> Энциклопедический словарь Железнова, страница 566 > Достоевскій, Ѳедоръ Михайловичъ
Достоевскій, Ѳедоръ Михайловичъ
Достоевскій, Ѳедоръ Михайловичъ, одинъ изъ величайшихъ русскихъ писателей, род. 30 окт. 1822 г., сынъ врача, служившаго въ Маріинской больницѣ въ Москвѣ. И во внѣшнихъ подробностяхъ жизни, и въ міровоззрѣніи, и въ литературной карьерѣ, и въ творчествѣ Д. все полно противорѣчій. И судьба какъ-то торопится повернуться къ Д. поочередно двумя противоположными сторонами, и онъ самъ представляется читателямъ то въ одномъ, то въ другомъ, не имѣющемъ ничего сходнаго съ первымъ образѣ. Первыя впечатлѣнія дѣтства и отрочества, хотя и проведеннаго безъ роскоши и не безъ лишеній, не заключаютъ въ себѣ ничего, что объясняло бы послѣдующій мрачный характеръ творчества Д. и замкнутость его натуры. Общіе отзывы семейныхъ рисуютъ Д. въ это время живымъ и общительнымъ мальчикомъ. Но, лишившійся матери, отданный на 17-мъ году (1838) въ инженерное училище въ Петербургѣ, Д. обнаруживаетъ уже отчужденность отъ товарищей, замкнутость и склонность къ одиночеству. Чуждый военной дисциплинѣ училища, терзаемый муками оскорбляемаго самолюбія, онъ старается въ чужомъ и собственномъ литературномъ творчествѣ найти убѣжище отъ дѣйствительности. Количество поглощенной имъ въ это время романтической литературы, по его собственнымъ признаніямъ, огромно. По выходѣ изъ училища (1841) начинаются уже серьезныя намѣренія заняться литературой. Произведенный въ офицеры, Д. скоро покидаетъ службу (1844), читаетъ, пишетъ, мало общается съ товарищами, повѣряя брату въ письмахъ свои горделивыя мечтанія о будущемъ. Первое же отдан
ное имъ въ печать произведеніе заставляетъ его пережить всѣ захватывающіе восторги успѣха и всѣ удары оскорбленнаго самолюбія. „Бѣдные люди" привлекаютъ къ нему вниманіе лучшихъ цѣнителей литературы того времени: Бѣлинскаго, Некрасова. Впечатлѣніе, произведенное на нихъ „Бѣдными людьми", описано Д. въ воспоминаніяхъ („Дневникъ писателя", 1877, январь); оно представляетъ, можетъ быть, единственный эпизодъ во всей исторіи литературы, когда люди, пресыщенные литературой, были до такой степени увлечены начинающимъ юношей и когда величіе будущаго великаго писателя было предсказано по первому еще ненапечатанному образцу. Новичку, пришедшему къ извѣстному критику услышать свой приговоръ, Бѣлинскій говоритъ: „вамъ правда открыта и возвѣщена, какъ художнику, досталась какъ даръ", и этому же новичку нельзя дать другихъ совѣтовъ, кромѣ: „цѣните вашъ даръ и оставайтесь вѣрнымъ и будете великимъ писателемъ". Но первое торжество, послѣ котораго Д., по собственному признанію, стыдливо думалъ про себя въ робкомъ восторгѣ: „неужели, вправду, я такъ великъ", сейчасъ же омрачается паденіемъ. Проходитъ немного времени, и не только новыя произведенія вызываютъ суровый приговоръ Бѣлинскаго, но и къ „Бѣднымъ людямъ" знаменитый критикъ относится уже не съ тѣмъ восторгомъ, какъ прежде. Д. чувствуетъ обиду, замыкается, озлобляется. И вотъ, стоя отдѣльно отъ другихъ, замкнутый, одинокій, врагъ кружковъ, онъ, по ироніи судьбы, обвиняется въ принадлежности къ кружку Петрашевцевъ (апр. 1849), переживаетъ ужасъ приговореннаго къ смерти, ссылается на каторгу, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ выноситъ всю тяжесть жизни совершенно безправнаго, испытываетъ потрясенія, которыя дѣлаютъ его эпилептикомъ, отдается послѣ каторги (1854) на три года въ солдаты и изъ всей этой цѣпи испытаній выноситъ ученіе о спасительности страданія, о счастьѣ страдающихъ. Но эта проповѣдь спасительности страданія звучитъ не примиреніемъ, а угрозой; въ ней слышится
нѳ покой резиньяціи, а клокотаніе оскорбленности, вопль несправедливообиженнаго, противорѣчивыя стремленія потрясенной и не прекращающей бурлить души. Возвращенный послѣ Сибири въ Петербургъ (1859), онъ быстро вновь дѣлается извѣстенъ своими литературными произведеніями, но извѣстность не избавляетъ его отъ матеріальной нужды, отъ долговъ, отъ преслѣдованія кредиторовъ, отъ лишеній. Вмѣстѣ съ братомъ онъ пытается издавать журналы; одинъ изъ журналовъ закрываютъ („Время", въ 1863 г.), несмотря на то, что въ это время Д. въ своихъ публицистическихъ выступленіяхъ уже стоитъ на противоположномъ берегу отъ всякихъ бунтарскихъ призывовъ. Денежныя затрудненія принуждаютъ его уѣхать за границу (1867) и оставаться тамъ четыре года. Лишь послѣдніе годы становятся нѣсколько обезпеченнѣе, и знаменитый уже писатель можетъ передохнуть отъ висѣвшей надъ нимъ угрозы попасть въ долговую тюрьму. Женатый два раза, Д. въ первомъ бракѣ несчастливъ,но второй доставляетъ ему радости семейнаго очага. Незадолго до смерти Д. переживаетъ вновь торжество, подобное тому, которое было пережито въ ранней молодости, въ памятную ночь посѣщенія Некрасова и Григоровича и въ памятный день свиданія съ Бѣлинскимъ. Онъ произноситъ рѣчь при открытіи памятника Пушкину, и эта рѣчь привлекаетъ къ нему сердца всѣхъ слушателей, но когда слушатели разбираются въ ней, они видятъ, что были въ восторгѣ отъ того, съ чѣмъ въ дѣйствительности не согласны. Д. говоритъ въ этой рѣчи: „смирись, гордый человѣкъ!",и его вѣнчаютъ лаврами молодые люди, все существо которыхъ направлено къ бунту и на знамени которыхъ написано: „дерзай!". Знаменитой рѣчью восторгаются взрослые публицисты, которые по прочтеніи рѣчи открываютъ, что предмета для ихъ восхищенія нѣтъ, ибо рѣчь не согласна съ ихъ убѣжденіями. Вскорѣ послѣ знаменитой рѣчи Д., всю жизнь изнывавшій въ лишеніяхъ, матеріальныхъ и нравственныхъ, умираетъ (28 янв. 1881 г.) и хоронится съ почти невиданной до того времени тор
жественностью. И такъ же, какъ самъ Д., какъ его судьба, какъ впечатлѣнія отъ его словъ, противорѣчивы оцѣнки его дѣятельности. Одни видятъ въ немъ талантъ, направленный къ терзанію читателя, другіе—бальзамъ, врачующій душевныя раны перспективами умиротворенія и гармоніи, основанной на смиреніи;, одни, преклоняясь передъ художникомъ, отказываются видѣть въ его твореніяхъ дорогу къ свѣту, другіе говорятъ о нравственномъ откровеніи, объ ученіи, помрачающемъ Западъ и указывающемъ Россіи ея настоящіе пути. Герои Д., по мнѣнію однихъ, носятъ въ себѣ свойства, неотъемлемыя отъ всего человѣчества,— каждый человѣкъ узнаетъ себя въ его герояхъ, другіе оцѣниваютъ его героевъ, какъ многочисленную, но временную общественную группу, — продуктъ преходящаго соціальнаго строя, третьи говорятъ о персонажахъ Д., какъ о болѣзненныхъ продуктахъ патологическаго творчества. Проповѣдникъ смиренія, — говорятъ одни; постоянный возбудитель бунта,—настаиваютъ другіе. Д. затрогиваетъ разныхъ читателей разными чертами своего изображенія, въ каждомъ терзая наиболѣе болѣзненную сторону души. Его собственная безпокойная, вѣчно мятущаяся въ противорѣчіяхъ, ищущая ихъ разрѣшенія душа влечетъ читателя въ міръ противоположныхъ стремленій, въ міръ борьбы отдѣльнаго человѣка съ обществомъ, добра со зломъ, смиренія съ гордостью, вѣры съ отрицаніемъ, личной нравственности съ установленнымъ моральнымъ кодексомъ. Въ этой нескончаемой войнѣ разныхъ элементовъ души читатель съ особенной силой чувствуетъ боль тамъ, куда преимущественно направляются его собственныя мысли и чувства. Если его, главнымъ образомъ, волнуютъ вопросы общественной несправедливости, онъ найдетъ въ твореніяхъ Д. кричащій, грозный обвинительный актъ противъ этихъ несправедливостей. Въ огромной галлереѣ несчастныхъ, смиренныхъ, гордыхъ, приниженныхъ, озлобленныхъ, шутовъ, сладострастниковъ, жертвъ идеи и жертвъ самоотверженія онъ увидитъ только послѣдствія соціальныхъ не-
Ѳ. М. Достоевскій (1822-1881).
Съ портрета, писаннаго В. Г. Перовымъ (1833-1882).
(Городская галлерея П. и С. Третьяковыхъ въ Москвѣ). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКІЙ СЛОВАРЬ Т-ва .Бр. А. и И. ГРАЦАТЬ и К°\
. •
справедливостей. Если, независимо отъ общественныхъ формъ, въ которыхъ складывается борьба добра со зломъ, читатель увлеченъ сущностью и проявленіями этой борьбы, то онъ увидитъ ее вездѣ, и въ раннихъ произведеніяхъ Д., — въ „Двойникѣ", въ „Униженныхъ и оскорбленныхъ",—и, конечно, только ею будетъ увлеченъ въ болѣе позднихъ произведеніяхъ. И также почувствуютъ себя среди героевъ Д. тѣ читатели-резонаторы, которые болѣе всего откликаются на вопросы о вѣрѣ, о любви къ людямъ, о смиреніи передъ несчастіями, о горделивомъ протестѣ противъ несовершенствъ жизни. Вотъ причина разнообразныхъ и противорѣчивыхъ сужденій о Д., а вмѣстѣ съ тѣмъ причина жизненности его творчества. Онъ говоритъ каждому читателю, но въ каждомъ затрагиваетъ иное; первые почитатели Д., люди гуманныхъ стремленій и гражданскихъ чувствъ, восхищались въ Д. не тѣмъ, что находили въ немъ достойнымъ своего восторга послѣдующіе читатели, сторонники богоносныхъ свойствъ русскаго народа. Самый характеръ изображенія, самый способъ обращенія Д. съ жизненнымъ матеріаломъ способствовалъ противорѣчивости оцѣнокъ его творчества, преобладанію патологіи—по мнѣнію однихъ, нормальной дѣятельности—въ глазахъ другихъ. Если Тургеневъ изображалъ своихъ женщинъ въ моментъ высшаго расцвѣта духовныхъ силъ, высшей гармоніи и высшей красоты, то Д. бралъ своихъ героевъ въ минуты доходящей до крайнихъ предѣловъ душевной борьбы. Если Тургеневскія женщины, не теряя своей связи съ землей, устремлялись къ небу и, не утрачивая сходства съ тѣмъ, что знакомо каждому изъ насъ, превращались, благодаря счастливо выбранному моменту жизни, въ героинь, то по той же причинѣ персонажи Д. казались душевно-ненормальными, кандидатами въ психіатрическое заведеніе, несмотря на близость основы ихъ душевной жизни къ тому, что переживаютъ нормальные люди. Бѣлинскій говорилъ о дарованной Д. правдѣ, но эту правду, эти общечеловѣческія свойства Д. добывалъ изъ того хаоса, въ который повергаетъ че
ловѣка неразрѣшимая душевная борьба. Моменты спячки, даже моменты свѣтлыхъ душевныхъ стремленій не интересовали Д. Только тогда, когда надъ человѣкомъ надвигалась какая-то грозная буря внѣшнихъ событій, или его собственныя переживанія доводили душевную муку до крайняго предѣла,, только тогда Д. находилъ почву, удобную для исканія художественной и жизненной правды. Часть критики находила, что все творчество Д. можно раздѣлить на двѣ половины: первую, когда гуманныя начала господствуютъ надъ писателемъ и все его вниманіе обращено на соціальную несправедливость, на страданія униженныхъ и оскорбленныхъ, и другую, послѣдовавшую за каторгой, за долгими испытаніями, отъ которыхъ Д. прятался въ вымученной теоріи о благости страданія. Въ этой второй половинѣ гуманныя идеи первой будто бы замѣняются проповѣдью смиренія; тѣ, кто противъ этой проповѣди, русскіе отрицатели современной Д. эпохи, подвергаются съ его стороны осмѣянію и осужденію; въ эпизодическихъ сценахъ, а иногда и въ цѣлыхъ романахъ-Д. дѣлаетъ ихъ смѣшными и глупыми или отвратительными и ужасными. Другіе читатели не признаютъ этого дѣленія на двѣ половины, its надо признаться, что, если разсматривать основы творчества Д., то между обѣими половинами его дѣятельности—до каторги и послѣ каторги—существенной разницы нѣтъ. Д.-романиста нельзя дѣлить на основаніи тѣхъ или другихъ публицистическихъ выпадовъ его. Какъ романистъ, Д. не устанавливалъ правилъ, не руководился тѣми или другими гражданскими взглядами; все это даже въ романахъ было дѣломъ публициста. Какъ романистъ, онъ изображалъ борьбу, процессъ жизни, противорѣчивый и не поддающійся подлаживанію подъ тѣ или другія гражданскія тенденціи. Для него загадка жизни была неразрѣшима, и уже по одному этому неправы поиски практическаго руководительства въ его твореніяхъ, несправедливъ взглядъ наД., какъ на учителя жизни. Носомнѣнно, односторонни читатели, видящіе въ Д. (хотя бы только первой половины
творчества) автора, изображающаго страданія только одной общественной группы, но еще болѣе неправы критики, нашедшіе въ Д. успокоительное рѣшеніе относительно превосходства Россіи надъ Западомъ, смиренія—надъ гордостью,русскаго всечеловѣка—шадъ сравнительно узкимъ національнымъ типомъ иностранца. Все, что относится къ такимъ рѣшеніямъ, укладывается въ Д.-публициста и оставляетъ въ сторонѣ Д.-романиста,—прежде всего, человѣка коллизій и нерѣшенностей. Для Д. вѣчная борьба въ человѣкѣ не завершается миромъ. Можно сказать, что главное отличіе Д. отъ другихъ великихъ и малыхъ писателей и заключается въ невозможности такого примиренія даже въ перспективѣ. Двѣ души Фауста, если не сливаются, то стремятся слиться у многихъ большихъ и малыхъ писателей; этому сліянію мѣшаютъ временныя, внѣшнія обстоятельства; какая-то коллизія чуждыхъ препонъ стоитъ на пути внутренней гармоніи; но въ существѣ душевнаго состоянія человѣка какъ-будто нѣтъ безусловнаго отрицанія гармоніи: есть какой-то промежуточный слой, какой-то отдаленный горизонтъ, гдѣ земля и небо могутъ сойтись примиренными, гдѣ туманная даль стираетъ контуры, растворяетъ краски, покрываетъ голубой дымкой земныя очертанія и придаетъ небу яркость земныхъ тоновъ. Но для Д. гармонія невозможна нигдѣ, никогда, невозможна по самому свойству борющихся силъ. Какъ слить воедино Содомъ и Мадонну? Какъ сдѣлать зло добромъ? Какъ поселить человѣка въ обществѣ и сдѣлать его вполнѣ свободнымъ? Соціальные реформаторы могутъ рѣшать послѣдній вопросъ; моралисты и философы могутъ въ первыхъ двухъ вопросахъ найти трудныя, но не непреодолимыя задачи. Для Д. возможна только борьба, только постоянное страданіе раздираемаго противоположными влеченіями человѣка; и какъ только исчезаетъ борьба, такъ начинается настоящій адъ. Свидригайловъ, одинъ изъ героевъ „Преступленія и наказанія", рисуетъ себѣ вѣчность не въ видѣ того ада, къ представленію котораго мы привыкли, не
въ видѣ физическихъ или моральныхъ страданій, а именно въ формѣ исчезновенія борьбы, исчезновенія страданія, отсутствія жизни. „Представьте себѣ— будетъ тамъ одна комнатка, этакъ въ родѣ деревенской бани, закоптѣлая, а по всѣмъ угламъ пауки, и вотъ и вся вѣчность". Д. иногда даетъ и рѣшеніе, но это не результатъ поисковъ, а заимствованіе, дѣлаемое романистомъ у публициста. Страдающему и мятущемуся, безпокойному и не могущему умиротворить боренія своихъ страстей онъ говоритъ то, что сказалъ на пушкинскомъ праздникѣ:„смирись, гордый человѣкъ, и прежде всего сломи свою гордость". Онъ заставляетъ Раскольникова отказаться отъ своихъ помысловъ, примириться съ обществомъ, поклониться смиренію; но это — не собственный выводъ Раскольникова; здѣсь Д. вмѣшался, какъ deus ex ma-china старыхъ пьесъ, необходимый для развязки запутанной интриги. Смирившійся, переставшій бороться и страдать Раскольниковъ намъ незнакомъ и непонятенъ; его смиреніе—не смиреніе некрасовскаго Власа, который прежде „бралъ съ родного, бралъ съ убогаго, кралъ у нищаго суму", а потомъ увидалъ открывшійся ужасъ, и „сила вся души великая въ дѣло Божіе ушла". У Раскольникова смиреніе должно уничтожить великую душевную силу, потому что недугъ его,—недугъ страшной обиды, нанесенной человѣку обществомъ, недугъ чувства, подкрѣпляемаго головнымъ рѣшеніемъ,—не можетъ быть исправленъ только волевымъ рѣшеніемъ принять вѣру смиренной Сони: того великаго чувства, которое перерождало бы человѣка, у него въ моментъ смиренія нѣтъ. И нѣтъ ни у одного изъ героевъ Д., приходящихъ къ умиротворенію и оставляющихъ поле страданій и борьбы. Его Алеша Карамазовъ—пока (въ вышедшей части романа) только confident, коллекторъ чужихъ секретовъ, а не человѣкъ гармоническаго сочетанія противорѣчивыхъ влеченій души, не завершеніе борьбы. И Зосима, учитель жизни, не гармонія, а односторонность, не умиротвореніе, а отсѣканіе одной половины существованія. Иныхъ положительныхъ персонажей и не могъ создавать Д.,
потому что иной концепціи міра, кромѣ концепціи вѣчной борьбы и непрекращающагося страданія, кромѣ непримиренности разныхъ стремленій въ человѣкѣ, онъ и не могъ представить себѣ. Терзаясь такимъ представленіемъ міра, онъ искалъ освобожденія отъ него въ теоріи о спасительности страданія, въ святости смиренія, но творческое вдохновеніе отказывалось давать что-либо, кромѣ картинъ страданій, протеста, борьбы, и тогда Д., отвернувшись отъ творчества, съ надрывомъ въ душѣ, искусственно создавалъ умиротворяющія видѣнія людей, счастливыхъ отрѣшеніемъ отъ гордыни. Но вдохновеніе шумнымъ потокомъ прорывалось черезъ искусственно созданную плотину смиренія и успокоительныхъ рѣшеній, и опять міръ страданія, міръ противорѣчивыхъ стремленій, непримиримыхъ помысловъ и непрекращающейся борьбы бурлилъ и клокоталъ передъ воспаленнымъ взоромъ писателя.
Толчкомъ для душевной борьбы является самое существованіе индивидуума въ обществѣ. Отдѣльный человѣкъ влечется къ группѣ и чувствуетъ въ то же время вражду къ ней. Можно сказать, что большинство наиболѣе замѣтныхъ героевъ Д. мучается и страдаетъ изъ-за несогласія съ обществомъ. Однихъ окончательно раздавливаетъ общество, покоряя ихъ себѣ, извращая ихъ индивидуальность; другіе сами нападаютъ, борются съ обществомъ; третьи пытаются согласовать личное начало съ общественнымъ въ формѣ замкнутаго смиренія. Велика галлерея характеровъ, изображенныхъ Д.; разнообразны мотивы страданій и борьбы, происшедшей изъ-за столкновенія индивидуума съ обществомъ, и обозрѣть ихъ всѣ въ бѣгломъ очеркѣ нѣтъ никакой возможности. Ограничимся указаніемъ на нѣкоторые, наиболѣе подробно изученные имъ виды страданій, воплощенные въ герояхъ различныхъ романовъ. Уже въ первомъ произведеніи, принесшемъ Д. столько глубокихъ переживаній, встрѣчаемся мы съ тѣмъ видомъ страданія, который потомъ, варьируясь и пріобрѣтая новыя черты, пройдетъ черезъ многіе его романы и повѣсти. Герой
„Бѣдныхъ людей", приниженный, забитый, оскорбленный судьбой Макаръ Дѣвушкинъ, по выраженію Бѣлинскаго, „даже и несчастнымъ-то себя не смѣетъ почесть", „почти за вольнодумство считаетъ малѣйшую жалобу, даже право на несчастье за собой не смѣетъ признать". Дѣвушкинъ не протестуетъ противъ своего униженія; съ искреннимъ восторгомъ онъ цѣлуетъ ручку „ихъ превосходительства", увидавшаго необыкновенную нужду незамѣтнаго чиновника; онъ принимаетъ напасти судьбы смиренно, иногда съ тихой жалобой, по большей части съ недоумѣвающимъ сознаніемъ гибели. Въ его душѣ тоска—по лучшей жизни, по маленькому, невзыскательному, незамѣтному счастью, заключающемуся въ общеніи съ такимъ же униженнымъ и погибающимъ существомъ; въ основѣ души добрые порывы, благородныя чувства. Это—первая стадія униженнаго и оскорбляемаго. Пройдетъ немного времени, и психологія измѣнится. Униженіе, доходящее до крайняго предѣла, само становится силой, орудіемъ мести человѣчеству. Въ изображеніи Д. человѣкъ, потерявшій даже „право на несчастье", презирающій себя за униженіе, начинаетъ чувствовать какое-то сладострастное наслажденіе въ муссированіи своего униженія; онъ оскорбляетъ человѣчество видомъ перешедшаго всѣ предѣлы униженія, демонстрированіемъ пришибленности, какъ оскорбляютъ благополучныхъ прохожихъ нищіе видомъ своихъ лохмотьевъ и открытыхъ язвъ. Онъ становится тѣмъ, что психіатры описываютъ какъ явленіе нѣкоторыхъ душевныхъ болѣзней, — persecute persecuteur, дѣлается преслѣдуемымъ преслѣдователемъ, въ каждомъ новомъ оскорбленіи находя новое орудіе мести человѣчеству. Такихъ оскорбленныхъ оскорбителей человѣчества цѣлая серія у Достоевскаго. Фердыщенко („Идіотъ"), Лебядкинъ („Бѣсы"), Человѣкъ изъ подполья, даже самъ Ѳедоръ Павловичъ Карамазовъ,—все это оскорбленные человѣчествомъ мстители за свое погибшее достоинство. Злобное любованье своей низостью составляетъ ихъ характерную черту. Въ прошедшемъ—огромное страданіе, длинная цѣпь испыта
ній, приниженности, вынесенныхъ насмѣшекъ, постоянныхъ заушеній. Какъ будто человѣкъ, прошедшій черезъ все то, что довелось испытать несчастному герою „Бѣдныхъ людей", второй разъ родился, но уже родился не прежнимъ, беззлобнымъ и не имѣющимъ даже права на несчастье, но искалѣченнымъ, изломаннымъ, раздраженнымъ шутомъ, потерявшимъ право бояться оскорбленій и чванящимся ими, какъ богачъ чванится своими достатками. Въ прошедшемъ—убыль человѣка: каждое новое оскорбленіе что-то уносило, пока не дошло до границы, до предѣла возможнаго ограбленія человѣческаго достоинства; дальше убыль прекращается, уносить нечего, и каждое новое оскорбленіе, каждый ударъ судьбы является уже прибавленіемъ къ арсеналу орудій мести, процентомъ къ накапливаемому капиталу горечи, бросаемой въ лицо человѣчеству. Въ зтой стадіи униженный уже перестаетъ быть жертвой, но самъ плодитъ жертвы. Лебядкинъ „ежедневно свою прекрасную сестрицу, помѣшанную, ногайкой стегаетъ, настоящей казацкой-съ, по утрамъ и по вечерамъ". „У сестрицы припадки какіе-то ежедневные, визжитъ она, а онъ ее въ порядокъ приводитъ". Ѳедоръ Павловичъ Карамазовъ уже совсѣмъ теряетъ человѣческій образъ и творитъ жестокости, продолжая играть роль оскорбленнаго шута. Человѣкъ изъ подполья въ той стадіи, въ которой застаетъ его читатель, тоже—не жертва, а оскорбитель; но старыя раны болятъ, и каждое новое прикосновеніе къ нимъ чувствуется, какъ вновь наносимая рана. Человѣкъ изъ подполья такъ же, какъ другіе persecutes persecuteurs, по обстоятельствамъ ли своей жизни, по особенностямъ ли своей природы, чувствовалъ себя постоянно оскорбляемымъ знакомыми, незнакомыми, сильными и безсильными. Уже тѣмъ самымъ, что встрѣчный, сильный и увѣренный въ себѣ прохожій могъ его сбросить съ дороги, не замѣтивъ этого, уже по одному этому онъ становился его оскорбителемъ. Уже по одному тому, что бѣдно-одаренные, глупые товарищи могутъ наслаждаться и радоваться, въ то время какъ онъ, болѣе умный и понимающій, тоскуетъ и злится
и переживаетъ оскорбленія отъ прохожихъ, отъ собственнаго лакея, отъ хозяйки,—уже по одному этому онъ ненавидитъ ихъ и чувствуетъ наносимое ими ему оскорбленіе. „Записки изъ подполья"—страданія одинокаго человѣка въ обществѣ, доведенныя до степени самопрезрѣнія и презрѣнія ко всему. И человѣкъ изъ подполья, и капитанъ Лебядкинъ,и Фердыщенко возбуждаютъ отвращеніе читателя, но они вызываютъ и жалость, поворачиваясь къ читателямъ то своимъ настоящимъ, то прошлымъ. Есть раннее произведеніе Достоевскаго „Двойникъ", которое объясняетъ не только душевную природу всѣхъ послѣдующихъ героевъ Д., но и отношеніе читателя къ большинству персонажей. Главное лицо этого произведенія—титулярный совѣтникъ Голядкинъ, нѣчто чуть-чуть превышающее Макара Дѣвушкина, видитъ самого себя, другого чиновника Голядкина, перебѣгающимъ ему дорогу во всемъ; Голядкинъ живетъ подъ постояннымъ страхомъ, что этотъ другой, онъ самъ, нахально спихнетъ его съ насиженнаго мѣста, нагло отниметъ то, что ему принадлежитъ, окончательно испортитъ его жизнь. И онъ ненавидитъ этого второго себя и проникается непомѣрной жалостью къ другой половинѣ своего существованія, попираемой и оскорбляемой. Такое же раздвоеніе чувствуетъ и читатель, видящій въ прошломъ человѣка изъ подполья огромную массу страданія,—страданія одиночки въ обществѣ, и не могущій не чувствовать ко второй его половинѣ, заушающей и оскорбляющей, ничего, кромѣ презрѣнія и отвращенія. И какъ бы для того, чтобы демонстрировать, какъ Ферды-щенки и Лебядкины произошли отъ героя „Бѣдныхъ людей", отъ Макара Дѣвушкина, Д. показываетъ серію промежуточныхъ характеровъ,—Мармела-дова („Преступленіе и наказаніе"), штабсъ-капитана Снѣгирева („Братья Карамазовы"), Лебедева („Идіотъ"). Все это—Макары Дѣвушкины по чувству отрады, которую они ищутъ въ общеніи съ себѣ подобными униженными и оскорбленными. У нихъ есть любимыя существа, есть уголокъ, который они прячутъ отъ другихъ и въ которомъ ревниво охраняютъ остатки
своего человѣческаго содержанія. Но рядомъ съ этимъ міромъ болѣзненной, жалостливой любви находится для нихъ другой міръ, гдѣ они чувствуютъ себя презрѣнными, шутами, гдѣ они презираютъ себя и ненавидятъ другихъ. Мармеладовъ, пьянствующій въ этомъ другомъ мірѣ, сгораетъ высшей жалостью въ первомъ. Лебедевъ знаетъ, что онъ „нищъ и нагъ, и атомъ въ коловращеніи людей", и „для самоумаленія" онъ называетъ себя передъ людьми не Лукьянъ Тимофеевичъ, какъ слѣдовало бы, а Тимофей Лукьяновичъ; онъ чувствуетъ, какъ „всякъ изощряется надъ нимъ и всякъ вмалѣ не пинкомъ сопровождаетъ его"; и для общенія съ людьми онъ толкуетъ Апокалипсисъ, ибо „въ толкованіи семъ онъ равенъ вельможѣ" и „вельможа затрепеталъ на креслѣ своемъ, осязая умомъ"; но и у Лебедева есть собственный маленькій мірокъ, гдѣ онъ еще не шутъ, не устрашитель вельможъ, а живущій искреннимъ и сильнымъ безпокойствомъ человѣкъ. И такой же мірокъ есть у штабсъ-капитана Снѣгирева, уже озлобляющагося, уже готоваго, при одной мысли о потерѣ этого міра, къ роли озлобленнаго и мстящаго шута. И присутствіе этихъ промежуточныхъ характеровъ помогаетъ читателю понять весь, полный страданія путь человѣческаго извращенія отъ Макара Дѣвушкина до Смердякова или капитана Лебядкина.
Но главными героями лучшихъ романовъ Д. являются люди иныхъ характеровъ, люди съ раздвоенной душой, съ противорѣчивыми побужденіями. Они также страдаютъ отъ оскорбленія, наносимаго человѣку человѣчествомъ, но если въ первой группѣ Дѣвушкиныхъ, Мармеладовыхъ, Лебядкиныхъ оскорбленіе сопровождается сознаніемъ своей униженности, то здѣсь оно вызываетъ чувство протеста. Раскольниковъ,Иванъ Карамазовъ — наиболѣе яркіе выразители такого состоянія души. Протестъ Раскольникова активенъ. Онъ смѣло борется съ обществомъ, борется въ то же время одной частью существа съ другой, не допускающей его сдѣлать то, что ему кажется необходимымъ. Если отдѣльный человѣкъ, — разсуждаетъ онъ, — какой-нибудь Ньютонъ или Кеплеръ не могъ бы довести своихъ
открытій до свѣдѣнія людей иначе, какъ пожертвовавъ жизнью одного, десяти или ста человѣкъ, то онъ обязанъ былъ бы устранить этихъ десять или сто человѣкъ, и всѣ „изъ колеи выходящіе люди" должны по природѣ свой непремѣнно быть преступниками, т. е. закону, поставленному обществомъ, должны противопоставлять они свой собственный, ими признанный и считаемый справедливымъ законъ; необыкновенные люди имѣютъ право „разрѣшать кровь по совѣсти", имѣютъ право убить, если это необходимо для ихъ необыкновенной цѣли. Между человѣкомъ изъ подполья и Раскольниковымъ, между одинокимъ злючкой и одинокимъ вынскивателемъ новыхъ путей—большая разница въ окончательныхъ дѣйствіяхъ, но не въ отправной точкѣ. Если міръ скверенъ, если я занимаю въ немъ страдательную роль, то буду же я мстить этому міру тѣмъ, что самъ на себя посмотрю, какъ на нѣчто, одной своей низостью оскорбляющее міръ, — такъ безсознательно направляютъ свой жизненный путь люди изъ подполья. Если общество отвратительно и оскорбляетъ меня, — разсуждаетъ Раскольниковъ,—то я имѣю въ себѣ достаточно силъ, чтобы сразиться съ нимъ и проявить свою волю. Но, сражаясь съ обществомъ и перешагивая черезъ принципъ, установленный обществомъ, Раскольниковъ не замѣчаетъ, что главную борьбу ему приходится вести не съ обществомъ, а съ самимъ собой. Общество гнететъ человѣка не однимъ только тѣмъ, что оно сейчасъ предъявляетъ къ нему стѣснительныя требованія, но и тѣмъ, что оно заложило въ немъ свои понятія, свои принципы, создало въ отдѣльномъ человѣкѣ залежи, отъ которыхъ уже нельзя отдѣлаться и съ которыми нельзя побѣдоносно бороться. Раскольниковъ, убившій старуху-процентщицу, перешагнулъ черезъ общественное запрещеніе; для этого онъ нашелъ въ себѣ достаточно силъ. Но отвращеніе къ отнятію чужой жизни, которое съ давнихъ поръ заложено въ немъ, какъ въ членѣ общества, не можетъ быть уничтожено однимъ фактомъ убійства. Борьба не уничтожена преступленіемъ, послѣ него она только и загорается во
всей силѣ. Между головнымъ рѣшеніемъ Раскольникова, которое подсказано чувствомъ страшной оскорблен-ности, нанесенной обществомъ, и тѣмъ моральнымъ строемъ, который заложенъ вь немъ вслѣдствіе одного пребыванія въ обществѣ, начинается борьба, кончающаяся побѣдой общества: безсознательно чувствуетъ Раскольниковъ неправоту единичнаго рѣшенія, и это безсознательное чувство побѣдоносно борется съ его гордымъ вызовомъ обществу. Сосланный въ каторгу Раскольниковъ смиряется, но въ этомъ смиреніи ни для Д., ни для читателя нѣтъ и не можетъ быть дѣйствительнаго рѣшенія конфликта между обществомъ и индивидуумомъ, потому что здѣсь полнѣйшій разгромъ единичнаго выступленія, а не договоръ со взаимными уступками двухъ боровшихся противниковъ. Вопросъ настолько не рѣшенъ, что съ новой и, можетъ быть, еще большей силой онъ выступаетъ опять въ душѣ Ивана Карамазова. Несовершенство міра, страшная обида, наносимая человѣку, на этотъ разъ кажутся неустранимыми совершенно. Масса человѣческаго страданія не можетъ быть искуплена тѣмъ, что когда-то настанетъ гармонія, и „весь обидный комизмъ человѣческихъ противорѣчій исчезнетъ, какъ гнусненькое измышленіе малосильнаго и маленькаго, какъ атомъ, человѣческаго ума, что, наконецъ, въ міровомъ финалѣ въ моментъ вѣчной гармоніи, случится и явится нѣчто до того драгоцѣнное, что хватитъ его на всѣ сердца, на утоленіе всѣхъ негодованій, на искупленіе всѣхъ злодѣйствъ людей, всей пролитой ими крови". Если даже придетъ эта гармонія и „мать обнимется съ мучителемъ, растерзавшимъ псами сына ея", то не можетъ, по мнѣнію Ивана Карамазова, быть принята такая гармонія потому, что страданія человѣческія остались неискупленными. Раскольниковъ находилъ, что если бы на пути распространенія свѣдѣній о Кеплеровскихъ и Ньютоновскихъ открытіяхъ стояли десятки и сотни людей, то Ньютонъ и Кеплеръ обязаны были бы ихъ, этихъ людей, устранить. Для Ивана Карамазова вопросъ ставится иначе: если бы для счастья
человѣчества „необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице" и „на неотмщенныхъ слезкахъ его основать зданіе" всеобщей гармоніи, то быть архитекторомъ этого зданія Иванъ Карамазовъ ни за что бы не согласился. И потому онъ не пріемлетъ міра. „Слишкомъ дорого, — говоритъ онъ,—оцѣнили гармонію, не по карману нашему вовсе столько платить за входъ, а потому билетъ свой на входъ спѣшу возвратить обратно; и если только я честный человѣкъ, то обязанъ возвратить его, какъ можно заранѣе... Не Бога я не принимаю, я только билетъ ему почтительнѣйше возвращаю". Но не пріемля міръ, отрицая будущую гармонію, Иванъ Карамазовъ все-таки признаетъ жизнь и настолько признаетъ, что никакое отчаяніе неспособно побѣдить въ немъ „эту изступленную и неприличную, можетъ быть, жажду жизни". Онъ „жизнь любитъ больше, чѣмъ смыслъ ея“, любитъ весенніе „клейкіе листочки, голубое небо". „Тутъ не умъ, не логика, тутъ нутромъ, тутъ чревомъ любишь, первыя свои молодыя силы любишь". А когда эти силы, когда молодость пройдетъ, т. е., по Иванову разсчету, къ тридцати годамъ, что же остается? Рѣшеніе таково: для человѣка въ обществѣ возможно только закрываніе глазъ, признаніе фиктивной свободы, которой на самомъ дѣлѣ не существуетъ, и въ этомъ счастье толпы, дѣйствительное счастье. Охранителями такого счастья являются люди, знающіе, что свободы нѣтъ, и тщательно скрывающіе это знаніе отъ толпы. Какъ Великій Инквизиторъ, они принимаютъ на себя несчастье свободы для того, чтобы сдѣлать другихъ счастливыми. „Будетъ,—говоритъ Великій Инквизиторъ, созданный воображеніемъ ИванаКарамазова,—тысячи милліоновъ счастливыхъ младенцевъ и сто тысячъ страдальцевъ, взявшихъ на себя проклятіе познанія добра и зла... Ибо лишь мы, хранящіе тайну, только мы будемъ несчастны". Съ такимъ представленіемъ міра и человѣческой свободы, носящейся лишь въ воображеніи людей и являющейся въ дѣйствительности скрытой неволей, Иванъ Ка
рамазовъ приходитъ къ тому же рѣшенію, изъ котораго вышелъ Раскольниковъ, только онъ идетъ еще дальше: признавая за „необыкновенными людьми" право на преступленіе, Раскольниковъ ограничивалъ это право человѣческой пользой; Иванъ думаетъ, что для необыкновенныхъ людей, для хранящихъ „тайну" и знающихъ предѣлъ человѣческой свободы „все позволено". И борьба Ивана — борьба этого страшнаго рѣшенія, этого отрицанія міра съ страшной жаждой жизни. Но это только одна сторона борьбы. Съ теоріей „все позволено" вступаетъ въ бой безсознательное стремленіе къ иному, болѣе ясному и общераспространенному взгляду на міръ,—то самое стремленіе, которое жило въ Раскольниковѣ, которое составило муку его существованія послѣ преступленія и которое заложено въ человѣкѣ обществомъ. Иванъ Карамазовъ, гордый вершитель судебъ міра, — одинъ изъ самыхъ сильныхъ и яркихъ характеровъ Д. И крушеніе его міровоззрѣнія есть крушеніе всѣхъ гордыхъ, сильныхъ, желающихъ измѣнить міръ героевъ Д. Они принимаютъ на себя то страданіе, которое въ представленіи Великаго Инквизитора является удѣломъ немногихъ несчастныхъ, овладѣвшихъ тайной управленія міромъ. Но и сильные и яркіе, они мучаются въ сущности той же жаждой познанія и улучшенія міра, которая живетъ во всемъ человѣчествѣ. Это—муки сомнѣнія всѣхъ мыслящихъ людей. Муками же сомнѣнія полна душа главнаго героя „Бѣсовъ", Николая Ставрогина. Но въ то время, какъ толчкомъ душевныхъ терзаній Раскольникова и Ивана Карамазова является „непріемлемость міра" въ томъ видѣ, какъ онъ представляется намъ, источника волненій Ставрогина мы не знаемъ. Созданный по романтическому образцу таинственныхъ героевъ, Ставрогинъ до самаго конца остается не совсѣмъ ясенъ. Несомнѣнно только, что загадки жизни онъ разрѣшить не можетъ, что отъ обуревающихъ его мученій онъ бросается то въ развратъ, то въ самоистязаніе, принимая пощечины и ставя препятствія между собой и возможнымъ земнымъ счастьемъ. Умомъ пы
тается онъ рѣшить задачу человѣческаго существованія, но недостатокъ воодушевляющаго къ подвигамъ или влекущаго къ небу чувства—непреодолимое препятствіе къ принятію опредѣленной дороги. И вотъ, заражая богатыми идеями другихъ, для себя онъ находитъ только надрывную жизнь, которая не можетъ кончиться ничѣмъ, кромѣ самоубійства.
Кромѣ этихъ двухъ видовъ страдающаго существа, — оскорбленнаго и мстящаго собственной низостью шута, съ одной стороны, и гордаго борца съ обществомъ и съ міромъ, съ другой,— Д. останавливается на третьемъ видѣ, на изображеніи существа, руководящагося смиреніемъ. Такихъ существъ два вида: одни руководятся головнымъ измышленіемъ о необходимости и спасительности смиренія; таковы Зосима и Алеша „Братьевъ Карамазовыхъ"; объ ихъ художественномъ значеніи мы уже говорили. Но есть другой видь смиренія,—смиренія, вытекающаго не изъ идейнаго рѣшенія, а сотвореннаго жизнью, смиренія вынужденнаго и неизбѣжнаго. Такова Соня „Преступленія и Наказанія", таковъ князь Мышкинъ въ „Идіотѣ"—высоко-художественныя изображенія тѣхъ страданій, которыя неизбѣжны въ человѣческомъ обществѣ для смиренныхъ. Страданія Сони, поставленной по самому своему положенію въ ряды гонимыхъ обществомъ существъ, мотивированы самымъ общественнымъ положеніемъ ея. Страданія князя Мышкина сложнѣе. Князь Мышкинъ, какъ Каспаръ Баузеръ, приходитъ въ міръ уже взрослымъ, приходитъ съ открытыми довѣрчиво глазами и простымъ сердцемъ. Онъ со смиреніемъ и готовностью принимаетъ все, и жизнь сейчасъ же задаетъ ему мучительныя загадка она требуетъ отъ него жестокости, а не смиренія. Передъ нимъ неизбѣжная любовь къ двумъ женщинамъ: къ одной потому, что она его любитъ и онъ ее; къ другой потому, что безъ его любви невозможно ея спасеніе. Онъ рѣшаетъ, что надо „обѣихъ любить". „Помилуйте, князь, что вы говорите, опомнитесь",— восклицаютъ на это заявленіе люди, знающіе жизнь. И такъ какъ любить обѣихъ нельзя, дѣло кончается ката-
219
строфой. Смиреніе—такой же неистощимый источникъ страданія, какъ шутовство, какъ гордость.
Среди мукъ, переживаемыхъ униженными, смиренными, гордецами, шутами, особенныя муки переживаются женщинами. Съ особенной любовью Д. останавливается на двухъ характерахъ женщинъ, можетъ быть, одинаково страдающихъ, но неодинаковыхъ по своему духовному содержанію. Катерина Ивановна въ „Братьяхъ Карамазовыхъ11, Аглая въ „Идіотѣ11—таковъ одинъ характеръ; Настасья Филипповна въ „Идіотѣ11, Грушенька въ „Братьяхъ Карамазовыхъ11—таковъ второй. Гордыя и чистыя, Аглая и Катерина Ивановна способны на самоотверженіе, на подвигъ, на любовь; входя въ соприкосновеніе съ міромъ, онѣ страдаютъ потому, что міръ не отличается той чистотой, при которой онѣ могли бы быть счастливы; ихъ мучаютъ чужіе уколы, чужая измѣна, вѣроломство, грязь. Но сами въ себѣ онѣ не носятъ борьбы: ихъ чувства ясны, ихъ мысли не имѣютъ разлада. Онѣ не рвутся къ небесному, потому что ихъ земная личина чиста. Грушенька и Настасья Филипповна, прежде всего,—душевный адъ. Общество страшно оскорбило ихъ; оно принизило ихъ и въ общемъ и въ ихъ собственномъ мнѣніи; онѣ сознаютъ грязь своего существованія и мучаются имъ; но онѣ носятъ въ себѣ непобѣдимое стремленіе къ небу, къ тому, что такъ далеко отъ грязи теперешняго ихъ существованія. „Инфернальныя" женщины неотразимо привлекательны этимъ соединеніемъ земного элемента съ влеченіемъ къ совершенному, своимъ внутреннимъ страданіемъ, своей нескончаемой мукой. Около „инфернальной" женщины неизбѣжна страшная катастрофа, ожесточенныя схватки, сумасшествія, убійства, потому что инфернальная женщина одинаково вызываетъ къ жизни плотоядные и возвышенные инстинкты, потому что сама она не знаетъ, къ чему она ближе, къ небу или къ землѣ.
Это представленіе міра, какъ вѣчной борьбы и не могущаго прекратиться страданія, изображено Д. въ рядѣ большихъ романовъ и менѣе обширныхъ повѣстей. Вводя публицисти
ческій, а иногда и полемическій элементъ во многіе эпизоды своихъ произведеній, Д. временно суживалъ значеніе послѣднихъ. Но внѣшній толченъ, давшій поводъ къ возникновенію цѣлаго произведенія или небольшого эпизода, придавалъ только поверхностный полемическій и непріятный характеръ изображаемому, внутреннее же значеніе выходило изъ временныхъ границъ, умышленно поставленныхъ авторомъ. Такъ, напр., „Бѣсы"—романъ, вызванный къ жизни такъ называемымъ нечаевскимъ процессомъ и какъ бы написанный съ цѣлью представить въ особенно мрачныхъ краскахъ дѣятелей этого процесса, уже давно потерялъ непріятный привкусъ унижающей романиста политической полемики, не потерявъ ничего изъ своего глубокаго внутренняго значенія. Но внутреннее глубокое значеніе романовъ Д., конечно, не имѣло бы для читателей той привлекательности, какую имѣетъ теперь, если бы вмѣстѣ съ нимъ романы Д. не отличались необыкновенно интересной внѣшней фабулой. Отъ большинства произведеній Д. трудно оторваться,—до такой степени увлекательна ихъ фабула. Нервный, часто неправильный, оригинальный языкъ Д. придаетъ изложенію особенную страстность, а нагроможденіе событій, казавшееся нѣкоторымъ критикамъ грѣхомъ противъ художественности, гармонируетъ съ тѣмъ хаотическимъ состояніемъ, въ которомъ находится душа большинства дѣйствующихъ лицъ (Перечисленіе сочиненій Д. и его библіографію см. XI, 637/38).
И. Игнатовъ.