> Энциклопедический словарь Гранат, страница 197 > Екатерина I все-таки могла ссылаться на не подлежавшую проверке волю своего покойнаго великаго супруга

Екатерина I все-таки могла ссылаться на не подлежавшую проверке волю своего покойнаго великаго супруга

Екатерина I все-таки могла ссылаться на не подлежавшую проверке волю своего покойного великого супруга, незадолго до смерти ее торжественно короновавшого. Е. II не имела за собой никаких оправданий, не могла ссылаться ни на волю своего супруга, вскоре погибшого от руки ея сообщников, ни на родство с царствовавшей в России династияй: она была ино-земкой-узурпаторшей в самом чистом виде, и ей пришлось ссылаться лишь на волю Бога и народа, яко бы действовавшего в данном случае через своих „избранниковъ“ Самое большее, на что Е. могла рассчитывать,—это на регентство при существовании законного наследника русского престола, ея сына Павла Петровича, а она, бывшая ангальт-цербстская принцесса, была провозглашена Российской самодержицей. Е., прежде всего, стремилась доказать, что Бог и народ не ошиблись в ней, что она вполне достойна того высокого положения, которое выпало на ея долю; отсюда все ея мероприятия, имевшия целью доставить „блаженство“ подданным, отсюда ея знаменитый Наказ и Комиссия Нового Уложения, ея заботы ф гуманных законах и насаждения добрых нравов—и в обществе, и в администрации. Вместе с тем она старалась заслужить и общеевропейскую славу, как либеральными мероприятиями и декларациями, так и при помощи милостиво-внимательного отношения к вождям западноевропейского общественного мнения. Ведя исполненную тонкой лести переписку с Вольтером, она имеет за границей постоянных услужливых корреспондентов - комиссионеров в друге своей матери г-же Бьелькф и особенно в лице известного Гримма, тоже принадлежавшего к так называемым „философскимъ“ кругам Европы; она не только не скупится в комплиментах своим заграничным „учителямъ“, не только заискивает у Вольтера и Д’Аламбера, умело подготовляя последняио к расточению ей похвал за Наказ и за ея яко бы более радикальные намеренья, не нашедшия места во вторичной редакции этого произведения не по ея воле,—но и берет „философовъ“ под свое покровительство, предложив им издавать в Риге осужденную и запрещенную во франции Энциклопедию. Делает им и другия лестные и выгодные предложения, стремясь выбрать из этой энциклопедической среды учителя-воспитателя для своего старшего внука Александра; в числе других она приглашает в Петербург Дидро, умно беседует с ним и, хотя в интимной переписке и удивляется наивности этого идеалиста, его незнанию реальной жизни, но тем не менее покупает библиотеку Дидро и оставляет ее в его пожизненном пользовании, выплатив философу

50.000 ливров пенсии, как своему библиотекарю. Но главным магом общественного мнения в Европе был Вольтер, и потому понятно, что при

Его жизни Е. не знала, как и польстить ему: в одном письме своему корреспонденту она выражает страстное желание иметь сто тыс. полных экземпляров сочинений Вольтера, дабы распространить их повсюду. „Хочу“, писала она, „чтобы они служили образцом, чтобы их изучали, чтобы выучивали наизусть, чтобы души питались ими: это образует граждан, гениев, героев и авторов, это разовьет сто тысяч талантовъ“. Все это и подобное должно было производить и действительно производило на европейских публицистов то впечатление, на которое было расчитано. Е. достигла своей цели: „философы“ сделали ей большое имя в Европе, поставили ее выше всех современных ей монархов, как мудрую законодательницу, Семирамиду Севера. Это авторитетное мнение было не только приятно для нея, не только льстило ея громадному тщеславию: оно оказало, действие гипноза и на русское общество, не устававшее и в ея время, и потом говорить о величии и мудрости „славной царицы“. Но при всем том, положение ея на троне заставляло ее приспособляться и непосредственно к русской жизни, к тем политическим и социальным условиям, в самом центре которых ее поместила слепая „фортуна“. Тут-то пришел на выручку Е. ея удивительный,—природный и воспитанный всем ея прошлым,—такт. И достигнув своего высокого положения, Е. с таким же необыкновенным искусством, с каким она обходила опасные рифы своей прежней зависимой жизни, лавировала между нужными людьми, между самыми противоречивыми течениями мысли и политики. Сама же Е. в письме к Гримму любовалась собою и своим тактом, как она, по ея выражению, следовала „ускоренным скокомъ“ (kurz Galop) между противоречивыми мнениями Григория Орлова и Никиты Панина, и как от такого ловкого аллюра „дела великой важности принимали какую-то мягкость и изящество“. Не столь мягко и изящно, но все-таки, с ея точки зрения, „ловко“ Е. соглашала свои либеральные идеи с политикой.

Будучи самодержицей, Е. ревнивооберегала самый принцип самодержавия,—единственной, по ея мнению, формы правления, которая соответствует „пространству столь великого государства“: „лучше“, писала она в Наказе, „повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многимъ“ M, обращаясь к русской истории, находила там неопровержимия доказательства спасительности самодержавия и для монарха, и для государства. Понятно отрицательное отношение Е. к сочинениям Руссо с самого начала ея царствования. Да и вообще ея свободомыслие имело очень тесные границы и больше оставалось на словах, чем переходило в дело. В жизни Е. руководствовалась, главным образом, тем, что соответствовало не ея либеральным и гуманным принципам, а. практике самодержавия. Знаменитый „Наказъ“, составленный по сочинениям европейских „философскихъ“ и публицистических авторитетов, в особенности государствоведа Монтескье и криминалиста Беккарии, переполнен возвышенными идеями, проникнут общим духом гуманности и законности, но практика самодержавия вторглась и сюда. Так, заявив в „Наказе“, что смертная казнь „ни полезна, ни нужна“, она, однако, оставляет ее „для такого гражданина, который, лишен будучи вольности, имеет способ и силу, могущую возмутить народное спокойствие“. Тем менее гуманнейшия „аксиомы“ Наказа, эти пышные тирады, большей частью целиком списанные с оригиналов, могли помешать чему-либо противоположному в жизни. С самого начала царствования, в разгар своего либерализма и показной терпимости к чужим мнениям, Е. нимало не останавливалась перед преследованием за печатное слово. Так, например, в 1763 г., получив анонимную французскую книгу об истории Петра Ш, неприятную для нея, императрица повелела своим резидентам за-гра-ницей „прилежно“ розыскать автора и потребовать от его правительства, „дабы он был наказанъ“. Когда же в Лондоне появилась газета, направленная против русского двора, то Е. в числе своих советов, какдействовать против газетчика, на первый план поставила совет „поколотить его“, „зазвавъ“ в подходящее для того место. Противница пытки и суровых безчеловечных наказаний, вообще—всякой ненужной жестокости, Е., однако, не усумнилась согласить свои гуманные уголовные принципы с „кнутобойной“ практикой мастера тайных розыскных дел, недоброй памяти Шешковского, заставившего своей деятельностью вспомнить об уничтоженной Петром Ш страшной ТайнойКанцелярии; гуманные принципы не помешали заключению в Шлиссельбург Новикова и ссылке в Сибирь Радищева. К писаниям своих заграничных „учителей“ Е. относилась в разное время неодинаково, делая и тут столь любимый ей kurz Galop. Мы видели, с какою любовью отнеслась она к творениям Вольтера при его жизни, но вот фернейского мудреца уже нет на свете, и автор „Наказа“ пишетъГримму: „послушайте, кто же в силах прочесть пятьдесят два тома сочинений Вольтерае“ Теперь Е. просит доставить ей уже не сто тыс., а только два экземпляра посмертного издания сочин. Вольтера, да и те она велит отослать Ваньеру, дабы он отметил в писаниях „учителя“, „что справедливо и что несправедливо“. По получении этих экземпляров, Е. их не раскрывала.

Пугачевский бунт, до основ поколебавший государство и чуть было не смывший своей грозной волной трон Е., произвел на нее неизгладимое, угнетающее впечатление, и потому неудивительно, что бывшая ученица Вольтера и Монтескьё отрицательно стала относиться к тем раньше самою же ей занесенным в Наказ „аксиомамъ“, которыми можно было „разрушать стены“, ниспровергать основы. Разразившаяся, против ожидания Е., французская революция довершила эволюцию ея политических и социальных мнений: императрице снова слышался подземный гул народного бунта, ей всюду мерещились мартинисты и якобинцы, даже ея личная гибель от последних, и Е. не придумала лучшей клички для деятелей Национального Собрания, как

„канальи“, „родственные маркизу Пугачеву“. „Заразу французскую“ императрица считала даже опаснее пугачевского ядовитого вымысла, „прежде выдуманных провинциальных историй“; чтобы предупредить эту „заразу“, она готова была на всякие меры и все более и более вооружалась даже против тени вольномыслия: бывшая лютеранка, поклявшаяся отцу, что она навсегда сохранит в душе „семена“ своей „святой веры“, затем индифферентная к религии вольтерианка, Е. кончила тем, что высказалась за православие для протестантских правительств, как за оплот именно против „безнравственной, анархической, преступной, воровской, богохульной, опрокидывавшей все престолы и неприязненной всякой религии заразы“. Испуг Е. перед этой „заразой“ был так велик, что превратил сторонницу освободительного просвещения в его противницу: будучи очень высокого мнения о русском народе, как об „особенном в целом свете“, как о народе, отличающемся „догадкой, умом, силой“, она стала усматривать для себя и правящого слоя прямую опасность от распространения просвещения и сознательности в народных массах. Бояться за себя на русском престоле Е. имела еще местное династическое основание: перед ней в течение всего царствования стоял рядом с мертвым живой укор в виде ея сына, бывшего настоящим наследником Петра ИП и долженствовавшего царствовать по достижении совершеннолетия. В вечном страхе, что вместо нея, узурпаторши, возведут на престол ея сына, могла ли себялюбивая Е. воспитать в себе иное отношение к Павлу Петровичу, а не то, которое у нея развивалось crescendo в течение всего царствованияе Ответ ясен, тем более, что у Е. материнское чувство было подавлено в самом начале, когда, по рождении сына, императрица Елизавета Петровна отобрала его у великой княгини и совершенно устранила ее от материнских забот и воспитания, а в дальнейшем равнодушие ея к Павлу Петр. мало-по малу перешло в подозрительное и неириязненное чувство, даже в ненависть Глухаятяжелаядрама, созданная обстоятельствами между матерью и сыном, проявлялась иногда в некрасивых сценах, а в конце концов привела ее к твердому желанию лишить сына престола в пользу любимого старшего внука, сосредоточившего на себе неудовлетворенное материнское чувство бабушки.

Е. прожила большую, обильную впечатлениями, страхами и наслаждениями, крайне напряженную жизнь. Несчастная с юности в супружестве, она затем пережила не мало увлечений, мимолетных и более глубоких: в списке ея фаворитов, недавно опубликованном в „Русском Архиве“, одних наиболее известных „пареньковъ“ (по терминологии секретаря Е.—Храповицкаго) насчитано 15. Не успокоилась она и в преклонном возрасте и тогда тем скорее стала физич. и духовно слабеть.