссии. Крестьяне собирались в толпы, шли к замкам, отыскивали там всякого рода документы, долговия книги, записи, свидетельствующия о повинностях того или иного происхождения, все это сваливали в кучу и беспощадно предавали огню. Поджигая костер из ненавистной бумаги, крестьяне, если помещик был строг к ним, не очень заботились о том, чтобы огонь не перешел на замок, но до грабежа и насилий над людьми дело доходило очень редко. Крестьянское движение наводило неописуемую панику на помещиков, тем более, что вмешательство войск почти повсюду оказалось безрезультатным. В южной и западной Германии помещики первые стали настаивать на выполнении крестьянских требований из боязни, чтобы пугачевщина не повела к еще большим опустошениям. Требования были очень простия — отмена остатков феодального режима. И мартовские министерства сумели оценить положение. Они сразу соглашались на требования крестьян и тем сразу пресекали дальнейшее распространение восстания. В Бадене, Вюртемберге, Баварии, Гессене и некоторых других государствах принципиальное заявление об отмене остатков феодального режима было сделано после первых же погромов, и самые законы недолго заставили себя ждать1). Эти законы отменяли все еще сохранявшия силу феодальные повинности. Там, где, как в Пруссии, вдовле-творение крестьянских требований за

1) В Бадене, наприм., он был издан уже 10 апреля, в Вюртемберге—14-го.

тянулось, движение продолжалось все лето. Наоборот, там, где крестьяне получили удовлетворение, даже не в виде закона, а хотя бы в виде положительного обещания, они сейчас же устранились от общого движения, и оно улеглось так же внезапно, как и вспыхнуло.

Как бы то ни было, союз между буржуазией, крестьянством и пролетариатом помог революции одержать в первой половине марта ряд побед. Союзный сейм совсем растерялся, и либералы, пользуясь его растерянностью, спешили закрепить свои успехи. В Гейдельберге 5 марта собрался съезд, постановивший окончательно „созвать национальное представительство, выбранное во всех землях пропорционально количеству жителей“. Во исполнение этого постановления было решено пригласить во франкфурт уполномоченных от парламентов отдельных государств в т. наз. „Предварительный парламентъ“ (Vorparlament), которому и должна была быть поручена окончательная организация народного представительства. Расходясь, съезд выбрал исполнительную комиссию из семи лиц. Этим постановлением закончилась первая стадия революции, сравнительно мирная. Сила сопротивления средних и мелких государств была не очень велика; поэтому борьба была не трудная. Болезненнее прошло столкновение в двух главных оплотах немецкой реакции: в Австрии и Пруссии.

В Вене 13 и 14 марта были побеждены войска и свергнут Меттерних, 15-го объявлено о созыве парламента, к 17-му вся страна была на стороне революции. В Пруссии движение началось с Рейна, но решилось в Берлине. В столице собрания, принимавшия резолюции, начались уже 5 и 6-го марта. 7-го было решено отправить адрес королю с конституционными требованиями. Тогда администрация мобилизовалась, и в ближайшую неделю были частия столкновения; .14, 15 и 16-го войска перебили много народа. 17-го приехала депутация с Рейна с новым каталогом демократических требований. Положение становилось

Грозным; во дворце решили идти на уступки, и на другой день, 18-го, были приняты и рейнская, и берлинская депутации. Оне полупили много обещаний, и днем появились два указа: один—обещавший скорый созыв Соед. Ландтага, другой—уничтожавший цензуру. Но когда толпа собралась перед дворцом, чтобы устроить королю признательную манифестацию, на нее напали войска. Берлин быстро покрылся баррикадами, и к утру войска, побежденные, получили приказ удалиться из города. 20-го уехал принц прусский, которого считали вдохновителем реакции, и было образовано мартовское министерство во главе с рейнскими либералами: Кампгаузеном и Ганземаном. Королевские прокламации обещали ряд либеральных реформ. Результатом событий в Вене и Берлине было то, что сейм перестал противиться обще-имперской реформе, и Предварительный парламент мог беспрепятственно собраться во франкфурте.

Мартовские победы уже принесли Г. ряд положительных благ: окончательное крушение идеи Священного Союза, фактическую отмену остававшихся еще в силе крестьянских феодальных повинностей, тоже окончательную, и введение конституционного строя; последнее кое-где было взято потом назад, но в большинстве государств в главном осталось в силе. Крушение Священного Союза, стоявшего на пути объединительных стремлений, и конституционный порядок были главными требованиями бюргерства; отмена крепостничества— воплем крестьянской массы. Оставался пролетариат, который принес для движения гораздо больше жертв, чем бюргерство и крестьянство. Он не получил почти ничего. По крайней мере, новия правительства очень мало помышляли о том, чтобы через парламент провести широкие меры рабочого законодательства. Организованные кое-как общественные работы носили временный характер; резолюции социального характера, выставлявшиеся еще недавно в Оф-фенбурге, больше не повторялись. Рабочие чувствовали недостаточность завоеваний со своей, классовой точки зрения и пробовали подействовать на бюргерство, ставшее хозяином положения. Но тщетно. Когда незадолго до мартовских боев буржуазия стала призывать рабочих к совместной борьбе, она, быть может, и ощущала противоположность между своими интересами и интересами трудящихся, но жажда политической свободы, для завоевания которой бюргерству нужна была помощь рабочих, притупляла все остальные чувства. Теперь, когда результаты борьбы вполне удовлетворяли буржуазию, когда она считала свои завоевания прочными и видела перед собою гладкий путь для экономического преуспеяния,—присутствие здесь же обделенного, который своим недовольным видом портил ея праздничное настроение, казалось ей почти неприличным. Так как она считала победу окончательной и дальнейшую борьбу ненужной, то главная задача ближайшого момента, по ея мнению, была чисто формальная: закрепление завоеваний в законодательных актах. И с легкомыслием, скоро наказанным, буржуазия не боялась уже оттолкнуть своих вчерашних союзников, рабочих. Законодательствовать она могла без помощи пролетариата. Предварительный парламент и должен был быть первым этапом на этом пути.

Состав его был предрешен принятой гейдельбергским съездом системой представительства. Большинство Предв. парламента должно было оказаться очень умеренным. Демократы и республиканцы были в меньшинстве. Предчувствуя, что умеренность большинства наделает много бед, демократы организовали во второй половине марта ряд собраний и манифестаций, чтобы толкнуть первое национальное народное представительство Г. на путь решительных мероприятий, но все было тщетно. Когда Предв. парламент собрался (31 марта), быстро обнаружилось, что большинство будет вести чисто-конституционную линию и не уклонится в сторону социального вопроса. Единственными предметами обсуждения, предложенными парламенту, были проект переустройства Г., выработанный комиссией Семи, и порядок созыва Национального учредительного собрания.

Идея необходимости единства, положенная в основу этой программы, объединяла всех членов парламента, но левые, демократы и республиканцы, расходились с буржуазными конституционалистами в вопросах той тактики, которой нужно придерживаться для успешного осуществления единства.

После мартовских побед буржуазные конституционалисты уверовали в то, что политическая свобода завоевана раз навсегда, и было естественно, что они должны были с удвоенной энергией приняться за осуществление идеи единства. Они не думали встретить на этом пути никаких трудностей и поэтому не искали союзников. Демократы и республиканцы, которые, наоборот, предвидели, что впереди еще предстоит упорная борьба именно за политическую свободу и за принцип конституции, настаивали на том, чтобы прежде, чем решать вопросы единства, фактически закрепить свободу. Для этого они считали необходимой поддержку пролетариата и были готовы купить ее более радикальной политической программой. В этом заключалось одно из наиболее существенных разногласий между умеренными и левыми. Поэтому левые и напали с таким ожесточением на проект комиссии Семи, в котором отражался в полной мере легкомысленный оптимизм либералов.

Вожди республиканцев требовали, чтобы парламент не расходился до того момента, когда соберется Национальное собрание, чтобы не выпускать из-под наблюдения сейм. Большинство отвергло это предложение и удовлетворилось тем, что для контроля над сеймом избрало комиссию из 50 человек, где было всего 12 левых. Точпо также было испорчено и принятое Предв. парламентом решение о способе избрания Национального собрания. Было, правда, постановлено, что оно будет избираться на основе всеобщого избирательного права, но большинство предоставило отдельным правительствам решить вопрос, какие будут выборы: прямые или двухстепенные. Большинство, конечно, было уверено, что буржуазные мартовские правительства сделают все, чтобы не допустить прямых выборов, единственно отвечающих интересам демократических и трудовых слоев. Эти два постановления исчерпывали положительную работу Предв. парламента.

Бюргерские круги, в общем, были удовлетворены деятельностью Предв. парламента и считали комиссию 50-ти достаточной гарантией против сейма. Но сейм уже проник в смысл партийных несогласий, перестал бояться и начал интриги. Комиссия о них узнала, но была безсильна им противодействовать. Все это вызывало большое недовольство в демократических кругах. Для последовательных демократов в очень определенных формах начало рисоваться будущее революции, дальнейшее направление которой было теперь поставлено в зависимость всецело от умеренных конституционалистов. Демократы стали серьезно задумываться над тем, что станет с делом свободы, если Национальное собрание окажется в руках такого же большинства, которое царило в Предварительном парламенте. Эти опасения, совершенно правильные, толкнули республиканцев на очень рискованный шаг.

После целого ряда совещаний с друзьями вожди республиканцев, ба-денск. демократы Геккер и Струве, решили снова поднять народ против правительств и тем побудить их к более радикальным мероприятиям. Они думали повторить мартовские движения и надеялись на такой же успех. Но они плохо рассчитывали. Если либералы обнаруживали черезвычайно большой оптимизм, думая, что свобода завоевана раз навсегда, то республиканцы, поднимая восстание, оказались неменьшими оптимистами, хотя и с другой стороны: они были убеждены, что народ пойдет за ними, В пылу увлечения они позабыли о двух фактах, о которых нужно было бы помнить: что крестьяне былиудовлетворены социальными реформами и сделались индифферентны к дальнейшему, и что буржуазия, бывшая в марте за революцию, теперь будет против нея. Так и оказалось. Возстание было начато без подготовки, без повстанцев, без средств, без полководцев. Баденское, гессенское и баварское правительства справились с ними в две-три недели (12 апреля—1 мая). Геккер, Струве и поэт Гервег, присоединившийся с собранным во франции легионом к восстанию, успели бежать, часть вождей попалась в плен, некоторые были казнены. Так как восстание совпало с выборной агитацией, то им очень ловко воспользовались реакционеры, разукрасившие его фантастическими узорами на тему о французском нашествии и об анархии.

Баденское восстание окончательно поселило раздор между умеренными бюргерскими кругами и демократически настроенной массою. Бюргеры теперь были не просто уже недовольны выступлением левых,—они начали пугаться: а вдруг новая революция под знаменем социальной борьбы окажется успешной! И онн начинали раздумывать о том, что сильная власть, которая умеет во-время водворить порядок,—дело совсем не плохое.

Когда реакционные круги убедились, что отчуждение между бюргерством и пролетариатом с каждым днем делает все большие успехи, что крестьянство в половине Г. к дальнейшему развитью движения равнодушно, они поняли, что путь для контр-революции открыт, что следует лишь подождать, пока отчуждение перейдет в настоящую вражду, и исподволь работать над разжиганием раздоров. Это удалось тем лучше, что буржуазия, напуганная, слепо лезла в расставленные реакционерами силки. Дело реакции облегчалось и поведением активных революционных элементов. Когда власть была у них в руках, когда, в первую минуту после поражения, правительства готовы были сделать все, что от них потребуют, демократия не использовала момента. Главной ея ошибкой было то, что, сместив высших носителей исполнительной власти, она оставила на местах всю среднюю и низшую иерархию, плоть от плоти и кровь от крови старого порядка. Технически то была главная причина, облегчившая государственный переворот всюду, где он совершился.

В Пруссии он был облегчен и поведением министерства Кампгаузе-на-Гаиземана, и настроением берлинского бюргерства, которые оба боялись рабочих. Страх перед рабочими сблизил Кампгаузена с контрреволюционными придворными кругами и заставил берлинских бюргеров просить короля о возвращении войска. Единственно, чем отблагодарили рабочих,—были общественные работы, представлявшия, разумеется, полный паллиатив. Другия требования рабочих, исполнены не были. Соединенный Ландтаг, который собрался 2 апреля, держался средней буржуазной линии поведения. Он принял „закон шести параграфовъ“, маленький свод основных-законов, в которых требования рабочих не нашли места, и разошелся, выработав порядок избрания новой полноправной палаты (всеобщее изби-рат. право, двухстепенные выборы), которая должна была выработать конституцию для Пруссии. Выборы нужно было производить одновременно и в прусское, и в обще-немецкое национальные собрания. Кампгаузен, конечно, воспользовался правом, предоставленным ему Предв. парламентом, и /становил двухстепенные выборы и для имперского парламента.

Демократиягорячо протестовала. Чтобы успешно бороться с этим новым покушением на ея права, она попыталась привлечь к движению берлинский пролетариат. Агитация за прямое избирательное право создала первия сколько-нибудь прочные организации среди берлинских рабочих. Ими они обязаны двум лицам: молодому

ПИлеффелю, который хотел действовать на правительство путем манифестаций, и Стефану Борну, журналисту и последователю Маркса. Борн задумал слить рабочих, ремесленных подмастерьев и даже мелких мастеров, пролетаризирующихся под влиянием подавляющей конкуренции крупного капитала, в одну организацию.

которая ставила бы себе задачей борьбу за право на труд и за лучшия условия существования. В апреле Борн основал Центральный рабочий комитет. Влияние организации стало сказываться. Начались стачки, что еще больше напугало бюргерство и еще больше сблизило его с реакционными кругами. Общими силами они добились того, что агитация за прямые выборы успеха не имела и что выборы в оба национальные собрания дали сравнительно небольшой процент демократов.

Реакция ликовала. Одно только портило ея хорошее настроение: волнения среди крестьян в различных частях Пруссии. Уже в марте началось энергичное крестьянское движение по всему востоку Пруссии, особенно в Силезии, т. е. там, где положение крестьян было особенно тяжелое и где остатки феодализма безжалостно давили мужика. Поэтому агитация упала на очень благоприятную почву. Появилось несколько крестьянских союзов, поставивших себе целью практическую борьбу с пережитками феодализма. Союзы действовали сначала мирно, принимали резолюции, посылали петиции, а когда увидели, что это не помогает, перешли к активным действиям. Они толпами собирались к усадьбам, отыскивали и жгли документы и, под угрозою поджога усадьбы, заставляли помещиков отказываться от всех феодальных прав. Им пока предоставляли свободу и не очень злоупотребляли военными мерами. Крестьянство было врагом опасным. Но, с другой стороны, опыт юго-запада показывал, что он легко удовлетворяется, и господа положения стали ждать палаты, чтобы решить так или иначе крестьянский вопрос.

В этом неустойчивом положении находились дела в Пруссии, когда во франкфурте собралось 18 мая общенемецкое Национальное собрание. В нем заседал цвет немецких конституционалистов, но было много реакционеров и совсем мало демократов и республиканцев: двухстепенные выборы сделали свое дело.

Большинство, которому предстояло вершат дела и, следовательно, взначительной степени решать судьбы Г., было безнадежно ослеплено конституционными иллюзиями. Оно не видело, что плоды победы, одержанной бюргерством в союзе с народом, начинают уже исчезать. Наоборот, теперь, когда собралось Национальное собрание, оно больше, чем когда-либо было уверено, что поворота назад быть не может. Поэтому и настроение большинства в парламенте, как и либеральных бюргерских кругов, было очень приподнятое. Это сказалось уже с первых же шагов Национального собрания. Когда Генрих фон Гагерн был избран президентом Собрания, он в первой же речи сказал следующее: „Нам предстоит разрешение величайшей задачи. Мы должны выработать конституцию для Г., для всей империи. Мы призваны и уполномочены на решение этой задачи в силу суверенитета нации“. Слова Гагерна еще больше укрепили конституционные иллюзии. Бюргерам не представлялись необходимыми никакие дальнейшия гарантии, раз идея народного суверенитета провозглашена столь авторитетным лицом. Но умные реакционеры хорошо знали, что идея народного суверенитета нуждается в гарантиях совершенно иного порядка, и отлично видели, что именно таких реальных гарантий в Г. нет. И они очень откровенно готовились воспользоваться удивительным политическим легкомыслием либералов, упорно закрывавших глаза на опасность, надвигавшуюся справа, не желавших слушать предостережений слева. Нельзя даже сказать, чтобы заправилы реакции очень хитро вели свои подкопы. Наоборот, они действовали все более и более открыто, и, вскоре после начала заседаний парламента, попытки подавления и усмирения радикального движения стали делаться энергичнее. Особенно ярок был случай в Майнце, где между прусскими войсками и гражданским ополчением произошло кровавое столкновение, причем комендант крепости пригрозил бомбардировать город бранд-кугелями, если гражданское ополчение не положит оружия. Случай в Майнце не стоял одиноко. Такие жеинциденты произошли и в других местах: в Фридберге, в Ульме. Парламент не видел опасности фтих предзнаменований; он не понимал, что проект конституции, который он должен был разрабатывать, благодаря постоянным реакционным интригам, будет лишен реального значения. Тщетно левая старалась объяснить эти простия вещи большинству. Когда она поднимала такие вопросы, большинство только приходило в раздражение. Оно торопилось покончить с запросами и очередными делами и перейти поскорее к проекту конституции. Этот день настал 27 мая. Собрание объявило себя учредительным и постановило, что, когда будет окончательно принята конституция, основные законы отдельных государств останутся в силе лишь постольку, поскольку не будут ей противоре-чить. Приняв это решение, большинство успокоилось, считая дело конституции обеспеченным, и самым легкомысленным образом пренебрегло наиболее необходимыми практическими гарантиями. Оно совершенно упустило из виду одну из самых важных задач, подсказываемых моментом: оно не сделало ничего, чтобы обеспечить за собою контроль над действиями исполнительной власти в государствах. В начале ему не решились бы отказать в этом. Больше того. У собрания в руках были два средства, которые могли бы, если не всецело, то в значительной мере, обеспечить ему будущее: вопрос об организации исполнительной власти и вопрос о создании вооруженной силы, которая должна была защищать приобретения революции, в том числе и само собрание и его конституцию. Оба вопроса пошли по такому руслу, по какому они неминуемо должны были привести к крушению дела Национального собрания. Во главе исполнительной власти временно, до окончания выработки конституции, были поставлены неответственный правитель (Reichsverwe-ser) и назначаемые им ответственные министры. Предложение левых, которые настаивали на том, чтобы и правитель, и министры были избираемы собранием из числа своих членови ответственны перед ним, не прошло. 29 июня правителем был избран старый австрийский эрцгерцог Иоанн, лицо в достаточной мере сомнительное в качестве главы революционного правительства. Что касается вопроса об организации вооруженной силы, то его сдали в комиссию, состоявшую вдобавок, главным образом, из правых; там он и был похоронен. Оба эти акта показали всем понимающим людям, что мартовским завоеваниям угрожает опасность. Это понимали, как правые, которые предавались неприличной радости, так и левые, которые находили, что не стоит тратить силы на игру в конституционализм. Арнольд Руге первый сложил свои полномочия. Не видели ничего только ослепленные идеей единства, страхом перед рабочими и интригамиреакционе-ров либеральные конституционалисты. Они все так же были преисполнены сознанием важности выпавшей на их долю задачи и с упорством доктринеров закрывали глаза на все происходившее вокруг них. Ни одно сомнение не закрадывалось им в душу, ни одно подозрение не приходило им в голову. Они забыли о стойких силах реакции, о которых то-и-дело напоминали им левые.

И теперь, когда прошел законопроект о временном центральном правительстве, парламент немедленно перешел к обсуждению первого раздела конституции: об основных правах германского народа. Это было в июле. Обсуждение заняло целых полгода, драгоценных полгода, в то время как каждый день, в течение которого не предпринималось ничего для закрепления конституционализма, был невознаградимой потерею. А когда, наконец, к началу 1849 года „основные права“ были приняты, парламент сделал еще одну ошибку, которая, пожалуй, была еще хуже прежних. Он согласился с предложением комиссии обороны, которая находила, что для увеличения престижа Национального собрания необходимо, чтобы боевая сила немецких государств была увеличена на 900.000 человек. Другими словами,

вместо того, чтобы создавать армию, послушную себе, в противовес вооруженным силам отдельных государств, они увеличили именно эти вооруженные силы, послушные воле им враждебной. Они еще раз дали обойти себя правым, которые убеждали их, что новая армия будет подчиняться народным представителям. Они добровольно вложили в руки своим врагам оружие против себя. Разумеется, правительства на этот раз—вероятно, впервые—нашли, что парламент поступил очень хорошо, и, конечно, с радостью исполнили его постановление, насмехаясь над наивностью людей, которых они так боялись.

С этого момента деятельность парламента потеряла всякий интерес. Он превратился в учреждение чисто-декоративное. Больше того, существование его сделалось скорее вредным, ибо своим знаменем, на котором были написаны принципы мартовских дней, он покрывал и делал невидной энергичную реакционную работу. Он не только не мог ничего предпринять против реакции, воцарявшейся во всех немецких отечествах, но не обнаружил никакой внутренней устойчивости, когда натиск реакции обратился против него.

А реакция всюду собиралась с силами и скликала свою рать, в то время, как у революции становилось меньше и меньше сторонников. От той коалиции общественных сил, которая победила в марте под революционным знаменем, к июню почти ничего не осталось. Крупная буржуазия, как мы знаем, испугалась пролетариата и изменила, крестьянство продолжало еще борьбу только в Венгрии и отчасти в Пруссии; в среде мелкой буржуазии произошел раскол, оторвавший от революции многочисленную армию ремесленников. Ремесленники ждали от революции осуществления своих идеалов, которые заключались в восстановлении цехов. Когда оказалось, что на это нет прямой надежды, они к революции охладели. Но требования свои они все-таки выставили. Другая часть мелкой буржуазии не изменила революции до конца, хотя часто вредила ей своими промахами и ошибками; эта, демократическая, часть объединяла в себе ту группу самостоятельных мелких промышленников и; торговцев, которым не грозили победоносные захваты крупной промышленности, и представителей свободных профессий. Интеллигенция, конечно, играла в ней руководящую роль. Демократия была богаче организациями, чем все другия группы. Самые влиятельные клубы, самые многолюдные съезды, самые крепкие союзы создавались и устраивались демократией. В ея руках было несколько, очень распространенных газет. Основная болезнь всех демократических предприятий заключалась в том, что им не удавалось организовать общественные силы. Привыкшие к идейной пропаганде, демократы были безсильны, когда от воспитания общественного мнения пришлось перейти к непосредственной подготовке к борьбе с сильным врагом.

Впрочем, на этой почве оказались неудачны и чисто-пролетарские попытки, хотя и по другим причинам.. Вожди пролетариата, быть может, сумели бы сделать его внушительной силою, если бы у них имелись достаточные для этого кадры. Но пролетариат в Г. был еще слаб, и организовывать было некого. Слабость пролетариата должна была оказаться одной из причин поражения революции после того, как ей изменила. буржуазия и покинуло ее крестьянство. Но попытки организации были. Их главными центрами были Берлин и столица Рейна, Кельн.

Созданный Борном берлинский Центральный комитет не сидел сложа руки. У него явилась своя газета (,Volk“), его члены энергично агитировали на собраниях, и берлинский пролетариат рано начал привыкать к идеям и понятиям научного коммунизма. Борн стоял целиком на почве Коммунистического манифеста. Он отлично понимал классовую противоположность между предпринимателями и рабочими, но сознавал необходимость поддержки буржуазной революции против феодально-абсолютиетского порядка. 23 августа усилиями Борна и его единомышленников в Берлине собрался рабочий съезд, который сильно поднял и настроение, и классовое сознание рабочих. На этом съезде, между прочим, была создана самая крупная пролетарская организация времени революции—„Братство Рабочихъ“ (Arbeiterverbruderung). Она должна была объединять всех рабочих Г. Ея главным органом был лейпцигский Центральный комитет, дутой которого стал Борн. В ближайшие месяцы Г. покрылась местными комитетами Братства. Правда, они объединяли не очень много рабочих, но то было зерно, которое при благоприятных условиях несомненно могло пустить корни и ростки. Центральный комитет, кроме своей непосредственной организационной задачи, должен был представлять нужды и интересы рабочих перед правительствами. Когда вспыхивали стачки, а их с каждой неделей становилось больше,—Комитет вмешивался и пускал в ход все свое влияние, чтобы устранить штрейкбрехерство и довести забастовку до благополучного конца. Комитет пытался также насаждать среди рабочих потребительные и производительные товарищества, устраивать кассы для больных и увечных и проч. Кроме Arbeiterver-briiderung были и другия рабочия организации; особенно много было крузкков самообразования. Последним удалось просуществовать и в эпоху реакции, ибо они вызывали меньше подозрений. Что касается рабочого движения и пропаганды в Кельне, то оно целиком связано с Марксом (смотрите) и его „Neue Rheinische Zeitang“.

В конечном счете в революционной армии, готовой до конца защищать мартовские приобретения, было мало сил, и их не могло оказаться достаточно для борьбы с реакцией. Нужны были только поводы к тому, чтобы реакция перешла в наступление.

В Берлине палата собралась 22 мая, но соотношение в ней партийных сил было таково, что искренним конституционалистам не удалось составить прочного большинства. Министерство Кампгаузена, чтобы отнять упалаты возможность обсуждать революционные предложения, торопило ее с обсуждением проекта конституции, внесенного им и заключавшего в себе двухпалатную систему и дву степенные выборы. Демократия не хотела исходить из министерского проекта. Вокруг вопроса, о конституции разгорелась борьба общественных сил. Из восточных провинций, территории реакционного юнкерства, приходили заявления, гласившия, что палата работает под давлением черни и что ея решетя ни для кого не обязательны. В Берлине реакционная камарилья, окружавшая короля и имевшая во главе братьев Герлахов (смотрите), попробовала вызвать народное побоище, но берлинцы оказались сильнее, чем о них думали. Они сами завладели арсеналом. Под давлением этой победы в палате наступило некоторое оживление. Проект конституции, по предложению Вальдека (смотрите), был передан в комиссию для переработки. Вскоре после этого (20 июня) Камп-гаузен подал в отставку, и во главе кабинета стал Ауэрсвальд; Ганзе-ман по прежнему продолжал играть первую скрипку. Но противодействие реакции, осмелевшей после июньских дней в Паризке, делало безсодержательной работу палаты. Король с неохотой утверждал принятые ей законопроекты, а мало-мальски радикальные не утверждал совсем. И палата, по своей близорукости, не сделала ничего, чтобы противопоставить реакционным интригам реальную силу в лице рабочих и крестьянства. Она ничем не реагировала яа репрессии против рабочих, предпринятия новым кабинетом Пфуля, и похоронила в комиссии единственный законопроект, который мог поднять на ея защиту крестьян: законопроект об отмене феодальных повинностей.

Так тянулось дело, пока не пришла весть о сдаче (31 окт.) револю-ционнойВены правительственным войскам (смотрите I, 283). Реакция в Пруссии сейчас же перешла в наступление. Добродушного Пфуля вытолкали в отставку, и премьером был назначен ген. Бранденбург, человек ре-

шительный и весьма реакционный, настоящий министр государственного переворота. Он явился в палату 9 ноября и прочел королевское послание, отсрочивавшее заседания палаты и предписывавшее перенести их в Бранденбург. Палата решила не расходиться, но Бранденбург приказал оцепить ее войсками, и она уступила силе. Переворот совершился. 5 декабря палата была совсем распущена, а 6-го король октроировал новую конституцию, еще похожую на проект Валь-дековской комиссии, но заключавшую уже ряд реакционных исправлений (двухпалатная система, обеспеченное за королем право единоличного пересмотра). Но всеобщее избирательное право осталось, и новые выборы дали большинство оппозиции. С января по конец апреля 1849 г. шли непрерывные конфликты с правительством. 27 апреля последовал новый роспуск, а через месяц, 30 мая, поспел и новый избирательный закон, ныне доживающий последние дни: трехклас-сный избирательный закон. Выборы по новому закону бойкотировались левыми и дали безусловное большинство правым. Это большинство одобрило и закон 30 мая, и все другия мероприятия правительства. Камарилья настаивала на полной отмене конституции, но на это не решились. Ограничились коренным пересмотром, после которого она утратила всякую опасность для фактического абсолютизма.

Торжество реакции в Пруссии и Австрии делало совершенно призрачным существование франкфуртского парламента. Он был порождением революции и не мог пережить ея гибели. Между тем, доктринеры конституционализма, заседавшие там, казалось, не замечали этого и добросовестно, как заданный урок, продолжали обсуждать проект конституции. Дело революции шло к полному крушению,—верно и не очень медленно. Демократия это видела и частыми восстаниями пробовала заставить депутатов открыть глаза на действительность. Серьезная вспышка разразилась 18 сентября, после того, хгак парламент, подчиняясь давлению

Пруссии, санкционировал заключение непопулярного мира с Данией (смотрите дат-ско-тъмецкие войны) и тем больно задел немецкое общественное мнение по очень чувствительной струне страсти к единству. Для рабочих, давно уже относившихся с недоверием к парламенту, голосование по этому вопросу было новым доказательством измены мартовским принципам. Побужденные отчаянием, они стали за баррикады. Хотя в городе уже заранее было приготовлено по батальону австрийцев и пруссаков, но им до тех пор не удавалось сломить сопротивление рабочих, пока не пришли вытребованные из Дармштадта пушки. Оне разнесли баррикады, и бойцам, оставшимся в живых, пришлось спасаться. Возстание во франкфурте зажгло несколько других. В Бадене Струве, вернувшийся из Швейцарии, пытался захватить Фрейбург. Он был разбит и попал в плен. Так же быстро было покончено с восстаниями в Вюртемберге и Кельне.

Парламент тем не менее работал, ничем не смущаясь, не понимая смысла этих подавленных восстаний. Он подошел теперь как раз к решению важных практических задач о территории будущей империи и ея главе. Вопрос стоял о том, будет ли включена Австрия или нет. В долгих спорах было потрачено много времени и много энергии. Австрия защищала свои интересы тайно, но изо всех сил; ея сторонники одолевали собрание интригами.

Парламенту,наконец, надоели интриги Австрии, и партия Пруссии стала быстро увеличиваться. Образовались две группы—великогерманская, которая стояла за включение Австрии, и малогерманская, настаивавшая на ея исключении. Когда выяснилось, что за Пруссию имеется вполне солидное большинство, на которое можно рассчитывать, глава имперского министерства Гагерн перестал медлить с вопросом об избрании главы государства.

Долго длились дебаты, пока 13 января парламент большинством 261 против 221 не уполномочил министерство войти в дипломатические отношения с Австрией. Это было решительноепризнание Австрии иностранным государством, но это не было еще окончательным торжеством Пруссии. Наоборот, после 13 января прения о главе государства возобновились. Предлагалось учредить и „директорию“, и периодическую смену (Turnns) главы государства. Наследственную империю отклонили, но отклонили также срочную и пожизненную. В парламенте не нашлось большинства ни для того, ни для другого, ни для третьяго; зато было решено, что будущий глава государства будет называться „императором Г.“. Видя, что дело подвигается плохо, Гагерн попробовал вступить в переговоры с правительствами, забывая, что этим он вводит принцип соглашения и в корне подрывает идей суверенитета парламента. Ответы получились в лучшем случае уклончивые. Австрия, совершенно игнорируя постановления парламента, требовала, чтобы в империю была включена вся ея территория и чтобы Австрии было дано в центральном правительстве количество голосов, пропорциональное цифре ея населения. Пока министерство вело эти переговоры, парламент усиленным темпом стал обсуждать конституцию и закончил ея рассмотрение к 28 марта 1849 года. Сущность ея следующая.

Г. есть империя, в состав которой не входит Австрия; во главе ея стоит наследственный неответственный император, присягающий конституции, как и все прочия должностные лица. Законодательная власть принадлежит императору совместно с парламентом (Reichstag), который делится на две палаты: палату государств и народную палату. Первая состоит из депутатов от отдельных государств, назначаемых местными палатами и правительствами. Депутаты в народную палату избираются на основе всеобщого, равного, прямого и тайного избирательного права, причем 100.000 человек выбирают одного депутата. Законодательный период для палаты государств длится шесть лет, но каждые три года обновляется половина ея состава; для народной палаты ондлится всего три года 1). Чины парламента получают диэты и дорожные расходы. Каждая палата имеет право законодательной инициативы, интерпелляции и предъявления обвинения к министрам. Для получения силы закона законопроект должен быть утвержден обеими палатами. Императору принадлежит лишь условное-veto. Если тот же законопроект в неизменном виде пройдет в трех непосредственно следующих одна за другой сессиях, он получает силу закона и помимо воли императора. Народная палата может быть распущена, но через три месяца должны быть закончены новые выборы. Заседания обеих палат публичны. Министерство ответственно перед парламентом. Основные права немецкого гражданина следующия: право имперского гражданства., всеобщая свобода передвижения, отмена всех сословных привилегий, а также и дворянства, как сословия, равенство перед законом, уничтожение всех титулов, не связанных с должностью, допущение к должностям всех правоспособных, всеобщая и равная воинская повинность, защита против произвольного задержания, вознаграждение за противозаконное заключение в тюрьму, отмена смертной казни (кроме как по военному праву), выставления к позорному столбу, клеймения и телесных наказаний, неприкосновенность жилища и переписки, полная свобода печати, устранение всяких предупредительных мер в делах прессы, суд присяжных для литературных дел, полная свобода совести и вероисповедания, самоопределение религиозных обществ, гражданские браки, свобода науки и ея учений, безвозмездное и обязательное народное образование, безвозмездное обучение неимущих во всех учебных заведениях, свобода собраний, сходок и петиций, делимость земельной собственности, отмена вотчинного суда, помещичьей полиции и личных повинностей сенье-риального происхождения, уничтожение семейных фидеикомиссов, отменаи) За исключением первой народной палаты, которая должна была заседать иетыре года.

привилегий сословно-помещичьяго характера в государстве и в общине, запрещение исключительных судов, публичное и устное судопроизводство.

С теоретической точки зрения главным недостатком конституции 28 марта 1849 г. является недостаточно внимательное регулирование социальных отношений. В этом сказался буржуазный состав большинства. Единственный раз Людвиг Симон, поддержанный профессором Росмес-слером, попытался ввести в конституцию принцип права на труд, но его предложение было отвергнуто большинством. В других отношениях конституция 1849 г. представляет очень интересный памятник немецкой законодательной мысли, очень пригодившийся в 1867 и 1871 гг.

Но конституция 1849 года имела наряду с неоспоримыми теоретическими достоинствами один существенный практический недостаток. Она совершенно не отвечала реальному соотношению политических сил в тот момент, когда была опубликована в официальном органе эрцгерцога Иоанна. Она стала вырабатываться, когда волна демократического общественного движения стояла еще высоко и Гагерн открывал парламент ссылкою на народный суверенитет. Этим же был задан тон конституции. И хотя от идей народного суверенитета пришлось отказаться и практически, и теоретически, тем не менее в окончательном виде конституция все еще была глубоко демократична. Но настроение общества в середине мая 1848 г. и в конце марта 1849 года было очень различно. В мае 1848 г. общество было настроено очень лево, а спустя девять месяцев стало почти реакционным. Конституция была приспособлена к первому моменту и стала совершенным анахронизмом ко второму. Тогда за нее было бы все общество, теперь— только незначительная его часть. Большинство защитников тех принципов, которые легли в ея основу, изменило им. Стоять за нее было некому. Этого ея авторы все еще не понимали. Когда она была принята, все под ней расписались. Потомсобрание решило не расходиться, пока не соберется первый парламент Германской империи, и, наконец, стали выбирать императора. Избранным оказался, конечно, король прусский, Фридрих-Вильгельм IV. Предстояло сообщить ему это решение парламента. Но у короля было уже давно готово его собственное решение, и всем было известно, что оно—резко-отрицательное.

Поэтому ответ, данный королем депутации франкфуртского парламента 3 апреля, удивил очень немногих. Король сказал, что он не может без свободного соглашения коронованных правителей, князей и вольных городов империи принять решение, которое должно иметь для них и для управляемых ими немецких племен столь важные последствия.

Казалось, парламент только теперь понял, что вся его работа была бесполезною. Австрия постаралась доказать это еще яснее. Как раз теперь Радецкий справился с итал. восстанием, и австр. премьер Шварцен-берг перестал медлить. Он объявил, что франкфуртский парламент не оправдал возлагавшихся на него надежд и что, поэтому, дальнейшее участие в нем австрийских депутатов излишне. Австрийцы покинули парламент. Тогда Гагерн созвал конференцию из представителей немецких государств. На ней выяснилось, что Саксония, Бавария и Ганновер против конституции, Вюртемберг же и все мелкие государства высказываются за нее. Пруссия после некоторого колебания присоединилась к трем королевствам. Гагерн, политика которого потерпела полное крушение, 10 мая 1849 г. объявил, что складывает с себя должность имперского министра.

В это время была сделана последняя отчаянная попытка сокрушить реакцию, безостановочно, с неумолимой последовательностью надвигавшуюся на страну и шаг за шагом захватывавшую свои прежние позиции. Группа радикальных демократов, поддерживаемая рабочими и революционными элементами других национальностей, думала новой революцией

214

спасти дело свободы. Но времена были не те и общество не то. Возстание началось в первых числах мая; оно было несравненно сильнее даже мартовского движения 1848 г., не говоря о позднейших; оно охватило значительную территорию Г., распространившись на рейнские провинции, Бреславль и Кенигсберг в Пруссии, на Дрезден в Саксонии, почти на все герцогство Баден, где достигло наибольшей силы и сопровождалось наибольшим успехом, на баварский Пфальц. Инсургенты совершали, как и во всех восстаниях этой эпохи, чудеса храбрости, проявляли энергию, умение, талант и долго блистательно сопротивлялись войскам реакционных правительств. В восстании юга приняли участие многие депутаты франкфуртского парламента, между ними Циц, Брентано, Раво, Трюцшлер, попавший в руки правительства и расстрелянный подобно Блюму, затем Струве, Меглинг, Зигель, поляк Мерославский, бывший лучшим вождем повстанческих отрядов. Гек-кера выписали из Америки, но, пока он приехал, восстание было подавлено. Правительства соединили свои войска, и еще раз подавленные превосходными силами республиканцы должны были прекратить безнадежную борьбу.

Когда прусский отряд вступил в Саксонию, чтобы усмирить восставший Дрезден, франкфуртский парламент 10 мая протестовал против нарушения имперского мира. Пруссия ответила тем, что отозвала своих депутатов. Вскоре после этого парламент покинули и последние оставшиеся там либералы-конституционалисты. Остались почти одни демократы, депутаты южных государств. Они приняли упрощенный регламент и 30 мая постановили перенести заседания из Франкфурта в ПИтуттгарт под защиту принявшего конституцию вюртембергского короля. Здесь этот „парламент-охвостье“ (Rumpf par lament), как его насмешливо называли торжествующие реакционеры, дожил свои дни. Эрцгерцог Иоанн отказался следовать за парламентом и уехал в Вену. Парламент избрал вместо него временное правительство из пяти членов: Раво, Карла Фогта, Шюлера, Генриха Симона, Бехера. Регенты стали было распоряжаться, но наткнулись на решительное противодействие вюртембергского правительства. 17 июня оно приказало парламенту и регентам разойтись. Ни тот, ни другие не повиновались и 18-го были разогнаны. Вскоре после того было подавлено и вооруженное восстание. Реакция воцарилась во всей Германии.

XVII. Подготовка объединения и объединение. Мы знаем, что поражение революции обусловливалось тем, что распалась победившая в марте коалиция общественных сил. Чем же обусловливалась прочность контр-революциие Прежде всего тем, что опа сумела удержать в своем лагере достаточное количество необходимых ей политических элементов. Она не только была уверена в том, что у нея в нужный момент окажется сколько угодно войска. Она приняла повсюду ряд мудрых мер, чтобы отвлечь от победившей ее коалиции ея наиболее могучую опору, крестьянство. Когда революция была подавлена, реакционное австрийское правительство подтвердило и разработало закон, изданный революционным рейхстагом, а реакционное прусское правительство издало тот закон, который не могла издать революционная палата. Министерство Мантейфеля уже 20 дек. 1848 г. издало временные правила для Силезии, где движение все еще казалось опасным, а 2 марта 1850 г. появились два общих закона. Они отменяли вотчинный суд, запрещали на будущее время образование ленов, вводили неограниченную свободу земельной собственности. Часть крестьянских повинностей, числом 24, не имевших большого хозяйственного значения для помещиков, была отменена без вознаграждения. Другая, связанная с землею, была признана подлежащей выкупу. Право выкупа было распространено и на владельцев мелких участков, не имевших упряжного скота (Spannlose kleine Stellen), раньше из этого права изъятых. Выкуп не был сделан обязательным, а был предоставлен добровольному соглашению сторон. Дляоблегчения выкупной операции были учреждены рентные банки. Таким образом, впервые получил свое естественное дополнение закон 1811 г. В других государствах соответственные законы также появились в эпоху реакции (если, как в Бадене, Баварии, Вюртемберге, не были изданы раньше). Правительства, беспощадно преследовавшия демократью и пролетариат, боялись крестьянства. Что касается крупной буржуазии, то отчасти ее удовлетворяло то, что осталось от революции (ибо, кроме Австрии, везде остались кое-какие крохи конституции), а главное, ее очень скоро отвлекло от политики необычайное улучшение экономической конъюнктуры. Она вся ушла в хозяйственную деятельность, которая требовала большой работы и вознаграждала за нее обильно. Часть выгод от экономического подъема досталась и мелкой буржуазии (через акцион. общества) и даже рабочим (увеличение заработной платы). Все это вместе создавало атмосферу сравнительной удовлетворенности, в которой реакция чувствовала себя великолепно.

Но спокойствие общества не устраняло другого тяжелого вопроса, который нужно было решит так или иначе после того, как его поставило франкфуртское Национальное собрание. Фридрих Вильгельм IV не хотел принимать короны от парламента, но очень хотел принять ее от правительств. 17 мая в Берлине собралась конференция государств для обработки франкфуртского проекта и придания ему приемлемых форм. Пруссия предложила создать федерацию под своей гегемонией и при менее тесном союзе с Австрией. Южные государства отказались. Ганновер и Саксония приняли. Так образовался „Союз трех королей“ („Dreikonigs-biindniss1), превратившийся в июне в „Прусскую уиию“, обнимавшую 19 государств с парламентом, который уже 20 марта 1850 г. собрался в Эрфурте. Австрия расстроила всю комбинацию с помощью России. Свидания Николая I со Шварценбергом и Бранденбургом в Варшаве (окт. 1850) и совещание уполномоченных Пруссиии Австрии в Ольмюце (2S-29 нояб.) привели к тому, что Пруссия, униженная, должна была отказаться от планов удержать за собою гегемонию в Г.

Пруссию спасло ея благоприятное экономическое положение. Главной причиною ея устойчивости была ея гегемония в Таможенном Союзе. Ольмюц поколебал-было и эту гегемонию. Когда Австрия в ореоле своего нового величия поманила государства Таможенного Союза, они бросили Пруссию и начали переговоры об учреждении нового Союза с Австриейх). Но Пруссия не растерялась. На севере Герма-нии действовал с 1834 года независимый от прусского Таможенного Союза Податной Союз (Steuerverein) из Ганновера, Брауншвейга и Ольденбурга, который не сливался с первым вследствие мелких разногласий. Податной Союз имел более низкие тарифные ставки, чем Таможенный. Когда Австрия в 1850 году расстроила Таможенный Союз, Пруссия сейчас же согласилась на понижение ставок и заключила договоры не только с тремя государствами Податного Союза, но также и с Мекленбургом и тремя ганзейскими городами. Таким образом, на севере вновь образовалась внушительная территория с таможенным единством. Она могла применять репрессии к соседям и делала это тем охотнее, что очень желала присоединения к ней бывших членов Таможенного Союза. Заинтересованные круги населения средних и южных государств потребовали от правительств, чтобы те так или иначе решили вопрос. А так как с Австрией дело не ладилось, то все государства, после бесплодных попыток сговориться с нею, одно за другим заключили договоры с Пруссией. В 1853 г. Таможенный Союз возродился в еще более внушительной форме. Это был великолепный реванш за Ольмюц, ибо он предвещал Садовую.

Силы экономической эволюции дали перевес Пруссии на колеблющихся 12

и) В 1841 г. Союз был возобновлен на

12 лет.

весах немецких споров о гегемонии. Теперь немецкая буржуазия уже знала очень твердо, где тот центр, вокруг которого окончательно сложится единая Германия. Правительства могли вести свою политику еще некоторое время. Решить вопрос должны были интересы социальные и экономические. А пока Пруссии оставалось идти по старой дороге и интриговать в сейме, чтобы отнять у Австрии ея влияние. Эта задача была выполнена с необычайным мастерством Бисмарком, который впервые вступил здесь на широкую государственную арену.

Необходимость искать популярности в Г., чтобы отбить сторонников у Австрии, определила и поворот внутренней политики Пруссии от реакции к умеренному либерализму. Правда, реакция продолжалась еще некоторое время, как по инерции. Прусская камарилья не успокоилась даже после того, как были опубликованы новый избирательный закон 1849 г. и новая конституция 1850 г. Ея членам все это казалось недостаточной гарантией против революционной заразы. Они провели в ближайшие годы еще целый ряд мер, клонящихся к частичной реставрации старых порядков. В 1851 г. были восстановлены провинциальные чины и вотчинная юстиция. Вслед за ней устранены „излишния“ стеснения старого права охоты, установленные в 1848 г. А указом 12 октября 1854 г. была введена капитальная парламентская реформа. Верхняя палата, созданная конституцией 1850 г., в которой, кроме наследственных и назначенных членов, было еще 120 выборных, была упразднена и заменена другой, в которой все без исключения члены назначались королем частью пожизненно, частью наследственно х). Были проведены и другия, более или менее важные изменения конституции. Параллельно свирепствовала и полиция. Но в конце концов всякие реакционные свирепства кончились раньше, чем ожидало общеи) 80 мая 1855 г. оаа иолучила название „имлатн господъ“.

ство. В 1857 г. король окончательно лишился разума, и брат его Вильгельм сделался регентом. Министерство Мантейфеля сейчас же получило отставку, его место занял либеральный граф Шверин, камарилья исчезла, дышать обществу стало легче. Но ни теперь, ни после того, как король умер и Вильгельм (1861—1888) вступил на престол, не было произведено серьезных реформ. Палата, в которой большинство принадлежало теперь либералам, настаивала, но Вильгельм не решался искренне и решительно вступить на новый путь. Окончательно поссорил короля с палатою законопроект, требовавший усиления армии и увеличения расходов на нее. Он послужил началом знаменитому конфликту, тянувшемуся четыре года (1862—66). Автором военного законопроекта был военный министр ген. Роон, который защищал его в палате очень искусно и энергично. Но палата на этот раз была тверда, и король велел взять проект назад. Но Роон, получив ассигновку под другим титулом, начал делать именно то, против чего протестовала палата. Палата ответила на это резкой резолюцией и была распущена. Новая оказалась радикальнее прежней: из

352 полномочий 235 достались прогрессистам (Fortschrittspartei), партии, образовавшейся только что и поставившей своей практической задачей борьбу с реакционным правительством.

При том настроении, в котором собралась палата, было ясно, что Ро-ону не справиться с нею. Палата стояла на практической точке зрения. Она даже не бойкотировала нового министерства. Наоборот, когда последнее вносило такие проекты, которые палата считала полезными, она их охотно принимала. Так, она не только одобрила очень важный законопроект о торговом договоре с францией, — она еще выразила свое „полное согласие“ с правительством, которое долито было прибегнуть к энергичному давлению на государства, входящия в Таможенный Союз, что- бы склонить их к принятью договора. Это было в конце августа 1862 г.,

но, когда 11 сентября был вновь внесен военный законопроект, картина сразу переменилась. Вначале, впрочем, казалось, что Роон уступит в некоторых пунктах, но против уступки восстал король. Проект был отвергнут. Тогда Роон посоветовал королю призвать Бисмарка (смотрите), человека с ярко-реакционной репутацией. Бисмарк был вызов, и палата этот вызов приняла. Начался поединок, по упорству и энергии почти беспримерный. Бисмарк обнаружил огромную выдержку, колоссальную изворотливость, беззастенчивость, не знающую границ, и—этого скрывать нельзя—большой политический талант. Бисмарк начал с того, что отсрочил сессию палаты, которая только-что перед этим объявила, что считает незаконным производство правительством какого бы то ни было расхода, не разрешенного ею. Верхняя палата покорно утвердила представленный Бисмарком бюджет, и Бисмарк очень развязно объяснил, что прусская конституция против такого порядка ничего не имеет. Так продолжалось почти четыре года с однообразием, которое теперь представляется очень утомительным, но которое в то время истрепывало даже флегматических прусских профессоров. Когда палата собиралась, Бисмарк и Роон являлись туда защищать свою политику. Они клали каски на ораторскую трибуну, стучали кулаками по пульту, позволяли себе резкости по отношению к противникам, протестовали против призывов к порядку, утверждая, что власть председателя оканчивается у министерского стола, возбуждали преследования против депутатов, когда они, в свою очередь, переставали щадить в своих речах правительство, и лицемерно жаловались, когда палата восставала против суда над своими членами. Верхняя палата с неизменной рабьей готовностью утверждала каждый год бюджет, и казалось бы, что правительству нечего было горевать. Оно преобразовывало армию по намеченному заранее плану и могло теперь небоятьсявнешних осложнений.

В прусском конфликте интересна |

одна сторона, которой в пылу борьбы не замечали ни Бисмарк, ни прогрессисты. Палата, конечно, была права, не желая позволить правительству попирать свои конституционные прерогативы. Но по существу конфликт был в значительной мере дутым конфликтом. Палата и Бисмарк стремились к одному и тому же. Как представители буржуазии, прогрессисты ничего не хотели так сильно, как объединения Г. под прусской гегемонией. К этому толкали их экономические интересы. Того же хотел Бисмарк по соображениям династическим и дипломатическим. Он не сумел понять этой простой вещи и под этим углом зрения представить весь спор палате. Тогда, вероятно, примирение сделалось бы возможно гораздо раньше. Порукою этому то, что с 1859 года в Г. работало общество, преследующее именно эти цели: Национальный Союз (National-verein).

Оно составилось из представителей либеральной буржуазии, а во главе его стали лидеры центра франкфуртского Национального собрания. В конце августа 1859 г. они собрались в Эйзенахе, чтобы обсудить способы пропаганды „идеи единой Г. с учреждениями, обеспечивающими ей могущество во вне, свободу внутри14. С этой целью и был основан Национальный Союз (16 сентября).

Общее количество членов Союза в лучшую его пору не превышало 25.000 человек, но эта скромная цифра объясняется высотою членского взноса. Союз был организацией буржуазной. Его инициаторы не хотели пускать в него демократический элемент, так сильно напугавший их в 1848 г. Своих партизанов он вербовал преимущественно на севере. В Баварии, Вюртемберге и Бадене он был мало популярен. Центром его деятельности были Пруссия, Ганновер, Кургессен и Нассау. Он очень часто подвергался преследованиям—больше всего в Саксонии, в Мекленбурге, в Ганновере,—но от этого число его членов только увеличивалось. В Пруссии Вильгельм относился к нему подозрительно, ноне преследовал его. Резиденцией Союза был избран Кобург, где герцог относился к нему с большим сочувствием. Наиболее важной частью программы Союза были пункты, касающиеся Пруссии и Австрии. В них было сказано, что немецкий народ, когда объединение сделается фактом, отдаст центральную власть главе самого большого чисто-немецкого государства. Правда, был пункт, гласивший, что Союз не имеет ничего против включения в германскую территорию немецких частей Австрии; но тут же было прибавлено, что если даже это будет представляться неосуществимым, Союз все-таки будет стремиться к объединению Г. Свои взгляды на конституцию будущей объединенной Германии Союз не мог высказать сразу по чистовнешним условиям. Позднее, в 1862 году, когда в Пруссии и в других государствах стал улучшаться общий режим, Союз объявил, что он будет стремиться к восстановлению имперской конституции 1849 года. Причина такой привязанности к произведению франкфуртского парламента ясна. Конституция 1849 года давала наилучшую при существующих условиях защиту интересам буржуазии. А насколько эти интересы заслоняли в глазах деятелей Национального Союза все остальные, видно из образа действий его во время конституционного конфликта в Пруссии. Союз остался почти совершенно равнодушен к борьбе во имя конституции, которую вели в палате прогрессисты. Для него как-раз нужна была та реформа армии, о которой прогрессисты, поглощенные заботами о правах парламента в Пруссии, не хотели и слышать. Национальный Союз ничего не имел против того, чтобы Германия была объединена либеральной Пруссией, но он, в конце концов, согласился бы и на гегемонию Пруссии, как она есть, лишь бы за границей у немцев, занимающихся экономической деятельностью, оказалась защита.

Наступление „новой фры“ в Пруссии и в других северных государствах,. сопровождавшееся ослаблениемрепрессий, много способствовало оживлению националистических чувств и стремлений к единству. Немецкая буржуазия умело пользовалась всяким поводом для устройства националистических демонстраций. Особенно внушительной вышла демонстрация на праздновании столетия со дня рождения Шиллера (в Дрездене, в ноябре 1859 года). Она положила начало целому ряду других манифестаций различных обществ, союзов, кружков—гимнастических, стрелковых, музыкальных и прочие Мало-германская идея единства пускала все более и более глубокие корни.

Но у нея были и противники. Как уже было замечено, Национальный Союз почти не нашел распространения в Баварии и Вюртемберге, конечно, не потому, что этому противились правительства, — в моменты общественного подъема противодействие правительства никогда ничему не мешало,—а потому, что Пруссии не доверяло население. В Баварии, в Вюртемберге и в Австрии, в противовес Национальному Союзу, возникло несколько других организаций, положивших в основу своей программы велико-германскую идею. Их всех усиленно поддерживали агенты австрийского правительства. Особенно оживилась идея велико-германского единства, когда в Австрии начались конституционные эксперименты, а в Пруссии почти одновременно пошли недоразумения между правительством и парламентом. В 1862 году все великогерманские по тенденциям союзы объединились в один большой „Союз Реформы“. Распространение он получил, однако, далеко не такое широкое, как Национальный Союз. Главной его ареною был юг и по преимуществу баварские земли. Оба больших Союза смотрели по-разному на способ осуществления единства даже в тех вопросах, которые не касались гегемонии Пруссии или Австрии. Национальный Союз, верный традициям франкфуртского Национального собрания, требовал выборного народного парламента при центральном правительстве. Союз Реформы считал возможным ограничиться Доле-

Гациями от местных ландтагов. Таким образом, немецкая буржуазия, совершенно единодушная в вопросе о настоятельной необходимости объединения, расходилась во взглядах на способы его осуществления. Большинство стояло за прусскую гегемонию и настоящий, общенародный, специально избранный парламент.

Раз объединение сделалось необходимым с тонки зрения буржуазии— того класса, которому история готовилась отдать господство в ближайшем будущем,—раз оно казалось необходимым и с точки зрения пролетариата, которому как раз в это время Лассаль доказывал, что рабочее движение должно быть национальным, чтобы быть успешным, раз, наконец, над ним работало по династическим соображениям прусское правительство,—было ясно, что дни старого Германского Союза были сочтены. Вопрос был в том, как совершится объединение.

Вожди рабочих и идеологи пролетариата—Маркс, Энгельс, Лассаль, Швейцер—уже давно предвидели два возможных пути объединения. Один путь, о котором они мечтали, была новая революция, которая доделает дело революции 1848 года и даст объединенной Г. демократическое устройство, какое проектировали люди франкфуртского Национального Собрания. Другим путем, которого они боялись, должно было пойти объединение, если бы Пруссия взяла на себя инициативу и оружием заставила Австрию отказаться от своих притязаний. В этом случае объединенная Г. должна была стать Великопруссией. Для того, чтобы объединение могло пойти первым путем, нужно было одно условие: могущественный организованный пролетариат. Этого условия в наличности не было. Объединение, тем не менее, сделалось настоятельно необходимым. Следовательно, оно должно было пойти вторым путем.

Хотя все данные объективного хода вещей и высказывались за Пруссию, но для того, чтобы прусская гегемония сделалась фактом, нужно было еще побить Австрию. К этому и сталастремиться прусская политика с того момента, когда Бисмарк получил влияние в правительстве. И Австрия своими ошибками в международной политике сама облегчила Пруссии эту задачу. Нелепое поведение в крымскую кампанию, лишившее Австрию поддержки России, сразу подняло престиж Пруссии. Таков же был ея образ действий в вопросе о Таможенном Союзе. Вскоре после заключения торгового договора с Англией (1860), открывшего эру фритре-дерской политики в Западной Европе, франция предложила Пруссии, как представительнице Таможенного Союза, перейти к более низким таможенным ставкам. Состояние немецкой промышленности настоятельно требовало этого понижения; как фабриканты, так и купцы говорили об этом уже давно. Пруссия, после долгих переговоров с францией, согласилась на предложение своей западной соседки в принципе и потребовала от государств Таможенного Союза полномочий для дальнейшого ведения переговоров. Австрия обеспокоилась. При невысоком уровне австрийской промышленности понижение ставок надолго исключало возможность вступления в Таможенный Союз Габсбургской монархии. Чтобы парализовать замыслы Пруссии, она неожиданно выступила (июнь 1862 г.) с проектом распространения Таможенного Союза на всю территорию Германского Союза. В ответ на это Пруссия очень быстро провела договор с францией через обе палаты. Он был подписан 2 августа 1862 года. Прусское правительство объявило, что оно не возобновит договора о Таможенном Союзе с государствами, которые не признают договора с францией. Назначение Бисмарка (24 сентября) состоялось в самый разгар страшного возбуждения, вызванного смелым шагом прусского правительства. Бисмарк был не таким человеком, чтобы ударить отбой в подобном вопросе. Он, наоборот, настаивал на точке зрения, выдвинутой до него, хотя соглашалась возобновить договор с Пруссией на новых условиях только промышленная Саксония, а Бавария, Вюртемберг, Ганновер, Кур-гессен и Гессен-Дармштадт отказывались, тянули и старались выиграть время. Для всех них решение вопроса представляло большия трудности. В сторону Австрии толкало желание удержать высокие покровительственные пошлины и боязнь прусского усиления. К Пруссии влекли прямия экономические выгоды, ибо без Пруссии у них не было выхода к морю, т. е. к путям международной торговли. Для Австрии особенно важно было удержать Кургессен и Ганновер,—два государства, разбивающия единство прусской территории. Но Бисмарк, понимая это, в последний момент сумел привлечь их на свою сторону. Тогда сопротивление южных государств потеряло смысл. Договор, срок которому истекал в 1865 году, был вновь возобновлен на 12 лет, и Австрия снова осталась в стороне.

Этот и другие конфликты делали то, что положение все время было очень серьезным, и Бисмарку скоро понадобились все его искусство и вся его энергия, чтобы не испортить дела. 30 сентября 1862 года он произнес в бюджетной комиссии свою речь о „крови и железе11 и перешел в наступление. Повод был налицо. Так как полная негодность существующого федерального устройства Г. была ясна для всех, то в Г. ходило много проектов реформы: один, предложенный Саксонией, другой—группой мелких государств, третий Австрией. Все они сохраняли в федерации Австрию, и Бисмарк отказывался обсуждать их один за другим. Отвечая франкфуртскому съезду монархов, который обсуждал летом 1863 года австрийский проект, Бисмарк впервые выдвинул предложение о парламенте объединенной Г., о собрании специально избранных народных представителей. Вскоре после того он поставил вопрос еще более определенно: обще - немецкийпарламент, избранный на основе всеобщого избирательного права. Беседы с Ласеалем и пример второй империи во франции убедили его в том, что опасности всеобщее избирательное |

право Пруссии не принесет, а выгод создаст много,—прежде всего тем, что привлечет на сторону Пруссии немецкое общественное, мнение, как буржуазных кругов, почитающих, как священную скрижаль, франкфуртскую конституцию, так и демократических и пролетарских, которым Лассаль доказывал, что всеобщее избирательное право для них—„вопрос желудка“ (Magenfrage). Это была, словом, хорошая мина против Австрии. Заложив ее, Бисмарк стал искать поводов для ссоры. Их тоже нетрудно было найти. Отношения со Шлезвиг-Голштинией (смотрите Датско-немецкие войны) доставили повод для ссоры скорее, чем Бисмарк мог ожидать. Война вспыхнула (смотрите Австро-прусская война, I, 314), и Австрия была выброшена из германского союза. Теперь Бисмарк мог приступить к такой реформе, которая представлялась ему необходимой с точки зрения интересов Пруссии. Мешать ему больше никто в Г. не смел. Но предварительно ему нужно было покончить еще с одним деликатным делом: примириться с прусской палатою. Деликатность задачи вытекала не только из того, что правительству было необходимо первому протянуть зеленую ветвь примирения строптивой палате, а из того еще, что нужно было убедить Вильгельма в необходимости этого шага. Это было нелегко. Выборы, происходившие 3-го июля, когда еще не был известен результат битвы под Садовой, были еще не вполне удачны для правительства. Консерваторы усилились, но оппозиция располагала приблизительно двумя третями голосов. После победы король едва не поддался влиянию реакционеров, убеждавших его, что настал благоприятный момент для государственного переворота. Бисмарк разбил интригу, но ему было очень трудно втолковать опьяненному успехом королю, зачем необходимо просить индемнитета у парламентских „говоруновъ“. Самому Бисмарку было ясно, что дальнейшие этапы в деле объединения могут быть успешно пройдены только тогда, когда внутри Прус-| сии будет царить согласие между правительством и парламентом, импонирующее иностранным державам, и когда во главе Г. будет стоять либеральная Пруссия. Поворот прусского правительства направо очень легко мог бы поколебать неоспоримость прусской гегемонии и заставить даже прусских либералов, не говоря о других, искать лидера среди прочих германских правительств. Сессия ландтага открылась 5-го августа. Король, давно не появлявшийся в парламенте, произнес речь, в которой указал, что „государственные расходы за последние годы не имеют того законного основания, которого требует ст. 99 конституции“. Он оправдывал этот факт тем, что обстоятельства, которыми вызывалось безбюджетное расходование сумм, были для государства „вопросами существования“. Перечислив эти вопросы, король прибавил: „Я верю, что последния события будут содействовать необходимому соглашению и что моему правительству будет с готовностью вотирован индемнитет за безбюд-я;етное управление—проект его вносится в ландтаг,—чем будет навсегда прекращен конфликт, продолжавшийся до этих поръ“. В этих словах было и признание факта нарушения правительством конституции, и косвенное обещание, что правительство не будет давать поводов к конфликтам, подобным только-что закончившемуся. Юнкерская партия была возмущена „унижением короля“, но палата, большинством 230 голосов против 75, приняла билль об индемнитете, внесенный правительством и переделанный бюджетной комиссией (3 сентября) ).

Примирение с палатою снимало большую заботу с Бисмарка. Теперь он мог приступить к главной своей цели: к созданию нового Союза. В новый Союз вошло, кроме Пруссии, двадцать одно северное государство. Условия с францией, вмешавшейся в

) В меньшинстве голосовали Вирхов, Гнейст, Гаркорт и все, вообще, левое крыло прогрессистов. Правое, более многочисленное, откололось и обрагов :.о партью национал-либералов.

войну, требовали, чтобы четыре южные государства: Бавария, Баден, Вюртемберг и Гессен-Дармштадт, не входили в Союз. Он должен был ограничиться государствами к северу от Майна. франция надеялась этим путем воспрепятствовать созданию единой могучей Г. Она очень старалась о том, чтобы союз из четырех южных государств проникся тенденциями, враждебными Пруссии и Северному Союзу. Но эти озки-дания разбились об искусство и предусмотрительность Бисмарка, который, при заключении мира с южными государствами, позаботился также и о заключении с каждым из них секретного оборонительно-наступательного союза—в явное, мезкду прочим, нарушение договоров с Австрией и францией. Согласно условиям этих союзов, Пруссия получила право командования южными контингентами не только в случае войны, но и с момента подписания союзного договора.

Учредительный Рейхстаг собрался 24 февраля 1867 тода и заседал до 17 апреля. 11 марта Бисмарк обратился к нему со знаменитыми крылатыми словами: „Давайте работать быстрее. Посадим Германию на седло—поехать она сама сумеетъ“. Разсмотрев правительственный проект, рейхстаг выработал окончательно ту конституцию, которая держалась до основания империи и главные черты которой вошли и в имперскую конституцию. Наиболее основные моменты ея были заимствованы из конституции франкфуртского Национального Собрания 1849 года. Бисмарк не хотел, чтобы Союз сразу принял имя „империи“. Он боялся, что этим северо-германская организация получит как бы совершенно законченный вид, и что это помешает южным государствам примкнуть к ней. А присоединение южных государств Бисмарк считал необходимым для завершения дела объединения. Поэтому и на конституцию Северо-Германского Союза он смотрел как, на временную. Она была составлена так, что всегда готова была принять четыре южных государства.

Во главе Северо-Германского Союзабыли поставлены три инстанции: Президиум, Союзный Совет, в котором заседали делегаты правительств, и однопалатный Рейхстаг из 297 представителей народа, избираемый на основе всеобщого, равного, прямого и тайного избирательного права, по рассчету: один депутат на 100.000 человек.

Теперь меньше, чем когда-нибудь, Бисмарк считал всеобщее избирательное право вещью опасной, и он очень горячо защищал его в рейхстаге. Но он предвидел, что, пользуясь всеобщим избирательным правом, со временем поднимут голову демократия и пролетариат. Против этого он выставил в своем проекте конституции три средства: верхнюю палату, открытое голосование и безвозмездность депутатской должности. Но его цель была достигнута лишь отчасти. После великолепной речи вождя клерикалов, Виндгорста, в пользу тайного голосования, после целого ряда речей против верхней палаты, учредительный рейхстаг отклонил и верхнюю палату, и открытое голосование. Бисмарк имел благоразумие не настаивать ни на том, ни на другом. Но безвозмездность депутатской должности осталась и действительно немало мешала, особенно первое время, демократии и пролетариату.

Жизнеспособность всей системы покоилась на многих основаниях. Австрия, хотя и обиженная, могла совершенно лойально примириться со своим положением. Она освобождалась от обузы союзных интриг и расходов, приобретала в новой Г. естественного союзника при всяких международных осложнениях и могла теперь свободно отдаться делу внутренней реорганизации своего заплесневе-лого политического строя. Этим она и занялась. Четыре южных государства не имели никаких оснований быть недовольными. Война стоила им ничтожных клочков территории, захваченных Пруссией для уничтожения черезполосицы своих владений, но принесла огромную выгоду в виде оборонительно-наступательного союза с Северо-Германским Союзом. Надосуге они могли присматриваться к действию Союза на практике, зная, что могут стать в нем желанными членами во всякое время. Союзные государства, которыя, кроме Саксонии, при-, надлежали к разряду мелких, могли только благодарить судьбу за то, что Пруссия взяла на себя заботы об их защите и ответственность за их целость. Пожертвовав некоторыми правами суверенитета, они получили уверенность в том, что будут существовать, не боясь никаких врагов и сохраняя большую свободу во внутренних делах.

Наконец, и население Г. могло вздохнуть с облегчением. Кроме незначительного класса землевладельцев, объединение было выгодно всем. Особенно должна была радоваться буржуазия, которая получила теперь и единую торгово-таможенную область, и единое торговое законодательство, и однообразные меры, веса, монеты, тарифы, и международную защиту. Все, чего ей недоставало, теперь явилось. Пролетариат, заручившись всеобщим избирательным правом, полной свободою передвижения и падением мелких стеснений, различных в разных государствах, мог с надеждою глядеть на будущее и подготовлять силы для борьбы и на политической, и на социальной арене. Вообще, Союз обнаруживал все признаки прочности. Для Германии открывалась новая жизнь, и немецкий народ, отделавшись от сковывавших его цепей, полный удвоенной энергии и веры в себя, вступил в эту новую жизнь. Началась лихорадочная законодательная работа.

С точки зрения самого Бисмарка, предвидевшего вполне ясно неизбежность нового вооруженного столкновения, едва ли не наиболее важной задачей была реорганизация союзной армии, разумеется—на основах подчинения ея прусской гегемонии. Путем переговоров с правительствами были установлены различные методы этого подчинения, то открытые, то замаскированные. За Саксонией, Мекленбургом, Брауншвейгом пришлось оставить самостоятельность в командовании, но частия инспекции прусского

Генерального штаба поддерживали их контингенты на уровне требований Мольтке и Роона. Саксен-Веймар, Саксонские герцогства, оба Рейсса и Рудольштадт просто передали в руки Пруссии заботы о реорганизации своих войск, взамен некоторых компенсаций финансового характера. Что касается двух крошечных Липпе и ганзейских городов, то их отряды были без дальних слов зачислены в прусскую армию.

Союзная армия выходила великолепная, но страна роптала по поводу увеличения податного бремени. Необходимо было сделать ее способной легко выносить это бремя и одновременно заинтересовать производительныеклас-сы, особенно буржуазию, в успехе объединения. Этому и было посвящено в значительной степени законодательство 1867—1870 годов. Этот коротенький период был одним из самых плодотворных в истории Г. С какой-то лихорадочной торопливостью взрываются все препятствия, которыми режим партикуляризма связывал свободное развитие промышленности и торговли. Капиталу торопились бросить под ноги все, что ему было необходимо. 12 октября 1867 г. была уничтожена паспортная система, создана полная свобода передвижения и жительства по всей территории союза. Чтобы свобода передвижения не осталась простым звуком для пролетариата, были введены вагоны четвертого класса с двухпфенниговым тарифом на проезд по всей территории Союза. В том же 1867 году издан закон о консульствах. 4 мая 1868 г. пали ограничения при вступлении в брак подданных разных государств. Закон 17 августа 1868 г. ввел единую систему мер и весов; в принципе была провозглашена необходимость единой монетной системы. Действие торгового кодекса и вексельного права, принятых на территории германского Таможенного союза, было распространено на Северо-Германский Союз. Чтобы облегчить молодой немецкой торговле конкуренцию с францией и доставить ей выход к Атлантическому океану и Средиземному морю, не находящийся в зависимостиот франции, правительство предприняло два шага. Оно помогло бельгийскому правительству закончить оборудование антверпенской гавани, появление которой нанесло непоправимый удар Гавру, и путем переговоров со Швейцарией ускорило прорытие Сен-Готардского туннеля, к великому негодованию франции, у которой теперь была отнята надежда на близкое осуществление туннеля под Симплоном. Внутри страны исчезли последние, еще сохранявшиеся остатки речных пошлин по Эльбе и Рейну. В Лейпциге был учрежден верховный коммерческий суд. Упразднены были законы, ограничивавшие высоту процента (14 ноября 1867 г.). Выкуплена государством почтовая монополия, принадлежавшая княжескому роду Турн-и-Так-сис; установлена единая десятипфен-ниговая почтовая марка для внутренней корреспонденции. Наконец, знаменитый Промысловый Устав 21 июня 1869 г. довел до конца реформу Гар-денберга, подрубившую главные устои цехового строя. Столь дорогие сердцу реакции цехи лишились своих последних привилегий и монополий. Свобода промышленности воцарилась полная, сделались возможны соединения предпринимателей и рабочих. Незадолго перед этим, законами 5 июня и 12 июня 1869 года, Торговый кодекс, действовавший во всех государствах в качестве местного закона г), был объявлен Союзным законом. Закон 27 марта 1870 г. положил начало реформе эмиссионных банков и ввел некоторый порядок в путаное бумажное денежное обращение. Закон 11 июня 1870 года установил явочный порядок образования акционерных обществ.

Фритредерская политика, вновь закрепленная последним торговым договором с францией, приносила блестящие плоды. Промышленность развивалась и начинала перерастать непрерывно и быстро растущие запросы внутреннего рынка. Именно в эту эпоху создавалась мировая репутация крупповских заводов в Эссене и

) Оа уже с 1861 года был общим для всех.

основанного еще в 1837 г. локомотивного завода Борзига в Берлине. Текстильное производство предпринимало завоевание далеких внешних рынков. Распространялась добывающая промышленность. Становилась на ноги фабрикация химических продуктов. Крупный капитал победоносно двигался вперед, безжалостно давя и разрушая мелкие предприятия, вовлекая в круг своего влияния все новия массы пролетаризуемых рабочих.

Экономическая политика, в которой правой рукой и вдохновителем Бисмарка был Рудольф Дельбрюк, один из деятелей договора с францией 1862 года и договора о Таможенном Союзе 1864 г., назначенный шефом его канцелярии, была проведена вполне последовательно и достигла своей цели. Бисмарк считал естественным завершением экономических мер реформу союзных финансов. Совершенно верно оценивая несправедливую систему матрикулярных взносов, он проектировал замену ея какой-нибудь иной системой. О прямых налогах он не думал, ибо не находил возможным отнимать их у отдельных государств. Но он считал вполне рациональным постепенно поставить на место доходов от матрикулярных взносов доход от имперского косвенного обложения. В первую очередь должно было стать обложение спирта, за которым должны были следовать акцизы на керосин, пиво, табак, сахар. Но тут Бисмарк встретил .решительное противодействие со всех сторон. Консервативное юнкерство, у которого винокурение является одним из главных источников дохода, поднялось на дыбы. Либералы испугались, как бы сосредоточение в руках правительства поступлений от акцизов, трудно поддающихся контролю, не отняло у народного представительства часть влияния. И проекты потерпели неудачу.

Вне хозяйственной сферы законодательство шло гораздо менее стремительным темпом. Закон 31 мая 1870 года ввел новый уголовный кодекс. Еще раньше рейхстаг указал на необходимость введения общого гражданского уложения. Но попыткаочистить область местного управления от примесей феодализма, заботливо сохраняемых после-революционным законодательством, опять-таки потерпела неудачу, главным образом, конечно, вследствие сопротивления правой, которой административная реформа несла серьезную угрозу—лишить юнкеров доли социального господства в деревне.

Вообще же говоря, правительство, парламент и народ обнаруживали какую-то титаническую работоспособность. В этом сказывались новия политические условия. Прежде те статьи конституций, которые говорили о гарантиях гражданской свободы, оставались мертвой буквой. Теперь страна обладала более действительной неприкосновенностью личности, более действительной свободой слова, печати, совести, союзов, собраний ). И народ переродился, сбросив со своих плеч заботы о повседневной борьбе за свободу. Он сразу обнаружил всю мощь и энергию, на какую он был способен, и мир был поражен его успехами. „В четыре года северо-германский парламент сделал больше работы, чем наш в сорокъ11, говорили англичане—и в этом было не много преувбличенного. Обновленная страна расправляла крылья, создавала себе точки опоры, чтобы уверенно начать свой мировой полет.

Это было очень много, но Бисмарку это казалось недостаточным. Для полного объединения Г. ему нужен был юг. А на юге общественное мнение, формируемое под сильным влиянием католических кругов, ненавидящих протестантскую державу, за исключением одного только Бадена, упорно продолжало оставаться враждебным Пруссии. В Баварии и Вюртемберге были нередки демонстрации палат, направленные против Пруссии. Военные договоры, заключенные с Пруссией, были ратификованы па-

) Кое в чел, конечно, не сбоиялоеь и без ретроградной нивелировки. Так, общий уголовный кодекс наградил прусским институтом смертной казни и те государства, у которых эта варварская мера наказания была уже отменена.

латами в Мюнхене и Штутгарте только после того, как Бисмарк пригрозил отказом возобновить Таможенный союз.

Так как торговые интересы продолжали оставаться главным связующим звеном между севером и югом, то Бисмарк решил провести политическое сближение под торговым флагом. Таможенный союз, возобновленный в 1864 г., нуждался после образования Северо-Германского Союза в некотором пересмотре х). Раньше пересмотр производился путем простого соглашения между правительствами. Теперь, после того, как часть внутренних вопросов была решена, для решения вопросов, касающихся также и государств, не вошедших в Северо - Германский Союз, Бисмарк предложил созвать таможенный парламент, составленный путем присоединения к северо-германскому рейхстагу депутатов юга, избранных на тех же основаниях, что и северные. Канцлер рассчитывал, что в парламенте и путем вне-парламентского общения идея присоединения юга сделает большие успехи. Он не ошибся. Правда, южные ландтаги с трудом согласились санкционировать идей таможенного парламента, но договор, в конце концов, удалось провести (1 января 1868 г.). Выборы на юге состоялись. Но из восьмидесяти-пяти южных депутатов всего лишь двадцать-четыре сочувствовали объединению, а сорок-шесть были ярыми его противниками. В парламенте, открывшемся 27 апреля 1868 г., южные депутаты очень холодно встречали всякие попытки северных депутатов и канцлера перевести прения на обще-политические вопросы и упорно желали обсуждать только вопросы о ставках на сахар и пиво, па машины и сырое железо. Вне парламента дело шло иначе. В пивных и в кафе, в комиссиях и на банкетах южане, очарованные любезностью своих хозяев, нечувствительно за-

0 С образованием Северо-Германского Союза в него вошли оба Мекленбурга и Любек. Вне его тенерь остались только Гамбург и Бремен, в хотевшие жертвовать своими порто-франко.

бывали холодные намерения и сдержанные слова и начинали говорить об общем отечестве.

Но Бисмарку этого было мало. Наблюдая южан в таможенном парламенте, разбирая донесения своих агентов с юга, он убеждался, что предубеждение против Пруссии гораздо сильнее, чем он думал. И он все больше и больше приходил к заключению, что при нормальном течении дел объединение отсрочится на неопределенное время. Для ускорения его нужно, чтобы север и юг всколыхнулись чувством общей смертельной опасности. Откуда может придти опасность,—было ясно с самого начала: только со стороны франции. Следовательно, нужно было, во-первых, чтобы она пришла, а во-вторых, чтобы она могла быть преодолела, когда придет. И Бисмарк этого добился в буквальном смысле слова всеми правдами и неправдами (смотрите Франко-прусская война).

Победа над францией дала возможность завершить объединение Г.

Относительно необходимости объединения никаких разногласий в общественных и правительственных кругах не существовало. Разногласия касались форм и способов. Старые демократы 1848 года, составлявшие теперь ядро прогрессистов, продолжали мечтать об учредительном собрании, которое выработает конституцию по образцу конституции 1849 года, с всесильным парламентом и ответственным министерством. Средние буржуазные круги готовы были мириться со всякой формою объединения, ибо оно необходимо было для их хозяйственной деятельности. Объединение, превращающее Германский Союз в империю, отвечало и желаниям северных государей, так как во главе их становился не ровня, король прусский, а император германский во всем блеске короны Оттонов и Барбаруссы. Из южных монархов великий герцог баденский и великий герцог гессен-дармштадтский были за объединение, второй—по необходимости, ибо часть его владений все равно уже входила в союз, первый— по родственным чувствам: он былзятем Вильгельма. Короли баварский и вюртембергский относились к идее объединения более сдержанно. Сам Вильгельм колебался. Во всяком случае, он решил уступить только по просьбе монархов, а не по требованию снизу. Кронпринц стоял за парламентарную монархию.

Агитация за объединение началась сейчас же после Седана и шла из Бадена. Мало-по-малу в переговоры были втянуты Бавария и Вюртемберг. Дельбрюк, оказавшийся также ловким дипломатом, ездил в Мюнхен (вторая половина сентября) и там, на совещании заинтересованных, были устранены главные затруднения. После этого министры Баварии, Вюртемберга, Бадена и Гессена собрались в Версали. Переговоры тянулись долго. Вюртемберг и Бавария капризничали и упорствовали. 15 ноября удалось заключить договор только с Баденом и Гессеном, 23 ноября к нему присоединилась Бавария, 25 ноября—Вюртемберг.

Единство вышло в том отношении неполным, что крупные государства, входящия в состав империи, Бавария, Вюртемберг, Баден, Саксония, частью другия, выговорили себе особия права, не поглощенные прерогативами империи (т. наз. Reservatrechte).

Резерватные права представляют очень существенную часть имперской конституции. Конституция Северо-Германского Союза не знала резерват-ных прав, ибо в 1866 г. Пруссия, создавшая единство, стояла над другими государствами с занесенным мечем. В 1870 г. обстоятельства были не те. В южных государствах нуждались, и они диктовали свои условия. Резерватные права были уступкою югу, и они сделали то, что немецкое единство оказалось в достаточной мере несовершенным. Иначе и быть не могло. В этом вопросе пренебрежение голосом народа и его интересами отомстило за себя тем, что тело единой Г. оказалось больно изрезанным тремя или четырьмя ножами династических интересов. Главный принцип объединительной механики Бисмарка гласил: объединение сверху, а не снизу; договором государей, а не волей народа. Компромисс династических интересов и породил резерватные права. Раз объединение пошло путем дипломатических переговоров, было совершенно неизбежно, чтобы каждый заинтересованный государь старался спасти как можно больше своего династического самолюбия и своего суверенитета. Слабых можно было еще подчинить, но сильные были туги, и целое должно было сдаваться, чтобы не скомпрометировать окончательно всего дела.

Если бы объединение шло снизу, через национальный парламент, как это пытались сделать в 1848 году, резерватных прав, быть может, совсем не было бы, и, во всяком случае, они носили бы иной характер.

Понимал ли это Бисмаркъе Несомненно. Несовершенства нового единства видеть было не трудно. Для этого Бисмарку стоило только сравнить две имперские конституции: франкфуртский проект 1849 года и его собственное детище, конституцию 1871 года. Но дело в том, что Бисмарк превыше немецкого единства почитал династические интересы Гогенцоллернского дома, А если бы конституция явилась результатом парламентского решения, династическим правам прусского короля досталась бы жалкая добыча. Ни всемогущество императора, ни всемогущество канцлера не могли бы существовать при этих условиях. Вместо них было бы всемогущество парламента, а министры были бы слугами большинства. Вот почему, когда Бисмарку пришлось выбирать между полным единством и полнотою власти императора, он без всякого колебания, вполне сознательно, выбрал второе. Поэтому народное возбуждение было искусственно втиснуто в узкие рамки, национальному энтузиазму, вызванному войною, поставлен в определенный момент полосатый шлагбаум, и все важнейшие вопросы предрешены заранее. „Железо и кровь“ сыграли свою роль, корона сделалась приемлемой для Вильгельма, а Г., награжденная плохим единством, расплачивается за то, что Бисмарк был черезчур верным служителем Го-генцоллернов.

XVIII. Канцлерство Бисмарка. Единая Германская империя вчерне была готова. Вчерне—потому, что конституция оставила невыясненным целый ряд важных политических вопросов, и потому особенно, что немецкое единство было, как мы знаем, не вполне доделано. Сделать все, что возможно для того, чтобы ослабить партикуляризм, для того, чтобы устранить вред для единства ревнивых династических опасений средних германских держав, для того, чтобы спаять теснее отдельные части страны,—таковы были задачи Бисмарка. И первую половину своего канцлерства, когда он правил, опираясь на либеральные силы, он делал, в сущности говоря, два дела, вернее, одно и то же дело, но с двух разных сторон: пытался законодательными актами довершить здание единства и вел борьбу с партикулярист-скими силами, мешавшими окончательному торжеству единства.

Среди законов, проведенных в первые годы канцлерства — целый ряд очень важных: закон о септен-нате, явившийся результатом компромисса между правительством и парламентом: правительство требовало, чтобы рейхстаг совершенно устранил себя от дела комплектования армии, а рейхстаг настаивал на своем праве ежегодно утверждать воинский контингент. После долгих споров сошлись на 1ом,что в первый раз контингент будет утвержден на семь лет. Этот срок и вошел в обычай. Потом был выработан порядок международных сношений новой империи. Он свелся к тому, что многие из государств упразднили, либо целиком, либо частью, свое иностранное представительство, отдав фактически заботы о своих интересах за границей в руки Бисмарка. Затем были проведены две капитальные экономические реформы: переход к золотой валюте, облегченный миллиардами французской контрибуции, и реорганизация имперского банка. Дальше, по логической схеме Бисмарка, должно было идти объединение права, поскольку оно еще не было осуществлено. Общий уголовный кодекс былуже установлен Северо-германским союзом. Но в дальнейшем объединение права затянулось. Партикуляризм южан сильно мешал Бисмарку, и только в 1876 году были приняты союзным советом три закона: о гражданском судопроизводстве, об уголовном судопроизводстве и об общей организации судебных установлений. В 1879 году открыли свое действие новые суды с Лейпцигским имперским судом во главе. Бисмарк требовал, чтобы резиденция имперского суда находилась в Берлине, но в союзном совете это предложение не прошло по тем мотивам, что в Берлине суд мог быть не свободен от придворных и правительственных влияний.

Из всех мероприятий, проведенных в это время, особенно носят на себе печать либерализма три закона: закон о печати 7 мая 1874 года, предоставляющий суждение о том, что дозволено и что не дозволено, суду (в Баварии, Бадене и Вюртемберге—суду присяжных), и законы 13 дек. 1872 г. и 29 июня 1875 г. о реформе прус. местного самоуправления. Для того, чтобы провести этот последний закон, понадобилось назначить 25 новых пэров в палату господ: так велико было сопротивление юнкеров. И действительно, для юнкеров эта реформа была страшным ударом. Они лишились своего влияния, которое раньше им легко было осуществлять через назначаемых ими старость внизу и через своих же ставленников ландратов наверху (теперь старосты стали выборными, а кандидаты въландраты стали выставляться окружными собраниями, а не помещиками). Юнкеры теряли еще вполне реальное право наследственной вотчинной полиции, благодаря которому они держали в руках крестьян. Они утрачивали право постоянного участия в окружных собраниях, ибо теперь туда можно было проникнуть только голосами избирателей и выборщиков, а участие в собраниях им было важно, так как личным вмешательством им бывало нетрудно устранить „черезмерное“ обложение помещичьих земель.

Нет ничего удивительного, чтоюнкерство надолго воспылало ненавистью к Бисмарку и всячески старалось мстить ему за эту „измену“. Но главным врагом Бисмарка в фту эпоху были не консерваторы, а католики, образовавшие крепкую клерикальную партью центра и приблизившие к себе все партикуляристски настроенные элементы Г. Это последнее обстоятельство придавало им особенную силу. Империя хотя и объединила Г., но оставила в ней множество людей, недовольных по разным причинам всепоглощающей гегемонией Пруссии и капральскими ухватками Бисмарка. Их не удовлетворяли всякого рода Reservatrechte. Они хотели еще большей самостоятельности для отдельных частей Г. Им, тоже парти-куляристам, трудно было найти себе подходящее партийное знамя. Консерваторы отпугивали их преклонением перед старым классическим, прусским строем, нивелирующого влияния которого они так боялись, либералы разных оттенков не годились благодаря своему энтузиазму перед делом объединения. Группа центра, идущая против Бисмарка, опирающаяся, главным образом, на католиков партикуляристского юга и сепаратистской Польши, холодно относящаяся и к прусским полицейским порядкам, и к единству,—это было то, чего искали партикуляристы. Поэтому для руководителей католического движения очень рано выяснилось, что их будут поддерживать во имя партикуляризма и некоторые протестантские группы.

Бисмарк, который сразу понял эту особенность организации католиков, именно поэтому решил сокрушить ее во что бы ни стало и, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение, стал выдвигать тот мотив борьбы, что он восстает не только на защиту прерогатив государства против притязаний враждебной ему силы, но и защищает свободу совести против католической нетерпимости. Прием оказался удачным. В борьбе с католиками Бисмарк имел сильную поддержку. На стороне правительства были, прежде всего, национал - либералы, которые

шли против католицизма по разным причинам: они были сторонниками светской школы, они боялись скрывавшагося под ультрамонтанской оппозицией партикуляризма; они не хотели оставить Бисмарка без поддержки в борьбе, которая грозила расшатать столь дорогое им единство. По двум последним причинам и свободные консерваторы стояли за правительство. Прогрессисты также были на стороне Бисмарка, пока не обнаружился настоящий полицейский характер его борьбы с центром. Потом они покинули канцлера. Один из вождей партии, проф. Вирхов, окрестил эту борьбу культуркампфом, что было остроумно, но характеризовало лишь позицию самих прогрессистов, а не Бисмарка. Консерваторы не были на стороне правительства. Они находили, что дело идет не о католической церкви, а о церкви вообще. Умаления же церкви они, ученики Галлера и Шталя, допустить не желали.

Бисмарк вел борьбу страстно. Ему помогал энергичный и даровитый прусский министр культов Фальк. Законы проводились одновременно в рейхстаге и в прусской палате. Но католики не сдавались. Пассивное сопротивление, блестящия выступления в парламенте, где у них был великолепный лидер в лице Виндгорста, даже покушение на Бисмарка (Кульман),—таковы были различные средства католиков. Папа присылал из Рима благословения борцам и проклятия Бисмарку. В конце концов Бисмарк былъпобежден. Из целого ряда законов, центральное место среди кот. занимали майские законы 1873 г., осталось после примирения с католиками очень немного: гражданский брак, запрещение доступа в империю иезуитам (впоследствии тоже было отменено), запрещение под угрозою тюрьмы включения в церковную проповедь политических мотивов, способных вызвать нарушение общ. спокойствия (т. наз. Kanzelparagraph), обязательство заявлять администрации имена кандидатов на священнические должности (Anzeigepflicht), государств. надзор за школами, участие общин в управлети церковными имуществами и отмена статей конституции, обеспечивающих свободу совести. Чем объясняется поражение Бисмаркае Несомненно, главы, образом, тем, что для прусско - германского правительства культуркампф был, прежде всего, борьбою за престиж своеобразно понимаемой государственности. Католическая церковь, та самая, которая палками вколачивала в .непокорные головы вздорный догмат непогрешимости, благодаря неуклюжему наскоку правительства, оделась ореолом поборницы свободы совести. И чтобы одолеть ее, правительство отменило гарантии свободы совести в конституции, вообще мешавшия ему, как и всякие гарантии политической свободы. Естественно, что при таких условиях у церкви оказалось множество сторонников среди либералов и демократов. Сделал Бисмарк и другую ошибку. В первоначальной программе центра было два пункта: первым выдвигался партикуляристический лозунг, а вторым лозунг церковной автономии. Бисмарк считал более опасным первый. И он был прав, ибо в тот момент призыв к партикуляризму мог серьезно повредить делу единства; и если бы Бисмарк начал борьбу с центром во имя принципа единства против партикуляризма, а вместо отмены гарантий свободы установил настоящий правовой режим, результат борьбы был бы иной. При разнородности социальной конструкции центра, его составные части не могли бы долго удержаться вместе, раз страна свободна от дамоклова меча полицейской опеки. Различные группы оппозиции, составляющия центр, неизбежно разошлись бы по своим социальным клеткам. Вместо этого Бисмарк стал потрясать полицейским кулаком и урезывать свободы, дорогия всему германскому народу, делая этим сопротивление центра все более и более популярным, заставляя разнородные элементы партии сближаться теснее, сплавляться надолго.

Примирение с центромъбыло одним из тех фактов, которые дали возможность Бисмарку подвергнуть пересмотру основы своей политики. Перелом в ней в 1877—78 гг. должен был наступить под влиянием целого ряда причин. Прежде всего, достигшее геркулесовых столпов грюндерство, неизбежный результат наплыва французского золота,—кончилось краг хом. Несколько более или менее крупных банков лопнуло, много промышленных предприятий обанкротилось, наступила заминка в торговле; сельское хозяйство тоже оказалось в удрученном состоянии. Миллиарды схлынули, и в экономической деятельности наступила депрессия. Это отозвалось на других сторонах жизни. Прежде всего на финансах. Первые годы империи сводить концы с концами в государственном хозяйстве мог бы последний чиновник финансового ведомства, ибо при полных до краев сундуках казначейства, чтобы хорошо приготовить бюджет, не требуется ничего, кроме знания четырех действий арифметики. После кризиса уже было не то. Доходы отдельных государств испытали заметное понижение. Взносы их перестали поступать с прежней легкостью в имперскую казну. Бисмарк хотел путем железнодорожной реформы несколько облегчить положение имперской казны. Но это ему не удалось. Нужно было думать о реформе более серьезной з глубокой. Нужно было переходить на принципиально иной путь налоговой и таможенной политики, чем тот, на котором он стоял до этих пор. На это толкали и другия причины, парламентские.

Эволюция внутренних отношений Пруссии была такова, что Бисмарку почти невозможно было держаться прежней тактики. В борьбе с католиками он опирался на либералов. Консерваторы относились к этой борьбе со все более возраставшим неудовольствием. Продолжать в том же духе дальше значило окончательно порвать с консерваторами и окончательно сблизиться с либералами, т. е. капитулировать перед их требованиями. А требования либералов были для Бисмарка неприемлемы. Когда летом канцлер вел переговоры с вождем национал-либералов

Беннигееном, с целью привлечь его и его друзей в прусский кабинет, Беннигсен поставил два условия: по-следовательно-фритредерская политика и парламентаризм. На этот путь Бисмарк вступить не мог. Нужно было решиться стать на другой, на котором либералы не должны были сопровождать его. Примирение с католиками должно было знаменовать охлаждение к национал-либералам. Переход к протекционизму—разрыв с ними и сближение с консерваторами. Центр и консерваторы могли составить большинство, независимое от либералов. После еще одной неудачной попытки столковаться с национал-либералами (март 1878) Бисмарк решился. Кабинет был преобразован путем привлечения в него консерваторов. С либералами было покончено. Началась новая линия в политике Бисмарка, линия все возрастающого устремления вправо. В министерстве фтот поворот был ознаменован уходом Дельбрюка, главы фритредеров, и Фалька, души куль-туркампфа.

Последнее десятилетие правления Бисмарка отмечено двумя тенденциями: покровительством немецкой промышленности и немецкому сельскому хозяйству и борьбою с революционным рабочим движением. Первая из этих тенденций осуществлялась путем высоких тарифов и первых попыток вступления на путь колонизации. Вторая—сначала при помощи исключительных законов против социалистов, а когда эти законы оказались так же неудачны, как и законы культуркампфа,—при помощи социального законодательства. На этом пункте стояло дело, когда в 1888 г. умер император Вильгельм и его заменил его сын Фридрих III, сам смертельно больной, процарствовавший всего 99 дней. Бисмарк правил, совершенно не считаясь с волей гуманного и прогрессивно настроенного монарха, и проводил его в могилу с навязанными ему несколькими мелкими реакционными законами. Зато при преемнике Фридриха Вильгельме II Бисмарк продержался недолго. Тяготясь властной опекой и опасаясь возрастающого реакционного настроения канцлера, Вильгельм дал ему отставку и фактически сделался сам „собственным канцлеромъ“ (1890).

XIX. Правление Вильгельма II. Из четырех преемников Бисмарка: Ка-приви (1890—1894), Гогенлое (1894— 1900), Бюлова (1900—1909) и Бетмана-Гольвега, ни один не пользовался его авторитетом, ни один не имел той самостоятельности, которая была уделом Бисмарка. Насколько старый Вильгельм стушевывался перед своим канцлером, настолько его внук заслоняет собою своих. И самая частая их смена служит доказательством того, что единство политической линии воплощается в самом императоре. Колебания тут могли быть довольно большия между политическим и экономическим либерализмом эры Каприви, безсмысленно реакционными покушениями времен Гогенлое, ловким лавированием среди противоположных принципов Бюлова и растерянной услужливостью Бетмана. Но главного,—того, что особенно ценит император, все это не касалось.

Основные линии немецкой политики, как понимает ее Вильгельм II, заключаются в том, чтобы создать для Г. внешния и внутренния предпосылки международного могущества. Это может быть достигнуто, по мнению Вильгельма, усилением сухопутной армии, усилением флота, развитием немецкого хозяйства, особенно при помощи расширения внешних рынков, и установлением консервативного образа мыслей немецких граждан. При всей импульсивности императора, он никогда не выходит из пределов этого политического четыреугольника. Он предоставляет канцлерам находить такие политические комбинации, которые в каждый данный момент устраняют с пути к осуществлению этой политики внутренния (парламентские) и внешния (международные) препятствия. Социальная политика, с одной стороны, репрессии против рабочих (Umsturz-vorlage, Zuchthausvorlage), с другой, строгость к полякам и мягкость к эльзасцам, протекционизм и лихорадочная погоня за колониями, покровительство юнкерам и крупным фабрикантам, поощрение талантов въискус-стве и литературе, перемежающееся с мерами обскурантизма (школьный закон Цедлица, lex Heinze), довершение конституционного строительства (Гражданское уложение 1896 г., Торговое уложение 1897 г., закон о союзах и собраниях) и величайшее напряжение милитаризма и маринизма—все это входит в виде элементов в политику Вильгельма и как-то уживается рядом в его не страшащейся противоречий голове.

И поскольку это в средствах правительственной политики, его программа выполняется без больших отступлений. Но немецкое общество в его огромном большинстве не идет навстречу желаниям Вильгельма. Оно не становится консервативным. Наоборот, по мере ослабления ярко-революционных настроений (ревизионизм), демократическая струя делает все большия и большия завоевания. Это выражается в борьбе за лучшее избирательное право, увенчавшейся успехом во всех крупных государствах союза, кроме Пруссии, и в постепенном подчинении немецких парламентов, не исключая и рейхстага, неписанной практике парламентаризма.

Могучая,богатая, делающая быстрые шаги в сторону решительной демократизации страна—вот то впечатление, какое производит в настоящее время Германия.

Литература. 1. Общия сочинения (не устаревшия). Е. W. Nitzsch, „Gesch. d. deutsch. Yolkes“ (3 т., 2 изд. 1892); Lamprecht, „Deutsche Gesch.“ (12 т. и 2 доп., ряд изд. 1904—1910; часть пе-рев. на р. яз.); Неук,D. Gesch.“ (3 т., 1905—19С 6); Lindner, „Gesch. d. deutsch. Volks“ (1894, 2 т.); Waitz, „Deutsche Verfassungsgesch.“ (8 t., 1844—1878); Brunner, „Deutsche Rechtsgesch.“ (2 t„ 1892—1906);Schroder, „D. Rechtsgesch.“ (5 изд. 1907); Inama-Sternegg, „Deutsche Wirtschaftsgesch.“ (3 t. 1879—1901); Bryce, „The Holy Roman Empire“ (1864, есть hob. изд.; pyc. nep.).

2. Средние века. Dahn, „Urgesch. d. roman, und germ. Volker“ (колл. Онке-на, 4 т., 1881—90); его же. „Die Konige d.Germanen“(9T.,1861-1902);iDiw/maеm, „D. Gesch. bis auf Karl d. Gr.“ (2 t.

) Статья напитана до мировой вс ния эпохи мировой войны“ (47-и

1880—81); Himmler, „Gesch. d. ostfrank. Reichs“ (3 т. 1887—88,2 изд.); Giesebrecht, „Gesch. d. deutsch. Kaiserzeit“ (5 t. 1855—80); Gerdes, „Gesch. d. salischen Kaiser“ (1898); Raumer, „Gesch. d. Hohenstaufen“ (6 t., 4 изд. 1872—73); 0. Lorenz, „Deutsche Gesch. im XIII und XIV Jahrh.“ (2 t., 1864—67); Lindner, „Gesch. d. Deutsch. Reichs vom Ende d. XIY Jahrh. bis zur Reformation“ (1875);Michael, „Gesch. d. deut. Volks seit d. XIII J. bis zum Ausgang d. Mittelal-ters“ (4 T., 1906).

3. Возрождение и Реформация. Janssen, „Gesch. d. deutschen Volks seit d. Ausgang d. Mittelalters“ (8 t., 1896—1904, ряд изд.; клерик.); Hagen, „Deutsch-landslitterar. und religiose Verhaltnisse im Reformationszeitalter“ (3 t., 1841— 44); Geiger, „Renaissance und Humanis-mus in Italien und Deutschland“ (2 изд. 1899; колл. Онкена, pyc. nep.); Ranke, „D. Gesch. im Zeitalter d. Reformation“ (6 t., 1880—82); Egelhaaf,D. Gesch. im Z. d. Reform.“ (1885); Bezold, „Gesch. d. deutsch. Reform.“ (1890; колл. Онкена, pyc. nep.). Начиная с этого времени общия сочинения; Н. И. Кареева, „История Европы в новое время“ (6 т.); Cambridge Modern istory (12 т. с указателем и атласом).

4. XVII и ХВШвв. Ritter, „D. Gesch. im Zeit. d. Gegenreform. u. d. 30-jahri-gen Krieges“ (3 t., 1909); Erdmanns-dorffer,D. Gesch. v. Westfal. Frieden bis z. Regierungszeit Friedr. d. Grossen“ (2 t., 1892—93); Eoser, „Konig Friedrich d. Gr.“ (3 t., 1904—05); Eugler, „Gesch. Fried, d. Gr.“ (6 изд., 1906); Oncken, „Zeitalt. Fried, d. Grossen“ (колл. Онк., 2 т., 1881—83); Hausser, „D. Gesch. v. Tode Fried, d. Gr. bis zur Griindung d. Deutsch. Bundes“ (3 изд., 4 т., 1869); Biedermann, „Deutschland im XVIII Jahrh.“ (2 т. в 4 частях, 1854—80).

5. XIX e. Treitsclike, „D. Gesch. im XIX Jahrh. “(8 изд., 1909,5 т.); Ilse, „Gesch. d. deutsch. Bundesversammlung“ (3 t., 1860—62); Friedjung, „Der Kampf um d. Vorherrschaft in Deutschl.“ (2 t., 1901 — 1У02); Sybel, „Begriindung d. deutsch. Reichs d. Kaiser Wilhelm“ (7 t., 1908). Литературу о Бисмарке см. Бисмарк (V, 622/3); Egelhaaf, „Gesch. d. neuesten Zeit vom Frankf. Frieden bis zur Gegenxvart“ (2 изд. 1909 сйны. Далыиейшую историю см. „Г е р м атом).

ежегодн. прибавлениями); Eaufmann, „Polit. Gesch. Deutschl. im XIX Jahrh.“ (1900); Ziegler, „Die geistigen und so-zialenStromungen d.XIX J.“ (3 изд. 1910); Denis, „Pondation de l’unite allemande“ (1909); Lichtenberger, „L’allemagne mo-derne“ (1909); A. E. Дживелегов, „Ист. совр. Германии“ (2 т., 1907—1909); Вие-dermann, „Gesch. Deutschlands, 1815— 1871“ (2 т. в 4 ч., 1891);Blum, „Deutsche Revolution“ (1898); А. Bernstein, „Revolutions- und Reactionsgesch.“ (1882); Блос, „История револ. 1848 г.“ (1905).

6. Эконом. и социальн. история от-дгъльн. периодов. М. М. Ковалевский, „Экон. рост Европы“; Lamprecht, „D. Wirtschaftsleben im Mittelalter“ (4 т., 1886); отдел эконом. истории Г. в „Kultur d. Gegenwart“ (Kotschke и Sieve-king); Daenetl, „Die Bliitezeit d. deut. Hansa“ (2 t., 1906); Maurer, „Gesch. d. Stadteverfass. in Deutschl.“ (5 t., 1869— 71); K. Hegel, „Entst. d. deut. Stadte-wesens“ (1899); Below, „Das altere deutsche Stadtewesen“ (1898); Бебель, „Ерестьянск. войны в Г.“ (1906); В. Циммерман, „Крестьянские войны в Т.“;Е. Meyer, „Reform der Verwaltungs-organisation unter Stein und Harden-berg“ (1881); Кнапп, „Освобождение крестьян в старых провинциях Пруссии“ (1899); Worms, „Histoire de Zollverein Allemand“; A. Zimmermann, „Gesch. d. preuss.-deutsch. Handelspo-litik“ (1892); W. Sombart, „Die deutsche Volkswirtschaft im XIX Jahrh.“ (1903); G. Adler, „Gesch. d. ersten sozial-politisch. Arbeiter-Bewegung in Deutschland“ (1885); Меринг, „История нем. социалдемократии“ (4 т., 1906—907).

А. Дживелегов.

Индустриализация Германии во второй половине XIX в.—А. Общия замечания. Германский таможенный союз и торговая политика Германской империи. Хотя в половине XIX в Германия была еще, главным образом, земледельческой страной, но в ней уже имелись заслуживающие внимания промышленные центры. Без австрийских провинций в стране насчитывалось к 1850 г. около 34 миллионов жителей, из которых около 30 миллионов принадлежали германским государствам, примкнувшим к германскому таможенному союзу.