> Энциклопедический словарь Гранат, страница 170 > Григорович

Григорович

Григорович, Дмитрий Васильевич, знам. русский писатель, родился 19 марта 1822 г. в Симбирске. Раннее детство протекло в каширском уезде Тульской губернии, в небольшом имении отца, отставного гусара, умершого вскоре после рождения ребенка. Воспитанием его занималась частью мать — француженка - эмигрантка, частью бабушка — семидесятилетняя старуха-француженка, насквозь пропитанная идеями XVIII века, горячая поклонница Вольтера, что не мешало быть ей черствой, безсердечной женщиной. До восьми лет Г. не видал русской книжки и научился русскому языку только благодаря особой любви к барчуку старого отцовского камердинера Николая, который часами караулил, когда пустят мальчика гулять, „брал его на руки, водил по полям и рощам, рассказывал разные приключения и сказки“ (Дитерат. воспоминания). Десятилетнего Г., плохо читавшего по-русски да еще с иностранным акцентом, отвезли учиться в Москву и определили в один из частных иностранных пансионов (Монигетти), где за три года пребывания его умственные способности, по собственному признанию Г., „не подвинулись ни на один градусъ“, и откуда вышел он с тем же плохим знанием русской речи. В 1835 г. Г. был переведен в Петербург и, пробыв около 2 лет в русском пансионе, подготовился к экзамену в Инженерное училище, но нашел здесь неблагоприятную обстановку: казенная муштра и ненавистные математические науки при начинавшем весьма определенно проявляться интересе к искусству заставляли желать скорее „вырваться на волю“. Один трагикомический случай, описанный 1. в „Воспоминанияхъ“, помог ему расстаться с училищем и поступить в Академию Художеств, откуда, впрочем, он вскоре вышел, охладев к своим занятиям; заразившись страстью к театру, он определился в канцелярию директора Императ. театров. Кто бы мог ожидать, что человек, прошедший такую школу, вскоре выступит с „Деревней11е Но ряд встреч и знакомств (еще в Инженерном училище с Ф. Достоевским, потом с Некрасовым, семьей театрального писателя, Зотова), а главное дух времени, когда вопросы о народе, о трудящемся люде, о ценности человеческой личности независимо от ея социального положения оживленно трактовались в журналах, в кружках, несмотря на стеснения цензуры и бдительные очи III Отделения, возбуждающе действовали на Г. Начав с переводов французской драмы Сулье, анекдотов и небольших заметок для „Энциклопедического Словаря“ Плюшара, компилятивной брошюрки о „Польке в Петербурге“ для Некрасова, он стал печатать и некоторые оригинальные рассказы („Театральная карета“, „Собачка“, „Штука полотна“), но чувствовал, что надо делать „нето“ Гоголевская школа, учившая трезвому реализму и гуманному взгляду на жизнь, воспитывала серьезное отношение к литературе: „писать наобум, дать волю своей фантазии, сказать себе: „и так сойдетъ“, казалось мне—вспоминал Г. об этом времени—равносильным безчестному поступку“. Даже серьезная работа Г. над рассказом „Петербургский шарманщикъ“ (1845), напечатанным в сборнике Некрасова „Физиология Петербурга“, когда он для собирания материала „около 2 недель бродил по целым дням в трех Подьяческих улицах, где преимущественно селились тогда шарманщики, вступал с ними в разговор, заходил в невозможные трущобы, записывал до мелочи все, что видел и о чем слышалъ“, даже эта напряженная и глубоко серьезная работа не удовлетворяла Г.; „внутренний голос подсказывал мне (писал Г.), что я могу что-то сделать более важное“ Кружок Бекетовых, где Г. впервые услышал „живое слово“, „негодующий, благородный порыв

Д. В. Григорович (1822—1899).

С портрета, писанного И. Н. Крамским (1837—1887).

(Городская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К»“.

против несправедливости“, где „отзывались всякому честному стремлению“, разбудил его: общественные интересы захватили его, и он понял, что воплотить жгучие запросы современников в художественном произведении молено, только расширив круг наблюдений над жизнью. Он уехал в деревню, стал внимательно присматриваться к народной жизни и, случайно услышав от матери печальную историю привезенной в имение больной молодой бабы, забитой на смерть пьяницей муясем, за которого была выдана против воли, схватился за тему, четыре месяца трудился над повестью и в конце 1846 г. отвез ее в Петербург. „Деревня“ Г. (Отеч. Записки) была первым произведением, с которым ворвался в нашу литературу запах деревни, где раздалась жестокая правда об ужасах русской жизни. Белинский признал повесть „одним из лучших беллетристических произведений за 1846 годъ“. По словам Достоевского, „повесть делала фуроръ“. Вышедшая в 1847 году новая повесть Г.—„Антон-Горемыка“— произвела еще большее впечатление, осветив русскую деревню более зловещим и мрачным светом. Рассказ о честном мужике, мирском ходатае, доведенном самоуправным управляющим до разорения, после разного рода мытарств невинно сосланном на каторгу, заставил рыдать, по свидетельству Достоевского, самых закоренелых помещиков. Молодое поколение сравнивало повесть с „Хижиной дяди Тома“ и видело в ней резкий протест против самого страшного устоя николаевского царствования—крепостного права. Белинский писал в „Современнике“: „это— повесть трогательная, по прочтении которой в голову невольно теснятся мысли грустные и важныя“, и в письмах к другу Боткину определенно выраясал эти мысли, говоря, что „повесть измучила его, что ни одна русская повесть не производила на него такого страшного, гнетущого, мучительного, удушающого впечатления“: „читая ее, мне казалось (писал знаменитый критик), что я в ко-

шошне, где благонамеренный помещик порет и истязует целую вотчину—законное наследие благородных, предковъ“. Для Салтыкова повести Г. были „первым благотворным весенним дождем, первыми хорошими человеческими слезами“, а 16-летний Лев Толстой, прочитав „Антона-Го-ремыку“, с радостью и умилением отарыл, что „русского муясика можно и должно описывать не глумясь и не для оживления пейзажа, а молено и должно писать во весь рост, не только с любовью, но с уважением и далее трепетомъ“. Этими двумя повестями Г. вписал свое имя навсегда в русскую литературу. Оне положили начало мужицкой беллетристике, ввели сермялсного героя в салоны нашей словесности, где ранее фигурировали великосветские типы да чиновники, и внедрили в общественное сознание мысль о том, что существует муяеик-человек. Мрачный тон повестей, сгущение красок в изображении деревенской лшзни нравились современникам, так как отвечали их настроениям; грубые штрихи, резкие мазки не замечались; нагромоясдение страшного не казалось нарушением худоягественной правды и, может быть, в свое время оно сыграло большую освободительную роль, чем тонкие поэтические картины народной жизни в „Записках охотника“. В этом смысле Михайловский признавал, что „Деревня“ и „Антон - Горемыка“ „затмеваютъ“ очерки Тургенева.

Следующие рассказы и романы Г. из народной жизни („Бобыль“ 1847, „Мать и дочь“ 1851, „Рыбаки“ 1853, „Прохожий“ 1854, „Переселенцы“ 1855— 56 и др.) продолясали встречать успех среди читателей и критики и утвердили за Г. почетное звание писатоля-знатока русской деревни, тонкого лси-вописца русской природы. С особенной любовью и интересом Г. останавливался на изображении бытовых особенностей русской лсизни, нравов, обрядов, сохранившихся в деревне, праздников, сельских игр и тому подобное., приводил народные речеиия, пословицы. Но если эта писательская манера говорила о большом знании народной жизни и о симпатии автора к простому люду, то, не соединяясь с глубиной психологического анализа, с умением вскрывать сущность общественных отношений, она проигрывала в художественном смысле, так как автор, рисуя по преимуществу внешния стороны жизни, нередко разбрасывался в мелочах, деталях, загромождал общую картину лишними подробностями, упускал из виду типичное, характерное. Эта особенность письма Г. сильно вредила ему в глазах позднейших читателей и особенно резко сказалась в тех повестях, где Г. изображал не деревню, а город, жизнь уездного захолустья, выводил столичные типы, помещиков. Отсутствие психологического анализа и изображение жизни преимущественно с внешней стороны ярко вскрывается в таких произведениях Г., как „Похождения Накатова“ (1849), „Проселочные дороги“ (1852 — 53), „Столичные родственники“ (1856) и др. Если очерки простонародной жизни нравились читателям, то повести из рородской жизни, хоть и с намерением сатирически изобразить ее, не вызывали симпатий и встречались критикой несочувственно. „Дочитать до конца „Проселочные дороги“—замечает один из критиков — дело большого труда, и редко кто на это отваживается“. В 60-х гг., когда демократическая интеллигенция ставила определенные задачи литературе, как могучей общественной силе, а почвенники-славянофилы имели свое особое художественное credo, Г., неспособный наблюдать новия общественные отношения в ярко типичных отражениях,исчерпавъвесь свой материал, оставшись с ограниченным общественным миросозерцанием человека 40-х гг., превращается в литературную ненужность, „отживающую силу“, по выражению А. Григорьева. Роман его „Два генерала“ (1864) в одном журнале был прямо назван „пустой, скучной и незначащей вещью“ Хозяйственные заботы по управлению имением отнимали время, не давали возможности исключительно заниматься литературой, и Г. решил приложить свои силы на другом поприще: он принял предложение занять место секретаря в обществе поощрения художеств. Здесь он организовывал художеств. выставки, устроил музей, много заботился о рисовальной школе. Издав в 1865 году книгу „Прогулка по Эрмитажу“, Г. в течение 20 лет почти ничего не печатал, если не считать отдельного издания путевых очерков по Средиземному морю, печатавшихся ранее в „Морском сборнике“ 1859— 62 гг., „Современнике“ 1860 и „Времени“ 1861, 1863 гг. и вышедших в 1873 г. под названием „Корабль Ретвизанъ“. Лишь в 1883 году уже маститым писателем Г. напомнил с себе „Гуттаперчевым мальчикомъ“ да в 1885 г. напечатал рассказ „Акробаты благотворительности“, но чего-либо нового читатели не нашли в них: то же жаление и сочувствие к ничтожным мира сего, та же насмешка над петербургский чиновниками. И в манере письма и в обрисовке героев Г. сохранил все прежние особенности своего литературного дарования. Человек 40-х гг., он дорог был современникам тем, что ударил по их сердцам, затронув самия чувствительные струны граждански настроенного поколения, развернув потрясающия картины народной жизни, забитой в колодки крепостничества и бесправия; для потомков он стал ярким изобразителем сермяжного героя, основоположником мужицкой беллетристики. И это значение Григоровича никогда не изгладится из летописей нашей литературы. Григорович умер 22 декабря 1899 года. Библиографию см. XI, 633/34.

II. Бродский.