> Энциклопедический словарь Гранат, страница 185 > Державин

Державин

Державин, Гавриил Романович, лучший русск. поэт XVIII в., родился в 1743 г. в Казани, учился в тамошней гимназии, после 10-летней солдатской службы в Измайловск. полку был произведен в офицеры, участвовал в походе против Пугачева, при усмирении бунта проявляя иногда ненужную и непомерную жестокость; в 1777 г. „по неспособности к военной службе“ был переведен в штатскую, служил одно время губернатором в Петрозаводске, Тамбове, потом был статс-секретарем сената, занимал недолго пост министра юстиции (1802—1803), противился либеральным шагам Александра I, должен был уйти в частную жизнь и в 1816 г. умер в своем новгородск. имении Званка, которое он воспел в своей известной „Жизни Званской“. Как человек и государствен. деятель, Д. был страстен, неуживчив, ненадежен,—по его собственным словам, „горяч и в правде чортъ“;

он истину царям не только с улыбкой говорил, но и гневно; придворная жизнь, „дворские хитрости“1 нередко вызывали у него протест, и, как он признается в своих автобиограф. „Запискахъ“, те „предметы“ высоких сфер, которые издали казались божественными, предстали перед ним „весьма человеческие““; однако, в тех же „Записках Д. с некоторой наивностью рисует свои затруднения, „мудреные обстоятельства““, когда в виду соперничества двух фаворитов Екатерины П, Потемкина и Зубова, он, Д., не знал, „на которую сторону искренне предаться, ибо от обоих был ласкаемъ“. Вообще, нравственный и гражданский облик Д.— далеко не цельный: иные его поступки, выходки и стихи создавали ему репутацию чуть ли не якобинца, и ему не прощали таких изречений, что „владыки света—люди те же, в них страсти, хоть на них венцы “, что земные боги не слышат и не знают высоких призывов правды,—„покрыты мздою очеса, злодейства землю потрясают, неправда зыблет небе-са“; но в то же время он способен был и на сделки со своим чело-веческ. достоинством, и на самую тонкую, искусно прикрытую лесть. Как поэт, Д. тоже отличается большою нецелостностью и даже пестротой. Остаются в силе слова Пушкина: „кумир Д., В4 золотой, 3/4 свинцовый“ и другия его слова: „читая его, кажется, читаешь дурной вольный перевод с какого-то чудесного подлинника; ей Богу, его гений думал по-татарски, а русск. грамоты не знал за недосугомъ“. Но своего великого критика Д., как известно, „в гроб сходя благословилъ“,—почувствовал в Пушкине своего преемника. И прав Белинский, что поэзия Д., это— недоразвившаяся поэзия Пушкина. Недоразвившееся в Д., его „свинещь“, это—неуклюжия сплетения трудных слов, какия-то лексические заграждения, подавляющая грузность напыщенного стиха. Но вот, сквозь эти громоздкие преграды для нашей восприимчивости, сквозь эти путы и несуразность, питающия эстетическую досаду, сквозь невозможную грамматику —

вдруг прорывается у Д. „золото““, льются полнозвучные, яркие, энергичные мотивы, блещут изумительные поэтические изречения или уверенно, как спокойная и обильная река, пробивает себе дорогу живая, выразительная, естественная речь. Сквозь чужия моды и формы, сквозь посторонния пышные фижмы риторики светится что-то свое, родное, понятное; из-под архаического наряда уже явственно виднеется то свежее, что потом в прок пошло нашей литературе, что создало ея дорогую простоту и правду. И в этих, уже не свинцовых, а золотых звуках Д., в этой впервые раскрывшейся красоте русской звучности, отражена и личная его жизнь, и, не в меньшей мере, психология и даже, т. сказать, физиология блестящого века Екатерины. Ея певец, бард Фелицы, Д. как-то объединил в своих стихотворениях то, что относится к ней, к ея царствованию, с тем, что составляло его собственные субъективные настроения; он безспорно сумел написать себя на фоне историческом, он лирику сочетал с летописью. И в этих же драгоценных звуках Д.проявляется основная черта его поэзии—соединение торжественности и простоты,—соединение не всегда органическое. Поэт величественного и преувеличенного, щедрый на гиперболы, любитель грандиозных и великолепных образов, „сын роскоши, прохлад и неги““, Д. в то же время со всех этих высот любит спускаться в будничные и элементарные области, в домашнюю среду и безмятежный уголок идиллии. Высокопарный сочинитель од, важный посетитель вершин, он вместе с тем—реалист; и его реальное иногда переходит даже в вульгарное; у него есть неоскорбительная, впрочем, грубоватость. Недаром его излюбленным тропом является антитеза: она соответствует и внутренней двойственности его творчества. Оно серьезно и шутливо, оно за-печатлено философской мыслью, и оно же тешит себя забавами. Художник потехи, способный к искрящемуся юмору, благодушный и беззаботный эпикуреец в духе Горация (которо-

Г. Р. Державин (1743-1816).

С портрету писанного И. Е. Репиным (род. в 1844 г.).

(Дашковское Собрание при Моск. Румянцевском Музее). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К°.

му Д. вообще усердно и удачно подражал), а потом и в духе Анакреона, шутник эротических шуток, он любит земные блага, сосредоточенно восхваляет земные блюда: всегда готова у него эта скатерть-самобранка, на которой—„шекснинска стерлядь золотая, каймак и борщ, сластей и ананасов горы, и алиатико с шампанским, и пиво русское с британским и мозель с зельтерской водой11; лакомка и хлебосол, он часто возвращается к темам гостеприимства. Он не скрыл своей слабости к „шашнямъ“, к „пуховому дивану“,—но отсюда нелицемерно поднимает он свои глаза и к небу. Его знаменитая ода „Богъ“ полна религиозного пафоса и мудрости. Д. вообще задумывается над последними вопросами человеческого бытия, он предается философским размышлениям, и в его эпикуреизм смущающей волною, не надолго, правда, смущающей, вливается настойчивая мысль о смерти. „Надежней гроба дома нетъ“, „начала все конец сечетъ“—это на разные лады образно и сильно высказывает Д. Пессимистическая струйка очень заметна в различных видах его поэзии; а когда читаешь его блистательный „Водопадъ“, то действительно чуются и роскошные каскады жизни, и ея трагическое изсякнове-ние. „О, горе нам, рожденным в светъ!“, восклицает тонкий ценитель света, знаток жизни Д., и последние стихи его, дошедшие до нас, звучат аккордом торжественности и печали: „река времен в своем стремленьи уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей“.В общем, Д.элементами своего юмора, своей сатиры, своего трезвого духа разрядил то искусственное напряжение обязательной приподнятости, которое привил нашей литературе Ломоносов; Д. спустился на землю, на русскую землю; он сам нашел и указал другим писателям дорогу к естественности. Пусть он поэзией занимался между прочим, между делом, как одной из своих забав, помимо своей сознательной воли он был поэт. „Первый живой глагол юной русской поэзии“, он вомногих своих произведениях дал высокие, до этих пор волнующие образцы сжатости и мощи, величия и простоты, и тяжелее у него золото, чем свинец. Полное собрание сочинений Д. в ВИП томах классически, со всей научной обстоятельностью издано нашей Академией Наук (1867—1883 гг.) под ред. Я. К. Грота; последнему же принадлежит и биография Д,—ВПИ том названного издания. Популярная книжка о Д.—Брилганта, в „Биогра-фич. библиотеке“ Павленкова. Важны статьи о Д. Белинского-, см. также „Русскую Камену“, Бориса Садовского.

Ю. Айхенвальд.