> Энциклопедический словарь Гранат, страница 166 > Гумпловичу можно возразить

Гумпловичу можно возразить

Гумпловичу можно возразить, что в современном государстве идет, по преимуществу, классовая борьба трудящихся масс с собственниками земли и капитала; эту борьбу ни в коем случае нельзя считать расовой. Независимо от национального состава данного Г. в нем происходит такая борьба. Она накладывает свою печать на весь строй экономической и политической жизни. Гумплович, однако, не считает это обстоятельство опровергающим его теорию. Он думает, что классовая борьбавозникает на почве борьбы рас, так как победители образуют в созданном ими Г. аристократью землевладения и капитала, а покоренное население страны—низшие классы сельских и городских тружеников.

Из других ученых, баденский статистик Аммон 1), например, идет в этом отношении еще дальше Гум-пловича и доказывает, что расовия различия отдельных общественных классов проявляются в самом строении черепа: представители высших классов обладают черепом, продольный диаметр которого длиннее, чем поперечный; это—длинноголовые, или долихоцефалы, а низшие классы относятся к категории брахицефалов, или круглоголовых. Так, английские аристократы—долихоцефалы, а низшие классы Англии—брахицефалы; немецкая нация—долихоцефалы, а менее развитые славяне—брахицефалы. Долихоцефалы, по мнению Аммона, имеют право на руководящую роль в государственной жизни, но брахицефалы, к великому его сожалению, хотя и отличаются меньшим воображением, склонны к большему упорству.

Современные антропологи считают, что мнение Гумпловича и тем более теория Аммона не имеют научного основания. Можно ли говорить в настоящее время о чистых расахъе Несомненно неть. Те три ветви, о которых упоминается в Библии, потомки Сима, Хама и Иафета, перемешались между собой, так что с большой долей вероятности молено утверждать, что, например, в населении Апеннинского полуострова имеется значительная примесь племени Хама, Один известный антрополог Серджи доказывает, что у итальянцев наблюдается много черт черной расы. А если так, если нельзя говорить о чистых расах, то вполне ясно, что это понятие нельзя класть в основу изучения природы государства.

Буквальное определение Г., даваемое Гумпловичем, таково: „Г,—естественно развившаяся организация господства, с помощью или при посред-

!) Ammon, „Die gesellseh aftsordnung und ihre naturlichen Grundlagen“ (1900).

стве поддержания господствующими известного правового порядка, очевидно отвечающого цели сохранения этого господства“. Но в этом определении не особенно ясно понятие „естественного развития“. Что такое это естественное развитиее Что было естественного в том, что Наполеон был разбит при Ватерлоое Что было бы, если бы часть армии Наполеона не попала в оврагъе Гумплович указывает, что Г. позволяет господствующим организовать правовой порядок, отвечающий их целям. Такие же положения высказывал и софист Тразимах, полагавший, что Г. есть организация господства, а право— средство поддержания этого господства, Между Гумпловичем и Трази-махом замечается, таким образом, большое сходство.

Если теперь мы перейдем от австрийского публициста к автору известного французского трактата об общем государственном и конституционном праве, к бордосскому профессору Дюги, то увидим, что сходные положения высказываются и им. Свой взгляд на Г. Дюги излагает в книге „Государство“ (1900 г.) и в первой главе „Конституционного права“ (1907 год). Кроме того, Дюги популяризовал его в своих лекциях в Школе общественных наук в Париже в присутствии ученых, литераторов и политиков.

Что же он нам говорит о природе Г.е „Мы доказали, пишет в предисловии к русскому изданию своей книги Дюги, что в действительности Г.—не что иное, как результат дифференциации слабых и сильныхъ“. Определение, которое бордосский профессор дает, поэтому, Г. гласит: „Для нас Г. — это человек или группа людей, которые в своей совокупности материально сильнее другихъ“. В самом тексте книги на стр. 25 Дюги говорит: „Г.—это всякое человеческое общество, в котором существует политическая дифференциация между правящими и управляемыми, одним словом, политическая власть. Лица, дающия приказы, продолжает он, являются управителями; лица, которым они приказывают, являются управляемыми. Таким образом, и для Дюги Г.—союз правящих и подвластных. Его тонка зрения тем отличается от точки зрения Гумпловича, что он считает право нф продуктом Г., а явлением, развившимся из факта человеческой солидарности и проводимым в жизнь политической властью, которая настолько правомерна, насколько признает обязательным для себя фто независимо от нея возникшее право. В предисловии к русскому изданию Дюги формулирует свою точку зрения, говоря: „Мысль основная, руководящая нами при всех наших исследованиях по публичному праву, та, что всякий, кто обладает политической властью, будет ли то отдельный человек, класс или численное большинство жителей страны, владеет ей фактически, а не по праву; действия, которые он производит, приказы, которые он отдает, законны и обязательны для подвластных только в том случае, если они соответствуют верховной норме права, равно обязательной для правящих и управляемых. Каково основание самой этой нормы правае Мы ищем его в общественной солидарности. Для нас норма права, обязательная для всех и в частности для правителей, заключается в том, чтобы отдавать силу, которой они располагают, на пользу упрочения обществ. солидарности; это значит: не только не делать ничего, что противоречит этой солидарности, но еще делать все возможное для ея увеличения и развития“. При таком отношении Г. к норме права Дюги считает нужным признать его силой, отданной на слулиение праву.

Как ни отлична от только что изложенных мною учений социалистическая доктрина о Г., как о политическом владычестве господствующого экономического класса, но и эта доктрина, очевидно, сходится с предыдущими в том, что приурочивает Г. к понятью союза правящих и подвластных. Она даже в большей степени, чем точка зрения Дюги, приближается к той, какую Платон приписывает софисту Тразимаху, таккак признает закон или положительное право приказом экономически господствующого и потому правящого класса. Для социалистов закон— приказ более сильного менее сильному, положение, которое можно встретить и в сочинении далеко не сочувствующого социализму английского судьи Стивена. Если мы зададимся вопросом, в какой мере нова эта доктрина, то упоминание о ней в трактате Платона способно породить сомнение в том, чтобы в ней мы имели дело с последним продуктом политического мышления.

И у сторонников неограниченного образа правления, каким, например, является Гоббс {см.), мы в сущности находим то же учение. Г., возникающее путем добровольного отказа входящих в состав его лиц от всякой свободы самоопределения и перенесением всех своих прав на одного человека, на властителя—монарха, от которого, по учению Гоббса, одного зависит определять отныне, что—право и что—не право, очевидно, является не чем иным, как организацией властвования. Если прибавить, что современник Гоббса Гаррингтон (сж.)въсво-ей „Океане“ ставил в связь форму политического властвования с порядком распределения собственности вообще и в частности важнейшого в то время орудия производства—земли, то нам не мудрено будет прийти к заключению, что то обоснование, какое в наши дни учение о Г., как о союзе правящих и подвластных, находит в доктрине экономического материализма, далеко не было чуждо ему и в половине XVII столетия, когда впервые появился трактат Гаррингтона.

Не одни радикалы или социалисты продолжают видеть в Г. организацию властвования экономически господствующого класса. И современные консерваторы не раз высказываются в том же смысле. Их сетования на то, что социалисты одни не признают в государстве ничего, кроме организации властвования, потому уже не обоснованы, что точно такое же учение высказывают и люди весьма умеренного образа мыслей, например,

ИО16

Зейдель,—автор известного трактата о государственном праве Баварии, и Борнгак, которому принадлежит не менее известное сочинение по прусскому государственному праву и другое по общей теории государства. Зейдель на стр. 13-ой своего „Общого государственного права“ говорит: у Г. не существует отличной от властителя личности. Тот, кто по собственному, а не производному праву, осуществляет государственную власть, и есть само Г. Следовательно, для Зей-деля германское Г. это—германский император, австрийская монархия для него таким же образом тождественна с австрийским императором. Воззрение на Г., как на организацию властвования, принимает у Зейделя форму отождествления Г. с личностью властителя. Всего далее, в этом же направлении пошел в 20-х годах прошлого столетия немецкий публицист Людвиг Галлер (,сли.) в своем сочинении „Возрождение государственных наукъ“ (Restauration der Staatswissenschaften). Немцы полагали, что государственные науки в первой части XIX века пришли в упадок благодаря французскому влиянию, революции и наполеоновскому режиму, явившемуся во многих отношениях ея продолжением. Согласно с этим, когда наступила реакция, они стали утверждать, что политическая реставрация принесла с собой и возрождение государственных наук. И немцы во главе с Л. Галлером признали то положение, что государь даже во времени предшествует Г.; сам народ есть, как выражается Галлер, создание государя. В наши дни вышеупомянутый нами Зейдель не менее резко отождествляет Г. с властвованием.

„Г. не имеет своей воли, говорит он, а над Г. царит воля властителя; подчинение ей дает и земле, и людям природу Г.“. „Территорию и людей, ее населяющих, называют Г. тогда, когда они находятся под чьим-либо властвованием, подобно тому, как вещь признается собственностью, когда у нея есть господинъ“. Эта теория в сущности не отличается от взглядов Тразимаха. Зейдель признаетсвое определение Г. единственно научным и очень враждует с теми писателями, которые держатся иных точек зрения. „Не научно рассуждают те, пишет он, которые думают, что у Г. есть своя воля, помимо воли властителя. Г. и властитель—это одно и то же“. Далее идти в этом направлении некуда. Что касается до Борнгака, то, признавая, что природу Г. составляет властвование, он в отличие от Зейделя считает, что оно осуществляется не кем иным, как самим Г. Оно для него поэтому не объект, а субъект 1).

Итак, несмотря на черезвычайное различие политических точек зрения отдельных мыслителей у разных народов и в разное время, определение государства, как союза властвующих и подвластных, как организации властвования, продолжает держаться на расстоянии многих столетий, начиная с IV века до Рождества Христова и вплоть до наших дней.

Переходим теперь к другим определениям Г.: все они сходятся в том, что не считают возможным сводить Г. к одной организации политической власти. При его определении они принимают в равной мере во внимание и властвующих, и подвластных; причем одни объявляют, что „Г. есть социальный организмъ“, или не просто организм, а „супер-организмъ“; другие видят в Г. „озу-ществление нравственного закона“, третьи—определяют его как „фориу общежительного союза“, и, наконед, четвертые видят в Г. юридичесюе отношение.

К этим главнейшим группам сводится классификация различньх определений Г., даваемая, в частности. Иеллинеком в трактате „Обцее учение о Г.“ Иеллинек, повидимоту, не прочь думать, что к одному из только что указанных четырех ио-ниманий природы Г. могут быть сведены все разнообразные определеиия.

и) Bornhak, „Allgemeine Staatsleh-e“. 2 изд. Берлин, 1909 г., стр. 9. „Der Stiat ist Herrschaft Der Staat — Subject ier Herrschaft“.

какие только давались Г. на всем протяжении истории. Кроме того, Иел-линек думает, что каждое из этих пониманий природы Г. имеет свой raison d’etre, свое достаточное основание. Следовательно, для него Г. может быть одновременно и социальным организмом, и осуществлением нравственного закона, и формой общежительного союза и так далее

Критикуя этот взгляд, я, вслед за французским писателем Дюги, думаю, что Г. прежде всего есть факт, реальность. „Мы не можем понять, справедливо пишет Дюги, чтобы один и тот же предмет имел различную природу в зависимости от той или иной точки зрения, с которой мы стали бы его рассматривать. Г. есть социальный факт, всегда остающийся тождественным с самим собой. Всякая юридическая теория, не вполне отвечающая этому признанию его фактом, уже по тому самому не имеет научного значения“. Что такая точка зрения не присуща исключительно французским критикам господствующей доктрины, но что она разделяется и некоторыми немецкими государствоведами, доказательством этому может служить то обстоятельство, что в книге Бирлин-га (Bierling) „Юридические принципы“ (Juristische Principienlehre) мы встречаем следующия слова: „Возможны, говорит Бирлинг, многие несовершенные и неверные ответы на вопрос, что такое Г. Но правильно решаешь его, только став на ту точку зрения, что Г. — реальность. Г., прежде всего, общежительный союз и при том постоянный, а не временный“.

Такое определение государства дал еще в древности Цицерон. Он говорит о Г., что это „coetus hominum“, т. е. союз людей, союз постоянный, имеющий тот существенный признак, что в нем люди объединены единством власти и единством права. Это значит, что люди, входящие в состав такого союза, признают над собой общую власть и регулируют свои отношения на основании общого права. Последнее, впрочем, не всегда является существенным и необходимым признаком Г. Российская Империя не перестает быть единым Г. от того, что в Царстве Польском действует Кодекс Наполеона, а в Остзейском крае свое местное право. Единство русского Г. не рушится и от того, что инородцы и крестьяне призваны руководствоваться в своих взаимоотношениях своим племенным или местным обычным правом. Осетин судится по своему обычному праву, житель Дагестана по своему и так далее Но из этого не следует, что Осетия или Дагестан не входит в состав России. Точно также не мешало существованию прусского Г. то обстоятельство, что прирейнские провинции с 1806 г. стали придерживаться Кодекса Наполеона. То же самое нужно сказать и о франции Старого Порядка. В ней каждая провинция имела свой „кодекс кутюмовъ“, причем в обычном праве одной провинции преобладали нормы римского права, в обычном же праве других—нормы германского права. И эти различия в „кутю-махъ“ отдельных частей франции не мешали Людовику XIV оставаться монархом единого Г. Значит, элемент единства права может и отсутствовать в определении понятия Г.

Давая свое толкование Г., Цицерон настаивал на том, что если Рим объединил под своей властью и римских граждан, и „союзниковъ“ латинских и италийских, то в этом значительную роль играло сознание принадлежности всех их к единому союзу. Но и этот признак Г. едва ли существенен. Кто решится утверждать, например, что у эльзасцев или поляков живо сознание принадлежности их к Германской или Российской Империие

Итак, от определения, данного Цицероном, остается только одно, а именно, что Г. есть общежительный союз. Впоследствии мы увидим, что, прибавив к этому существенному признаку еще несколько других, мы получим наиболее правильное с нашей точки зрения определение Г.

В новейшее время, по утверждению немецких писателей, в том числе Иеллинека, профессором Гирке много сделано для выяснения „союзного характера“ Г. Иеллинек употребляет выражение „коллективноеединство“; но дело, разумеется, не в названии. По существу же речь идет о Г., как об общежительном союзе. По определению Гирке, Г. является союзом, объединенным прочной организацией и длящейся целью. И то, и другое верно. Но это же говорил еще Цицерон, называя Г. союзом постоянным. Г., пишет Гирке, отличается от индивида своим характером коллективной единицы. Но эта коллективность фактически проявляется в существовании в нем множества индивидов. Это же самое разумел и Цицерон, объявляя, что Г. является не всякое соединение людей, а только то, которое вечно или рассчитано на вечное существование и объединено единством власти.

Некоторые писатели полагают, что при определении Г. надо поставить на первый план его психическую природу. Так делает, например, Гегель, который видит в Г. осуществление нравственного закона: „Der Staat ist die Wirklichkeit der sittlichen Idee“. Но это скорее пожелание, чем определение действительного существа Г. Во всяком случае, такое определение далеко не всегда оправдывается в действительности.

Есть писатели, которые признают в Г. биологическое явление, организм. Органическая теория Г. в своей основе имеет несомненно верную, высказанную еще Огюстом Контом мысль, что Г. не есть искусственное механическое явление, а такое же естественное, немцы сказали бы natur-vviichsig, как всякое живое существо. Эта верная мысль Огюста Конта подверглась таким преувеличениям и искажениям, что совершенно основательным является то довольно критическое отношение к ней, какое мы находим одинаково и в среде социологов и в среде юристов. На одном из конгрессов Международного Социологического Института большинство заседаний было посвящено критике этой теории. В настоящее время органическая доктрина Г., благодаря трудам Летурно,Тарда,Штеиш-меца и других социологов, считается не выдерживающей критики. Хотянужно сказать, что и сейчас имеется еще изрядное число сторонников этого учения.

Органическая теория отожествляет государственное общество или Г. с организмом, она считает организмами не только целия Г., но даже отдельные провинции или губернии.Разбирая органическую теорию, нельзя обойти молчанием целый ряд юристов, критиковавших это учение. Необходимо в частности принять во внимание мнение Зейдлера по этому вопросу. Последний справедливо говорит х): „При развитии того положения, что государственное общество—организм, Спенсер, а за ним Лилиенфельд, Шеффле, Вормс поставлены в необходимость сойти с реальной, естественно-научной точки зрения. Чтобы получить в Г. совершенное подобие живому организму, они вводят в понятие его не только людей, его со ставляющих, но и созданные ими вещественные продукты, „междуклеточную субстанцию“, по выражению Лилиенфельда. С естественно-научной точки зрения кажется странным отождествлять с физиологическим актом кровообращения, происходящим внутри человека, денежное обращение, совершающееся извне между людьми, сближать нервную систему с телеграфами, артерии и вены со средствами сообщения, сердце с биржей, волосы и ногти с крепостными стенами и так далее Так как без включения этих вещественных продуктов человеческой деятельности в число составных частей государственного организма нельзя получить и самого представления о нем, то приходится прийти к заключению, что его на самом деле и нет на лицо“.

Ряд основательных возражений против теории Г. - организма приводит Иеллинек. Органическая, или оргапологическая гипотеза, говорит он, переносит определенные признаки естественных организмов на Г. и народ, полагая, что этим она делает более понятной их природу. Такими признаками являются для нея

Ч Gustav Seidler, „Das Juristische Kri-terium des Staates“, стр. 33—34.

единство в разнообразии, в силу которого Г. и его народ остаются неизменными, несмотря на смену их членов; далее, медленное преобразование Г. и народа на пути исторического развития; затем такого рода взаимодействие членов целого друг на друга и всех вместе на целое, что целое всегда кажется существующим ради отдельных членов, а последние в свою очередь в интересах целаго; наконец, признаком организма считается безсознательный, так называемый естественный рост государственных учреждений, который будто бы нельзя приписать сознательной и разумной воле индивидов, а надо считать результатом действия непреодолимых сил; человеческое усмотрение может внести в учреждения лишь самия незначительные изменения :).

Определив,таким образом, то, что считают существенными признаками государственного организма, Иеллинек приступает затем к проверке правильности подчеркиваемых аналогий. Он справедливо указывает на то-, что, рядом с безсознательным образованием государственных учреждений, мы постоянно имеем дело и с сознательным их установлением.

В подтверждение этого положения молено привести целый ряд исторических фактов. Так, немцы в эпоху Возрождения переходят от своего местного права к рецепиро-ванному ими римскому. Здесь мы имеем дело с сознательным выбором. Немецкое общественное развитие того времени находилось в периоде перехода от натурального, или самодовлеющого, хозяйства к меновому, или денежному. Римское право являлось правом, отвечающим условиям менового хозяйства. Поэтому, вместо того, чтобы вырабатывать новое право на смену праву, более приуроченному к условиям самодовлеющого хозяйства, существовавшего в Германии в средние века, немцы предпочли заимствовать чуя:ое право, соответствовавшее новым условиям их хозяй-

]) Иеллинек, „Общее учение о государстве”. Изд. 1903 г., стр. 97 и сл.

ственной жизни. Свободный выбор здесь, очевидно, был. Свободный выбор имел место и тогда, когда, например, грузинские цари включали нормы римского права в свои постановления и обнародовали под именем „Законов царя Вахтанга” кодекс, в котором две трети норм были заимствованы из римского права.

Приверженцы органической теории говорят, что Г. растет как ребенок. Подобно тому, как рост ребенка не обусловливается его доброй волей, точно также и развитие Г. якобы происходит совершенно независимо от воли лиц, в состав его входящих. Между тем, в действительности Г. развиваются и совершенствуются не естественным путем, а при самом деятельном участии людей, их составляющих.

Строй Г. может испытывать коренные преобразования под влиянием сознательной деятельности людей. Хотя, разумеется, Петровская реформа и была результатом военной и финансовой необходимости, но если бы царский престол занимал не Петр Великий, а, скажем, царь Феодор, то, по всей вероятности, великой ре- формы не последовало бы. Нельзя поэтому говорить исключительно об естественном росте и самопроизвольном развитии государственных учреждений, устраняя тем самым всякую возможность их преднамеренного изменения.

Под влиянием органической теории Г. у историков учреждений сложились некоторые предразсудки. Так, одни утверждают, что все Г. пройдут необходимо стадию конституционного устройства и что, следовательно, рано или поздно и в Тибете и у зулусов водворится парламент и солидарное, ответственное перед представителями народа, правительство. Так будет потому, что конституционные порядки утвердились в Англии, франции и в других европейских Г. Эта точка зрения несомненно складывается под влиянием принятия на веру того положения, что учреждения развиваются сами собой, что человеческая деятельность тут не причем, что хотят ли того людиили не хотят, а известные учреждения все-таки появятся в их среде. Но ничто в государственной жизни само собой не делается, для всякого изменения нужен волевой акт.

Мысль эта настолько проста, что нет надобности долго останавливаться на ней. французское общество в 1789 году несомненно созрело для политического переворота. Но если бы не было таких людей, как Мирабо, Сийесъи многих других замечательных деятелей великой революции, если бы не было сознательных актов с их стороны, то завоевания ея не были бы так обширны и успех ея был бы несомненно не столь быстр, верен и значителен. История народов не представляет всегда удачных переворотов, особенно когда общество не было подготовлено к ним своим предшествующим развитием, и неудачи особенно часты тогда, когда оказывается недостаток в живых силах для проведения в жизнь новых порядков. Сравните английское общество эпохи двух революций XVII века и французское в эпоху Фронды. В Англии происходит радикальный переворот, сопровождаемый созданием кратковременной республики и протектората Кромвеля, а затем реставрацией, которая сохраняет тем не менее многие решения, намеченные или проведенные ранее революцией. Когда же новое правительство Иакова II отказывается идти тем же путем, происходит новая революция, после которой обеспечено торжество обновленного строя. Одновременно с английской революцией, во франции происходит движение, слывущее подъназваниемъФрондьцитопсИе— детская игрушка), и последствием его является усиление абсолютизма в правление короля-солнца.

Имея перед глазами конкретные исторические факты, необходимо приходишь к заключению, что одного естественного роста не достаточно для развития Г.; нужны еще люди, нужна человеческая воля. И вот эту-то мысль и высказывают, когда говорят, что органическая теория с ея одним самопроизвольным развитием не выдерживает критики.

Опять-таки совершенно правильно Иеллинек замечает, что органическая теория заблуждается, когда думает, что человечество в своем развитии неизбежно подчинено законам прогресса и законам регресса. Сопоставляя Г. с индивидом, признают, что жизнь Г. распадается на несколько периодов: период детства, период отрочества, зрелости и, наконец, старости. Но о стариках говорят, что они впадают в детство. Очень возможно, что некоторые Г. возвращаются к уже пройденным стадиям развития; но сказать, что все Г. должны перейти к старости, нельзя. Еще недавно французы говорили нам, что у нас удивительно детские учреждения. Лет пять тому назад мы не могли бы сказать, к чему нам предстоит перейти от возраста детства: к возрасту ли юности или возрасту зрелости; точно так же мы не можем решить и теперь, переживаем ли мы в данный момент состояние старческой дряхлости или какое нное. Что представляет собою Персия в настоящее времяе Залог роста или начало одряхдения, сказать трудно, но во всяком случае нет неизбежности наступления этого последнего состояния.

Изображать возникновение новых Г., как результат воспроизведения ими себе подобных, нечто в роде почкования растений и низших животных организмов, невозможно. А между тем, когда мы говорим, что Г. есть живой организм, то мы должны признать и такой путь их возникновения. Представители органической теории хотели найти аналогию между организмом и Г. и в этом отношении; они говорили, что, подобно человеку, Г. может стать отцом. Есть Г.-метрополии, и есть Г.-колонии. Эти последния якобы и возникают путем воспроизведения первыми себе подобных. Но такое рассуждение не может быть признано правильным: во - первых, не все Г. имеют колонии, а во-вторых, со временем, когда весь земной шар будет заселен, должна будет прекратиться, очевидно, и колонизационная деятельность. А что касается до прошлого, то возникает вопрос: занималисьли воспроизведением себе подобных Рим, постепенно обнявший собою весь мир, и Россия, населившая Сибирь и завоевавшая Туркестан, или же они только расширяли свое собственное телое Думаю, что последнее ближе отвечает действительности.

Разумеется, еще более произвольно проведение аналогий между различными функциями Г. с соответствующими им учреждениями и жизненными функциями, приуроченными к различным органам тела. Говорить о путях сообщения, как о нервах, о бирже, как о сердце, и так далее, и так далее, очевидно, прием, который не может быть оправдан и не заслуживает квалификации „научнаго“.

Мецьшей критике подвергают определение Г., к которому прибегает Спенсер: Г., говорит он, есть супер-организм. Но так как другого супер- организма, помимо государства, мы не знаем, то что оно из себя представляет, этого мы из такого определения вывести не можем. При таком положении дела, в понятие Г.— супер-организма может быть введено много черт, отличных от обыкновенного организма.

Критиковать органическую теорию Г. действительно не трудно. Критикуют ее социологи, критикуют ее юристы. В настоящее время молено сказать, что от органической теории отказываются даже те, кто особенно ей увлекался. Кто теперь повторит, вслед за Блунчли, что Г. не только организм, но еще мужской организм, тогда как церковь—женскийе А между тем тридцать лет тому назад имя Блунчли было несомненно более популярно, чем имя Иеллинека или Эсмена в наше время.

Блунчли написал целое сочинение, посвященное вопросу об отношениях между мужской особью—Г. и женскою— церковью: „Психологическое отношение Государства и Церкви“. В нем можно встретить часто вышучиваемую фразу: „Die Kirche hat in sich etwas weibli-ches“. Такое уподобление Г. мужчине, а церкви—женщине, очевидно, должно быть признано совершенно детским. Были и другия попытки наполовину призвать, наполовину отвергнуть, утверждать и отрицать в одно и то же время сходство Г. с организмом. Современный французский философ Фуллье написал ряд статей, изданных затем отдельной книгой, в которых он признает Г. каким-то „контрактуальнымъ“, т. е. договорным, организмом. Стоит только представить себе то противоречие, какое существует между организмом естественным и организмом, якобы созданным путем соглашения (е), чтобы признать эту попытку совершенно неудачной. Назвать Г. договорным организмом, это значит сказать, что оно, с одной стороны—не организм, а с другой—и не договор. С представлением об организме с трудом связывается мысль о соглашении, необходимо лежащем в основе всякого договора.

Что же остается от органической теории, что в ней ценнагое Заслугой этой доктрины является то, что она доказала неправильность представления о Г., как о чем-то возникающем путем одного свободного согл. людей.

Действительно, во всей истории мы знаем только один случай создания Г. путем договора. Жестокие преследования со стороны англиканской государственной церкви людей, не разделявших ея учения, побудили часть их покинуть свое отечество и искать более благоприятной жизненной обстановки. К этому способу защиты своей совести вынуждены были прибегнуть т. наз. пуритане (английские раскольники). Они снарядили корабль „Майский цветокъ“ и отплыли от берегов своего отечества по направлению к Америке. Во время этого плавания они договорным порядком положили основание северо-американской гражданственности. Плывшие условились, что, когда их корабль достигнет берега, они постараются приобрести землю покупкою у индейцев или присвоят ее захватным способом и заложат на ней основы нового Г. Задумано, сделано. Новое Г. долгое время слыло под именем „колонии Массачусетской Бухты“, а затем сделалось штатом Массачусетс и приняло самое деятельное участие в организации Северо-Американской федерации.

Это единственный пример прямого возникновения Г. путем договора, но что соглашение предшествовало соединению родов и племен, кладущему основание Г., это, разумеется, также вне спора. Различные этрусские и латинские племена, поселившиеся бок о бок, раз у них оказались общие интересы, очевидно, не могли обойтись без уговора в момент создания Рима. В этих ограниченных пределах можно говорить о договорном происхождении Г. Но утверждать, как это делалось в XVII и XVIII веках Гуго Гроцием, Гоббсом, Пуфендор-фом, Локком, Руссо и др., что Г. возникают путем договора, помимо всякого насилия и принуждения извне, очевидно невозможно. От всей органической теории несомненно уцелеет в будущем представление о Г., как о чем-то, возникающем независимо от договора людей, разлагающемся и исчезающем также помимо их соглашения.

Вопреки Иеллинеку, который настаивает на мысли о безсмертности Г., иллюстрируя ее тем, что Германия, несмотря на гибель Священной Римской Империи и исчезновение многих составлявших ее княжеств, независимо также от смены союзов Рейнского Германским, апоследнего сперва союзами Северо-Германским и ЮжноГерманским, а затем Империей, продолжает оставаться все той же Германией, я склонен думать, что она не раз умирала и возрождалась снова. Германское Г. времен Тацита не имеет ничего общого с Германским Г. позднейших веков. Нет ни малейшого сомнения, что Священная Римская Империя отошла в область истории в 1806 году, когда Наполеон I приказал императору францу не величать себя германским императором и не вмешиваться в дела империи, а удовольствоваться титулом австрийского императора и управлением наследственными землями Габсбургского дома. С этого года Священная Римская Империя исчезла настолько, что Рейнский союз, образованный из значительной части ея, поступил под протекторат французского императора. Рейнский союз умирает в 1815 году, когда возникает новое Г.—Германский союз, который гибнет в свою очередь после битвы под Садовой, когда под протекторатом Пруссии организуется союз сперва Северо-Германский, а затем и Южно-Германский. И теперешняя Германская империя есть новое Г.; нет никакой связи между современными ея учреждениями и древнегерманскими. В организации Германской империи наших дней имеется гораздо большее сходство с Северо - Американскими Соединенными Штатами, нежели с той империей, которая была основана Карлом Великим и снова вызвана к жизни Генрихом Птицеловом, а позднее Гогенштауфенами. Таким образом, в истории Германии приходится отметить не только ряд фактов возникновения и развития, но и случаев разложения тех или иных политических тел, начиная со всей империи и кончая ея составными частями. Г. растут и умирают. Монтескье был более прав, нежели Иеллинек, когда говорил, что если Карфаген и Рим умерли, то нет никаких оснований думать, что современные Г. будут вечны. И его пророчество исполнилось, потому что многие Г., существовавшия в его время, теперь уже исчезли; целый ряд Г. перешел в зависимость от других,—на положение провинций, и, наоборот, возникли новия Г. Во время Монтескье не было болгарского царства, и в современной Болгарии нельзя видеть продолжение существовавшего некогда также болгарского царства. Точно также было бы совершенным заблуждением отождествлять современную Российскую Империю с Киевским или Владимирским великокняжениями.

Сказать, поэтому, вслед за Иелли-неком, что органическая теория сотому уже не имеет смысла, что Г. не подчинены законам развития и регресса, едва ли может быть признано убедительным.

Во всяком случае воззрение на Г., как на своего рода организм, имело уже то желательное действие на ход, развития государственной науки, что им положен был конец договорной теории происхождения Г., весьхараспространенной в XVII и XVIII веках. Так, в середине XVII столетия Гоббс в своих „Elementa phi-losophica de cive“ от 1642 г. определял государство таким образом: Civitas est persona una, cujus voluntas ex pactis plurium hominum pro voluntate habenda est ipsorum hominum, ut singulorum viribus et faculta-tibus uti possint ad pacem et defensio-nem communem, то eсть Г. есть единая личность, возникающая путем договора, в котором высказывается воля многих людей; оно призвано к жизни для того, чтобы соединенными усилиями содействовать упрочению мира и созданию общей защиты11. Эта доктрина еще ярче выступает в знаменитом „Общественном договоре11 (Contrat social) Ж. Ж. Руссо, предполагающем добровольное перенесение всеми и каждым своих прав на всю совокупность.

Под влиянием исторической школы правоведения впервые сложилось представление о том, что Г. не есть искусственно вызванный к жизни союз, а политическая организация народа-племени. Исторической школой до некоторой степени подготовлена была дорога к тем попыткам открыть в Г. черты естественного организма, которые связаны с именами Шеффле и Лилиенфельда в большей степени даже, чем с именем Герберта Спенсера.

Я лично не могу пойти за сторонниками органической теории Г. и, отрицая в то же время договорный источник его происхождения, не прочь видеть в нем одну и далеко не первичную форму общежительного союза, при котором народ-племя находит возможность политического самоопределения под властью признаваемого им общого правительства. Г., понимаемое в этом смысле, не может считаться первым по времени общежительным союзом, так как ему предшествовали союзы, опиравшиеся на представление действительного или мнимого родства входящих в состав их семей. Говоря это, я имей в виду столько же то-тэмистические союзы австралийских или американских дикарей, сколькоматеринские и патриархальные роды. Из соединения родов возникает племя, как из соединения племен— Г. Степенью близости их общения обусловливается его федеративный или, наоборот, централистический характер. Но когда господствующее племя, этнографическая чистота которого постоянно нарушается присоединением к нему все новых и новых групп, силою им подчиненных или добровольно ему передавшихся, получит общее руководительство в лиде хотя бы выборного на первых порах военного руководителя или судьи-посредника, тогда и только тогда мы имеем дело с зарождением Г.

Когда политически организованное племя достаточно численно, чтобы положить основание городу-республике, тогда Г. возникает в форме древне-греческой то;; или латинской „civitas“, итальянской коммуны или вечевого русского княжества-города. Но племя путем естественного или искусственного роста, порозкдаемого союзами и завоеваниями, моэкет принять размеры настолько значительные, чтобы своими разветвлениями занять ряд поселений, и тогда Г. возникает в форме не города, а земли (Land—по выражению германских средневековых источников, в латинской передаче—terra). Этот термин, говорит Иеллинек, до этих пор еще не потерял своего значения. В Германии недавно говорили и все еще говорят о земских законах — Landgesetze — и земских чинах—Landstiinde. В „Политическом трактате“ Спинозы, написанном в 1670 г., еще противополага тся ходячему представлению о городе-республике, типическим образцом которого автор считает Венецию, Г. -„земля“, образцом которой Спиноза приводит Голландию. Но и раньше Спинозы, Альтузию в его трактате „О политике“ 1600 г. взке приходилось иметь дело с таким Г., состоящим из ряда городов и сел и, следовательно, далеко вышедшим за пределы древне-греческой тоАи или римской „civitas“. Это—Г. в современном смысле этого слова. Оно может войти составною частью в более обширный политический конгломерат, сделаться членом союзного политического тела. В Ахейской и Этолийской лиге классическая древность представила нам первые образцы таких сложных политических организаций. К ним присоединились с XIV века союз трех деревенских кантонов Швейцарии с городскими республиками Берна, Цюриха и Люцерна, а со времени реформации и уния свободных Нидерландов. К тому же моменту можно приурочить обращение некогда единой и централизованной Римско-Германской империи в сложное Г. Современный тип федерации возникает, однако, не ранее принятия штатами Северной Америки конституции 1787 г. К Соединенным Штатам постепенно присоединились с 1848 г. Швейцария, с 18Ф7 г. Австро-Венгрия, а со времени ФранкоПрусской войны—Германская империя и, наконец, ряд союзов английских владений, как-то: Dominion of Canada, т. е. федерация северо-американских английских колоний, затем федерация австралийских колоний, наконец, возникшая за последние годы южно-африканская федерация.

Как известно, федера.иьное Г. отличается от обыкновенной унии или лиги Г. тем, что в нем, рядом с органами законодательства и исполнения, существующими в границах каждого из отдельных членов союза, имеется законодательный и исполнительный органы всего союза. В наше время союзное Г. является широко распространенным типом, и мы приобрели возможность говорить о Г. простых и сложных.

Из всего сказанного не мудрено прийти к тому заключению, что природа Г. была изменчива и что, оставаясь всегда общежительным союзом множества людей, занимающих определенную территорию и подчиненных общей политической власти, Г. в то же время сперва сливалось с понятием народа-племени, а затем с понятием определенной земли, наконец, оно вышло за эти пределы, становясь составною частью сложного политического тела, построенного на действительном договоре.

Но несмотря на эту изменчивость природы Г., последнее в своем вековом существовании все же оставалось и остается определенной формой человеческого общежития, коллективным и организованным единством большого или меньшого числа людей, признающих руководительство определенной политической власти. Это можно сказать и о тех деспотиях, которые с древнейших времен возникли благодаря факту порабощения одной национальностью других и принимали, поэтому, характер обширных империй при одной господствующей племенной группе. Это можно сказать одинаково о всех Г. Востока, начиная от Вавилоно-Ассирийского царства и кончая Империей Великого Могола, современной Персией и Турцией до их недавнего политического переворота.

Переходим теперь к рассмотрению очень распространенной в настоящее время теории о правовой природе Г. Это учение обнимает собою вопросы о том, можно ли видеть в Г. юридическое отношение, его объект, или же, наоборот, субъект.

Я уже сказал раньше, что с моей точки зрения, разделяемой, впрочем, и большинством писателей по государствоведению одинаково во франции и Англии, Г. есть, прежде всего, факт, есть реальное явление; всякое объяснение его природы должно отправляться от этого признания.

Нужно сказать, что немецкие теоретики, не отрицая этого, в то же время желали бы привлечь внимание на то обстоятельство, что Г., упорядочиваемое правом, хранитель и двигатель права, необходимо должно занимать определенное положение в правовой системе,—а потому „должно существовать, говорит Иеллииек, и правовое понятие Г.“. „Юридическое понимание его, пишет тот же автор, стремится не к выяснению реального существа Г., а к тому, чтобы сделать его юридически мыслимым. Познание реального бытия Г. должно быть положено в основу юридического понятия его, но не должно быть с ним отождествляемо “. За этим следуют у Иеллинека длинные рассуждения по поводу того, можно ли говорить, что Г. есть: 1) правоотношение, 2) объект или 3) субъект его.

Иеллинек развивает тот взгляд, что последовательно провести конструкцию Г., как правоотношения, невозможно, потому что такая конструкция была бы не согласна с идеей единства Г. Отношение может существовать между двумя сторонами или частями. Если говорить о Г., как правоотношении, то нужно предположить, что Г. состоит из правящих и подвластных, и их взаимными отношениями исчерпывается, повидимому, все то, что мы называем Г. Такой смысл имеет формула, что Г. есть правоотношение. „Но если конструировать Г. как отношение властвования, говорит Иеллинек, то признание единства и вечности этого отношения означает уже уклонение от эмпирического базиса. Г. являет собою не одно, а безчисленные отношения властвования. Сколько подвластных, столько же отношений властвования. Всякий новый властитель является новым данным пропорции. Всякая перемена формы властвования должна была бы разрушить Г. и заменить его новым. То же возражение относится и к попыткам разложить все юридические отношения Г. на индивидуальные отношения государственных органов между собой и к отдельным индивидам. Ни одна из этих теорий не объясняет, откуда возникает руководящая Г. воля“. Допустить, что Г. есть правоотношение, таков вывод Иеллинека, значит допустить, что Г. не имеет целости и единства. Но это шло бы вразрез с явлениями действительной жизни.

Г., по мнению Иеллинека, не может быту, объектом права, потому- что, раз мы предполагаем, что оно таково, то мы необходимо должны допустить рядом с ним существование субъекта, и этим субъектом могут быть лишь руководящие Г. люди. Учение о Г. как об объекте создается, следовательно, таким образом, что Г. разрывается на части, и самому Г. про-тгвополагается один из его существенных элементов—„властитель“. В эпоху абсолютизма это еще моленобыло допустить. Когда Людовик говорил: „letat — e’est moi“, то он этим выражал ту мысль, что Г.— его достояние, что он есть субъект власти, а Г.—объект, над которым он властвует. Но мы уже далеко отошли от этой эпохи, и допустить существование, рядом с Г. — объектом права, субъекта права, т. е. людей, в единственном или множественном числе, смотря по тому, имеем ли мы дело с монархией или аристократической формой правления, это все равно, что допустить, что Г. может не иметь в себе целости, а это немыслимо.

Раз Г. не может быть ни правоотношением, ни объектом права, то ему остается только быть его субъектом. Если, рассуждает Иеллинек, Г. есть союз, представляющий коллективное единство, то оно не менее способно быть субъектом права, чем отдельный человеческий индивид. Только при взгляде на Г. как на субъект права может быть юридически построена идея единства Г., единства его организации и воли. Никогда юристы не считали признанным, что субъектом права может быть только индивид. Никто не отрицал и не отрицает того, что субъектом права является и юридическое лицо: например, монастырь, как корпорация, учебное заведение, университет или политехникум, тоже как корпорация. Почему же и Г. не быть субъектом права, раз оно является юридическим лицомъе

Вся эта юридическая метафизика, к которой, повидимому, склонны, главным образом, немецкие писатели (Иеллинек, перечисляя сторонников такого взгляда па природу государства, не приводит ни одного имени француза или англичанина), мало выясняет, как мне кажется, действительную природу Г. Очевидно, что субъектом права могут быть и коллективные единицы, наравне с индивидами, и поэтому нет ничего удивительного, что и Г., наравне с частным лицомт и частной корпорацией, выступает в юридическом отношении, как субъект права: но от этого 1. не перестает быть реальным фактом, организованным общежительным союзом людей с общей для всех его членов властью, признаваемой на протяжении всего занимаемого им пространства, властью, возвышающейся над всей массой его населения. Сказавши это, мы дали все существенные и необходимые признаки Г., а это одно и требуется при определении природы того или иного явления. Мы, разумеется, совершенно отказываемся от мысли познать сущность Г. и его конечную цель. Мы имеем дело только с явлением, а перечня его существенных признаков, и о которым оно может быть опознано, вполне достаточно для научного определения этого явления.

Мы скажем, поэтому, что всюду, где множество людей, называемое народом, сидя на определенной территории, подчиняется руководительству общей политической власти, мы имеем дело с тем плохо ли, хорошо ли организованным общежительным союзом, который слывет под названием Г.

Самый термин Г. в том понимании, какое дается ему в настоящее время, недавнего происхождения. В интересном экскурсе, какой Иелли-нек посвятил названию Г., мы находим, что слово „stato“, первовачально присоединяемое к названию города (stato di Firenze и так далее), приобретает со временем значение отвлеченного термина, применяемого ко всякому Г. без различия формы правления и состава его. Историк „Возрождения“ Иаков Буркгардт полагает, что первоначально „Ио stato“ назывались в Италии правители вместе с их приближенными; только впоследствии это название было применено к Г., как к целому, другими словами, термин, которым мы в настоящее время обозначаем Г., служил первоначально для выражения понятия его правительства. Так было одинаково и в Аррагонии, где термин,estado“ обозначал первоначально совокупность властвующих и только затем был распространен на союз властвующих и подвластных. Термин, Ио stato“ или „estado“, подобно латинскому слову status, от которого он происходит, уже в начале XVI

столетия является общеупотребительным для обозначения всякого вообще Г., другими словами, с зарождением современн. Г. найдено и соответствующее ему слово. Уже в трактате „О князе“ (И ргипсире) Маккиавелли встречаются выражения в роде следующаго: Tutti gli stati, tutti i domini che hanno avuto e hanno imperio sopra gli uomini, sono stati e sono, о republiche, о prin-cipati, то eсть „все Г., все владычества, которые имели или имеют власть над людьми, были и состоят и по настоящий день—одни республиками, а другия княжествами“. Здесь уже весьма определенно употреблено слово stato для обозначения Г., причем, так как Маккиавелли пускает в обращение термин еще совершенно новый, то он для пояснения своей мысли считает нужным прибавить к словам: „все Г.“—„ tutti gli stati“—слова: „все владычества над людьми“ — „tutti и domini“.

В течение XVI и XVII столетий этот термин проникает затем во французский, немецкий и английский языки. Во франции Бодэн (1576 г.), автор знаменитого труда „Six livres de la republique“, употребляет слово etat для обозначения формы государственной организации. Так, для него Г. монархическое — estat monarchique, аристократическое — estat aristocra-tique, а народное—estat populaire. Ho что Бодэн, давая такое употребление слову Г., является еще своего рода новатором, это видно из того, что другой французский писатель Loy-seau (Луазо), писавший несколькими десятками лет позже Бодэна, связывает еще со словом etat не всегда то значение, что Бодэн. Тем не менее, в течение XVI и XVII столетий постепенно вырабатывается во франции привычка употреблять термин letat в том же самом смысле, в каком итальянцы употребляют термин „Ио stato“, т. е. для обозначения Г.

И в Англии в эпоху Елизаветы, т. е. в конце XVI и в самом ни-чале XVII века, Шекспир уже пользуется словом state для обозначения Г. По мере того, как складывается Г.,—а это раньше всего было в Италии,—появляется и новый термин ддяобозначения Г., термин „Ио stato“; на расстоянии немногих десятилетий появляются термины, однокоренные с итальянским: в Англии—state, вофранции—l’etat. Раньше термин 6tat употребляем был только для обозначения сословий, позднее это слово начинает служить для обозначения всего государства, как союза властвующих и подвластных. По мере того, как Г. перестает быть организацией властвования, приходится придумывать новый термин или же употреблять старый, вливая в него новое содержание.

В Германии, где всего позднее зародилось современное Г., термин Staat служит для обозначения Г. только в XVIII веке. Но и в это время тот же термин употребляется для обозначения любой области, наделенной сколько-нибудь самостоятельным устройством. Поэтому и в Пруссии, и в Австрии, в законодательных актах, мы встречаем выражение Staaten в применении ко всем землям, Lander, Г. или империи. Еще и теперь прусские законы обнародуются в „Собрании узаконений королевскопрусских земель“ (Gesetz-Sammlung fur die koniglichen Preussischen Staaten). Еще не вполне приуроченным к обозначению исключительно Г. слово Staat остается и в XIX столетии. Но если не говорить об официальной терминологии, то термин „Staat“ в немецко-юридической литературе означает то же, что английское „state“, французское „l’etat“, итальянское „Ио stato“ и испанское „estado“, т. е. Г.

М. Ковалевский.