> Энциклопедический словарь Гранат, страница 197 > Екатерина II

Екатерина II

Екатерина II. В 1729 г., 21 апреля, в половине третьяго ночи, в г. Штеттине родилась будущая императрица Российская Екатерина II, названная при крещении Софией Августой Фредерикой. Отец ея, ангальт-цербст-ский князь, был тогда генерал-майором прусской службы и стоял с полком в означенном городе. Конечно, дочь какого-то немецкого князька никогда не могла бы встать на ту стезю, которая привела ее к русскому престолу, если бы не происхождение ея матери Иоганны Елизаветы из другого немецкого княжеского дома, — голштин - готторпского, уже связанного и брачным союзом, и воспоминаниями с женским потомством Петра I. Родство ангальт-цербстской принцессы по матери с голштин - готторпским домом, несомненно, и склонило Елизавету Петровну остановиться именно на этой кандидатке в невесты своему родному племяннику-сироте, нареченному ей наследником русского престола.

Детство будущая Екатерина II провела там же, где родилась, в г. Штеттине, где ея отец получил должности коменданта крепости и губернатора города и вместе с ними казенную квартиру в старом штеттинском замке. Здесь, в трех сводчатых комнатах, рядом с колокольней, в обществе своей няни и гувернантки, маленькая принцесса София, которую уменьшительно называли просто фике, переживала свои детские впечатления. Образы занятого службой отца и веселой, неглупой, но суетнойи любившей развлечения матери как-то стушевывались в этих впечатлениях раннего детства. Родители мало занимались своей крепкой здоровьем старшей дочерью, и потому девочка росла на сравнительной свободе: ей дозволялось играть в городском саду с детьми простых горожан. Отличавшее впоследствии Екатерину умение обращаться с людьми приобреталось ей еще в эти ранние годы. Девочка от природы была наделена выдающеюся сметливостью, уже в детстве поражала свою гувернантку умением по своему понимать то, что ей внушалось, не входя, однако, в столкновение с тем, кто держался противоположного мнения. Столь рано у будущей русской императрицы обнаружился esprit gauche, как называла гувернантка маленькой Фике ея умение быть „себе на уме“. Впоследствии супруг Е. с ожесточением жаловался венценосной тетке на хитрость своей жены. В умении скрывать свои настоящия мысли заключался главнейший талант Е., при помощи которого она в более зрелом возрасте так быстро и тонко постигала людей и с такою виртуозностью могла вертеть ими. Других талантов в юной цербстской принцессе не замечалось. Это была серьезная и рассудительносдержанная, но не поражавшая блеском дарований девушка, с умом крепким, но далеким от всего выдающагося, яркого, как и от всего, что считается заблуждением, „причудливостью или легкомыслиемъ1“,— по словам одной свидетельницы ея учебных занятий и успехов. Поездки из Штеттина, в которых ей приходилось участвовать в детстве, поездки со своими родителями то в Цербст, то в Гамбург, то в Берлин, обогащая девочку многими новыми впечатлениями, развивали ея ум, делали ее все более наблюдательною. В одну из таких поездок десятилетняя Фике увидала в Эйтине своего будущого неудачливого мужа, одиннадцатилетнего голштинского принца Петра Ульриха, и успела при этом услыхать, „как собравшиеся родственники говорили между собою, что молодой герцог скло-

♦

Императрица Екатерина II (1729-1796).

С портрета, писанного И. Н. Крамским по портрету Лампн (1751-1830). (Дашковское Собрание при Московском Румянцевском Музее), ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К°“

йен к пьянству, и что приближенные не давали ему напиваться за столомъ“. Развитие Фике быстро подвигалось вперед и благодаря раннему чтению; в этом отношении особенно была полезна для маленькой принцессы ея гувернантка- француженка, привившая ей вкус к чтению Корнеля, Расина и Мольера. Чрез 4 года Фике совсем походила на настоящую, в высшей степени рассудительную,маленькую женщину. Это был тот момент, когда она императрицей Елизаветой была выбрана в невесты своему племяннику. В „милостивых наставленияхъ“, составленных для дочери перед отправлением ея в Россию, отец советовал своей Фике, „чтобы она униженно оказывала ея императорскому величеству почтение и готовность к услугам, как вследствие неограниченной ея власти, так и ради признания благодеяний“. Дочь искренно уважала отца и сама сознавала трудность предстоящого ей положения в России: „умоляю васъ“, написала она отцу, „быть уверенным, что ваши увещания и советы на веки останутся запечатленными в моем сердце, равно как и семена нашей святой религии в моей душе“. По приезде ея в Россию, самостоятельный и холодно-критический ум принцессы дал ей полную возможность быстро разобраться в том, какие из преподанных советов осуществимы, какие нет; но общий дух наставлений, дух приспособляемости, как нельзя более подходил к ея личным психическим навыкам, к складу ея ума, темпераменту и характеру. Время ея жизни в России,—сначала в качестве невесты (в Петербург она приехала 3 февраля 1744 г.), потом (с 21 августа 1745 г.) в качестве жены наследника, великой княгини Екатерины Алексеевны, и, наконец, в качестве опальной супруги императ. Петра ПИ,— было в высшей степени тяжелым для нея, и положение дочери ангальт-цербстского князя, действительно, как и предполагал он, не раз становилось „рискованнымъ“ в точном смысле этого слова. В это-то время, во время неустанной борьбы за своюсобственную судьбу, окончательно и сформировалась личность Е.

По приезде в Россию Е., прежде всего, постаралась понравиться ими. Елизавете и великому князю. Императрица ее полюбила; впоследствии случалось, что Е., при содействии окружающих, навлекала на себя неудержимо-гневные вспышки нервной Елизаветы, но в общем императрица никогда не лишала великую княгиню своей симпатии и нередко называла ее умной, противопоставляя ее своему племяннику, заслужившему у Елизаветы противоположную аттестацию. Е., не пропуская мимо ушей ни одного замечания, ни одного указания, знала, чем успокоить вспыльчивую Елизавету: она говорила ей: „виновата, матушка“,—и та стихала. Великому князю тоже сначала понравилась его невеста, но очень не надолго; вскоре он сделал ее поверенной в своих любовных увлечениях, а после брака совсем перестал ей интересоваться, как женщиной, и чем дальше, тем все более и более утверждался во взгляде на нее не как на жену, даже не как на товарища - наперст-ницу, а как на тайную свою недоброжелательницу,—хитрого врага. Разумеется, такое отношение Петра к своей супруге отталкивало ее от него, в то время, как, по собственному сознанию Е., ему легко было бы привязать ее к себе, стоило только „пожелать быть любимымъ“: „я от природы“, поясняет Е., „была наклонна и привычна к исполнению моих обязанностей“. Но Петр Федорович не пожелал, и покинутая молодая женщина скоро очутилась предоставленной самой себе, своему уму и уменью жить с совершенно чужими людьми, в самом пекле мелких и неразборчивогрязных интриг. Не удивительно, что и ей пришлось загрязниться. Если верить самой Е., к сближению с первым утешителем в ея соломенном вдовстве ее поощряли с трона — в интересах продолжения династии. За первым последовал второй, и если верить графу Понятовскому, то сам супруг, великий князь, не мешал ему „оставаться съвеликойкнягиней сколько хотелъ“. Как в трудные, так и в тоскливия и скучные минуты Е. не терялась. В первый же год замужества, сидя нередко „одна одинешенька“ в своей комнате, она читала „от ску-ки“ книги, привезенные с собой; первая, которую она прочла в замужестве, был роман: „Тигап 1е Ыапс“, и далее, в течение целого года, новобрачная развлекалась романами. Наиболее популярные тогда романы изобиловали, хотя и наивными, „буколическими“, но весьма неназидательными эпизодами, к тому же и иллюстрированными не менее нескромно; особенно выделялся ярко в этом отношении усердно читавшийся не только дамами, но и молоденькими девицами,— пастушеский роман: „Les amoures pastorales de Daphnis et СЫоё“. Романы, однако, надоели Е. Пытливый, трезвый ум ея жаждал более здоровой пищи. Случайно Е. попались письмагос-пожи Севинье, потом сочинения Вольтера, после чего она, как говорит в своих записках, „стала разборчивее в чтении“: тут были и Истории Германии Барра, и Генриха IV Перифакса, и Записки Брантома, и Платон, и Вольтер, и Тацит; за Вольтером следовали русские книги, „сколько могла достать“, в том числе Баро-ний в русском переводе; потом, рассказывает Е., „мне попался Дух Законов Монтескье, после чего я прочла летописи Тацита“. Едва ли какой другой автор произвел на нее такое потрясающее впечатление, как Тацит; даже Вольтер, ученицей которого долго считала себя Е., не сразу овладел ея вниманием и в отношении силы и глубины произведенного впечатления должен уступить место этому древнему великому знатоку людей и дел. Тацит произвел „странный переворот в голове“ Е. „Я начинала“, признается она в своих записках, „смотреть на вещи с более дурной стороны и отыскивать в вещах, представлявшихся моему взору, причин более глубоких и более зависящих от различных интересовъ“. Вероятно, именно Тацит дал обоснование тем практическим мыслям, которые были так свойственны голове юного „философа“, внушив ему идей об относительностиморали, сковывающих человеческую волю понятий добра и зла. „Новые философы“, на отрицательное влияние которых в этом смысле указывал кн. Щербатов, лишь подкрепили и развили то мировоззрение, которое уже четко наметилось в уме Е. при чтении ей сочинений великого римского историка. Понятно, что любимым героем Е. был Генрих IV, не побоявшийся заплатить за Париж католической обедней, ставивший политический расчет и чувственные наслаждения выше религиозных и моральных соображений. Как из советов уважаемых ей в детстве и юности лиц, так и из книг Е. вбирала в себя лишь то, что подходило к холодному, рассудочному складу ея ума.

По приезде в Россию Е. все надо было добывать себе неустанной борьбой с препятствиями, с людьми, все, начиная с личной жизненной обстановки, даже с гардероба, состоявшего в момент приезда всего из трех - четырех платьев и из одной дюжины рубашек. И она повела эту борьбу, в которой не знаешь, чему более удивляться, еятерпению ли и железной настойчивости, или хитрости и изворотливости.

Е. умела вести себя в обществе: на придворных балах и куртагах всегда с приветливой улыбкой, как бы ни было ей внутренне тяжело; спокойная и изящно простая в обращении, она привлекала к себе многие сочувственные взоры именно благодаря умной, чуждой всякой напыщенности и заносчивости манере держаться „на людяхъ“; красотой она не отличалась, но ея стройная, среднего роста фигура, ея продолговатое лицо с высоким лбом, с ласковыми голубыми глазами и приятной улыбкой, ея мелодический голос нравились многим; но, главное, она умела „нравиться“, умела произвести впечатление и быть обаятельной не столько физическими, сколько внутренними, как природными, так и приобретенными свойствами своей личности,—умом и тактом, тонко отшлифованными при помощи широкой начитанности и образования.

Многое из того, что делала Е.,

выходило у нея „ловко“ и „красиво“. „Ловко и красиво“ она ездила верхом, с увлечением предаваясь этому спорту в молодости. Поняв, что обстоятельства заставляют быть не в стороне от политики (как советовал когда-то отец), а напротив, в ея курсе, Е. вмешалась в политические интриги и ловко и тоже не без изящества проводила за нос не только английского посла, сошедшого с ума по дороге из России, но и такую хитрую лисицу, какою был елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, а затем, когда он попался, не менее ловко вывернулась из-под ответственности по „бестужевскому делу“. У Е. были недоброжелатели, хотя и не много, но беда заключалась в том, что во главе их стоял законный супруг. Она вперед видела опасность с этой стороны, и чтобы „не погибнуть“, привлекала на свою сторону возможно большее количество людей, сознательно поставив себе определенную цель — занять, если позволят обстоятельства,—место своего мужа. Обстоятельства благоприятствовали Е., она сумела ими воспользоваться и на плечах гвардейских офицеров-заговорщиков достигла не только власти, но даже самодержавной власти (28 июля 1762 г.). На русский престол она возсела уже вполне сложившимся человеком 33 лет.