> Энциклопедический словарь Гранат, страница 203 > Жуковский

Жуковский

Жуковский, Василий Андреевич, величайший поэт допушкинского периода русской литературы, родился 29 января 1783 г. и был незаконным сыном тульского помещика, Афанасия Ивановича Бунина. Матерью его была пленная турчанка Сальха, носившая после крещения имя Елизаветы Дементьевны. Свои отчество и фамилию Ж. получил от бедного дворянина, Андрея Григорьевича Жуковского, которого судьба сделала его крестным отцом (крестной матерью была дочь Афанасия Ивановича, Варвара Афанасьевна). Бунины взяли на себя воспитание ребенка и окружили его искренним попечением. Кроткая семейная обстановка, жизнь в барской усадьбе среди деревенского приволья (в с. Мишенском, находящемся в трех верстах от г. Белева), повидимому, должны были делать мальчика счастливым. Но он рано заметил свое ложное положение в доме Бунина, и рано познакомился с грустью. Ея влияние на молодую душу было тем сильнее, что от своей матери будущий поэт унаследовал пассивный темперамент, склонность к апатии и мечтательности. Рос Ж. тихим, задумчивым мальчиком, и на первых порах развивался очень медленно. В школе (в пансионе и народном училище в Туле) сначала он производил даже впечатление совершенно неспособного ученика. Тогда за его воспитание принялась крестная мать, Варвара Афанасьевна, по мужу Юшкова. В ея доме собирался весь цвет тульской интеллигенции; здесь живо интересовались поэзией и музыкой, и имя Карамзина произносилось с уважением, как имя общепризнанного вождя новой литературной школы. В этой атмосфере Ж. как бы переродился и, когда в 1797 г. он поступил в московский Благородный университетский пансион, он усердно принялся за учение, обнаружив особенную склонность к литературным занятиям. Внутренний

В. А. Жуковский (1783-1852).

С портрета, писанного К. П. Брюлловым (1799-1859).

(I ородская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К°.

строй пансиона, руководимого А. А. Прокоповичем - Антонсишм, знакомство с семьей просвещенного масона И. П. Тургенева и влияние другого масона, И. В. Лопухина, содействовали укреплению в Ж. „умонаклонения к добру11 и религиозности. В течение пансионской жизни (1797—1801) его личность уже настолько определяется, что в пансионских произведениях („Мысли при гробнице“, 1797; „Майское утро“, 1797; „Добродетель“, 1798; „К человеку“, 1801 г. и прочие); находим уже чуть не все основные мотивы последующого творчества Ж. Из пансиона он выходит с горячим желанием расширить и углубить свое образование путем чтения и путешествия по Европе; ему хочется воспитать в себе „человека“ и писателя, „возвысить, образовать свою душу“, чтобы быть „полезным пером своимъ“,—„не для всех, но для некоторых, кто захотят нас понять“,—делает он характерную оговорку. Широкая жизнь не влечет к себе юношу, служба и кипучая деятельность не по нем: он хочет работать над своим внутренним человеком и быть поэтом тесного круга людей, одинаково с ним настроенных, как братья Тургеневы (Андрей, Александр и Николай). И это потому, что „наше счастие в нас самихъ“. В таком настроении Ж. работает в качестве члена „Дружеского литературного общества“ (1801) и, покончив с своей кратковременной и неудачной службой в Главной соляной конторе, в 1802 г. уезжает в Мишенское. Тут им было написано „Сельское кладбище“ (по элегии Грея). Одобренное самим Карамзиным и напечатанное в его „Вестнике Европы“, стихотворение это положило прочное начало его литературной известности. В 1805 г. Ж. начинает свои занятия с дочерьми Екатерины Афанасьевны Протасовой (рожденной Буниной), Марьей и Александрой Андреевнами, и это обстоятельство послужило завязкой тяжелой драмы. Учитель влюбился в Марью Андреевну и нашел в ея сердце горячий отклик своему молодому чувству. В мечтах ему уже грезилась

Жизнь „тихая, ясная, деятельная, посвященная истинному добру“ и озаренная радостными лучами любви и семейного счастья. По формально-церковным соображениям Екатерина Афанасьевна самым решительным образом восстала против брака. Для Ж. и Марьи Андреевны началась мучительная жизнь. Из их обширной переписки теперь достаточно известно, что ни замужество Марьи Андреевны (в 1817 г. вышла замуж за дерптского профессора И. Ф. Мойера) ни даже женитьба самого Ж. уже в 1841 г. в сущности не погасили их взаимного чувства: до самой смерти (Марья Андреевна скончалась 19 марта 1823 г.) они оба продолжали чувствовать боль от незаживающей раны. Для настроения Ж. и его творчества этот интимный эпизод имел первостепенное значение, большее, чем все другие, внешние факты его жизни. В 1808—10 гг. Ж. берет на себя редактирование „Вестника Европы“, но журналистом оказывается весьма плохим. С горя он принимает участие в Отечественной войне и на время увлекается военным патриотизмом. Стихотворения „Певец во стане русских воиновъ“ (1812), „Императору Александру“ (1814), „Певец в Кремле“ (1814) обратили на Ж. внимание двора: в 1815 г. он получает место чтеца при императрице Марии Феодоровне, император назначает поэту пенсию в 4000 р.; затем в 1817 г. ему поручают давать уроки русского языка вел. кн. Александре Феодоровне, а в 1827 г. он становится воспитателем наследника престола Александра Николаевича. В 1820—22 гг. вместе с вел. кн. Александрой Феодоровной Ж. был за границей и совершил путешествие по Германии, Швейцарии и Италии; в 1837 г. сопровождал наследника в его поездке по России, а в 1838—39 гг. по Европе. Щедро награжденный государем, Ж. в 1840 г. освобождается от обязанностей воспитателя, едет за границу, в 1841 г. женится на 18-летней девушке, дочери художника Е. А. Рейтерна, Елизавете Алексеевне, и до самой своей смерти, наступившей в Баден-Бадене 12 апреля 1852 г., остается вне России. По повелению ими. Николая Павловича, тело Ж. было перевезено в Россию и погребено в Александро-Невской лавре, рядом с могилой Карамзина. Последния 12 лет своей жизни, омрачавшиеся то семейными неприятностями, то недугами, то необходимостью спасаться от революции 1848 г., Ж. провел весьма деятельно, занимаясь главным образом переводом Одиссеи и поэмой „Странствующий жидъ“, которая так и осталась незаконченной.

„Мысли при гробнице“ (1797 г.)— первое произведение Ж. и „Странствующий жидъ“ (1851—1852)—последнее. Между началом и концом есть внутреннее единство; вся литературная деятельность Ж. отличается поразительной цельностью: его творчество прежде всего есть выражение его яркой индивидуальности, несмотря на то, что количественно переводы даже преобладают над оригинальными произведениями. Ж,—один из наиболее субъективных русских поэтов. Понять его личную психологию значит понять сущность его творчества. Природные качества и внешния условия жизни (помещичья среда, женское общество, благородный пансион, масонский пиэтизм Тургенева, литературные настроения эпохи сентиментализма) содействовали развитью в Ж. чувствительности, мечтательности, любви к добродетели и благочестия. „Совершенствоваться, час от часу привязываться ко всему доброму и прекрасному“—вот путь, который с юных лет наметил себе поэт. Слова „добродетель“, „Богъ“, „жизнь“ и „смерть“ не сходят у него с языка, и слова эти он произносит спокойно и благоговейно, как человек, уже обретший тихую пристань. Тревожные сомнения и мучительные искания были чужды ему: он сразу получил готовое миросозерцание и на всю жизнь остался ему верен, только развивая свои взгляды и отчасти, пожалуй, углубляя их. Он твердо знает, как надо жить, и в чем счастье человека. Счастье прежде всего в удовлетворении запросов чувствительного сердца. „Для дружбывсе, что в мире есть, любви весь пламень страсти“, говорил поэт. В любви душа „вкушает сладость рая, земное отвергая, небесного полна“. Он испытал эти неземные радости идеальной дружбы и платонической любви, а вслед за этим познал и всю горечь утрат. Сила этих утрат— такова, что Ж. превращается в меланхолического певца прошедшого. Меланхолия, хорошо знакомое ему настроение, возводится в общий психологический закон. Только прошедшее— неизменно, рассуждает Ж.; оно не умирает, оно еще возвратится нам там, за дверью гробовою; это „нездешнее“ будущее так же верно, как и прошедшее; а настоящее может и должно перемениться, его в сущности нет; о нем нужно забыть, отдавшись мечтам о прошлом и будущем. „На земле всего верней мечтать“; воображение—наш лучший друг, тогда как ум—„всех радостей палачъ“: „спокойствие в незнании“. И Ж., не будучи крайним фантастом, погружается в тихую и унылую мечтательность, отдается во власть капризной богини фантазии. Его душа, „ленивая сибаритка“, смотрит на жизнь „сквозь сон поэтический“. От „низости настоящаго“ Ж. охотно бежит в мир народных сказаний, будет ли то легендарный Восток, классическая Греция, поэтическое средневековье или русская сказочная старина. Поэт былого, Ж. вместе с тем и поэт далекого, экзотического. Убаюкиваемый своими поэтическими грезами, он „среди губящого волненья жизни“ сумел сохранить светлое миросозерцание философа-опти- и миста. Его оптимизм непоколебим, ! потому что его корни лежат в глубине религиозных убеждений. Ж. не только твердо усвоил традиционную систему верований, но и опоэтизировал ее. Вселенная — „необъятный J океан света, которого волны быстро летят и гармоническим громом сво- j им славят Вседержителя“. Земля— одна из светлых пылинок, соста- и вляющих вселенную. Жизнь людей, 1 руководимая верой, надеждой и любовью, полна глубокого смысла; „земная жизнь небесного наследникъ“, и путь

человека „лежит по земле к прекрасной, возвышенной дели“. Отблеск небесного падает на земное и святит его. Все, что на земле и мило и священно, как призрак, мелькает там, „за синевой небесной, в туманной этой дали“; порою светлое Предчувствие поднимает покрывало и в далекое манит. Самия „красоты природы11 „пленяют нас не тем, что оне дают нашим чувствам, но тем невидимым, что возбулсдают в душе и что ей темно напоминает о жизни и о том, что далее жизни11. За внешним, видимым миром поэт прозревает „святия таинства11; его „смятенная душа полна пророчеством великого виденья и в беспредельное,унесена11. Чувство божественного и беспредельного наполняет сердце поэта, и в лучшия минуты творчества „горе душа летитъ11 („Невыразимое11, „Таинственный посетитель11, „Мечта11 и прочие). Но благочестивый поэт не дерзает поднимать таинственное покрывало; потусторонний мир не объективируется им в художественных образах, остается одно религиозно-поэтическое настроение, которое и выражается в возвышеннолирическом тоне его поэзии. Религиозные взгляды Ж. определили собою и его общественно-политические идеи. „Твой рай и ад—в тебе!11 еще юношей восклицал Ж. Важны не внешния формы жизни, а внутренний мир человека, его душа. Ведь „на земле все для души: царства и род человеческий суть только явления, существует одна душа11. Это—идеалистический индивидуализм. Невидимая рукаПромысла управляет жизнью вселенной; пусть человек не вопрошает Создателя, а слепцом идет „к концу стези ужасной11: „в последний час слепцу все будет ясно11. Мало того, даже „желать чего-нибудь страстно значит мешаться в дело Про-видения11. И Ж. выступает проповедником пассивной покорности как в личной жизни, так и в делах общественных и политических. Венценосные помазанники — представители Бога на земле; лучший строй—монархический. „Политические разрушительные волканы11 возможны лишь приусловии „дерзкого непризнания участия всевышней власти в делах человеческихъ11. Отсюда резкое осуждение восстания декабристов и глубокое негодование против европейских революционеров. Спасение как России, так и всей Европы—в религии и самодержавии.

По основному характеру своего настроения и по формам своего поэтического творчества Ж. теснейшим образом примыкает к школе сентиментализма, к школе Карамзина, которого он торжественно называл своим учителем. В качестве переводчика, Ж. обращается за вдохновением к таким писателям, которые или не имеют никакого отношения к романтизму или весьма слабо связаны с ним. Его элегии и баллады сами по себе еще не выводят пас из пределов сентиментализма, или „доромантизма на почве чувствительности11. Склонность к дидактизму и рассудочности, отсутствие утонченной символики и причудливой фантастики проводят резкую грань между Ж. и романтиками. Философия и эстетика немецких романтиков оказались трудными для его усвоения. „Для нас еще небесная и несколько облачная философия немцев далека11, писал он 17 ноября 1827 г. Он никак не мог согласиться с Тиком в понимании Шекспира. Питомец сентиментализма, Ж., однако, перерос его. Дух арзамасской вольности толкал его вперед. Литературные формы сентиментализма оказались недостаточными, чтобы вместить в себе все содержание поэзии Ж.: естественным образом он эволюционирует в сторону романтики; возможно говорить даже о некотором влиянии на него со стороны немецких романтиков (приблизительно с 181G—17 гг.). Известно, что Ж. ценил произведения Тика, Новалиса, Шлегеля и др. и собирался даже (в 1817 г.) составить из них альманах; с Тиком он находился и в личных сношениях. В творчестве Ж., действительно, было и нечто романтическое; это — религиозно-эстетический идеализм, поэтическое ана-хоретство, предощущение невидимого мира, интуитивное постижение нсвыразимого, божественного начала во вселенной. Самая его эстетика носит на себе печать романтики. В этом случае эволюция Ж. особенно показательна. От классической традиции и сентиментальных воззрений, от Лагарда, Гома, Зульцера, Эшенбурга и Энгеля через посредство Бутервека и Шиллера он близко подошел к эстетике романтиков. За истинным гением Ж. признавал божественный дар интуиции, способность „вдруг доходить до того, что другие открывают глубоким размышлениемъ“, способность постигать в видимом „что то лучшее, тайное, далекое“, а это и есть „прекрасное“, основное содержание искусства. Для благочестивого поэта все прекрасное сливается „в одно: Боп>“, и поэзия для него—„откровение в теснейшем смысле“, „небесной религии сестра земная“. Акт поэтического „откровения“ предполагает абсолютную свободу: „Поэт в выборе предмета не подвержен никакому обязующему направлению. Поэзия живет свободою“. В виду всего сказанного, литературное направление Ж. можно определить, как сентиментальный романтизм.

Ж. обладал тонкой художественной организацией и был истинным поэтом. Пусть его творчество не богато самостоятельными идеями и яркими образами, но его идеализм, его глубокое и искреннее поэтическое настроение, его стихов „пленительная сладость“ по праву сделали его учителем всего пушкинского поколения. Переводы Ж. приводили русского читателя в общение с мировой литературой и значительно расширяли его эстетический кругозор. Люди 20-х, 30-х и даже 40-х годов не отвергали своей связи с Ж. По свидетельству кн. В. Ф. Одоевского, воспитанники университетского Благородного пансиона в начале 20-х годов зачитывались Ж., „и новия ощущения нового мира возникали в юных душах и гордо вносились во мрак тогдашнего классицизма“. В 30-х годах, в период философского и мистического идеализма (столь родственного идеализму старых масонов), Ж. продолжал еще действовать насердца молодежи. В его поэзии И. В. Киреевский находил „ту идеальность, которая составляет отличительный характер немецкой жизни, поэзии и философии“. Так же трактуют его Одоевский, Бакунин и Белинский. Ж. сохранял свое значение всюду, где проявлялось дыхание идеализма. Характерно, что Вал. Брюсов, представитель новейшого модернизма, или неоромантизма, свою „романтическую поэму“ „Исполненное обещание“ „благоговейно“ посвятил памяти Ж. С другими, более реалистическими течениями нашей умственной и литературной жизни Ж. не имел столь непосредственной связи. У него не было живого чувства действительности: ведь настоящее и близкое ему „зрится отдаленнымъ“. „Народность“, к которой жадно стремилась наша литература 30-х годов, отразилась у Ж. в литературной переделке сказок, в старом, т. н. „русском стиле“ (например, в комической опере „Богатырь Алеша Попович, или страшные развалины“), да в немногих, условных картинках русской природы и русского быта. Такие писатели, как Грибоедов и Рылеев, не удовлетворялись поэзией Ж., не видя в ней жизненной правды и реализма. НС. не мог идти в ногу с теми, кто создавал наш художественный реализм и социальный роман. Но теоретически он понимал значение этого движения и благословлял других (например, А. Н. Майкова, гр. В. А. Соллогуба, А. П. Зонтаг) на изображение русской действительности и, в частности, на обществ. роман. Наш художественный реализм, в конце концов, одухотворен тем же идеализмом, кот. присущ и поэзии Ж. Как талантливый и своеобразный переводчик и как оригинальный поэт, Ж. органически входит в историю нашего литературного развития, особенно в период исканий „истинного романтизма“.

Библиография. Последнее „Полное собрание сочинений“ Ж. вышло в трех томах, под ред. проф. А. С. Архангельского (издание А. Ф. Маркса, 1900 г.). Особое место принадлежит иллюстрированному изданию Сытина, под ред. А. Д. Алферова (2 тома,

j 1902).—Письма Ж. занимают VI т. седьмого издания (под ред. П. А. Ефремова); после этого они печатались [ много раз, но до этих пор не со-браньи вместе, да и изданы далеко не все.—Из работ, посвященных Ж., назовем следующия: К. К. Зейдлиц, „Жизнь и поэзия Ж. по личным воспоминаниям и неизданным источни-и камъ“ (Спб. 1883); Загарин (Л. И. По: Ливанов), „Ж. и его произведения“ .(2 тома, М. 1883); Е. С. Тихонравов, „В. А. Ж.“ (в „Сочиненияхъ“, т. III, ч. I); Ак. А. Е. Веселовский, „В. А. Ж. Поэзия чувства и „сердечного воображения“ (Спб. 1904); В. И. Резаков, „Из разысканий о сочинениях В. А. Ж.“ (Спб. 1906). Е. Сакулин.