История Настольный словарь
Главная страница > Энциклопедический словарь Гранат, страница 221 > Историография прошла в своем по-степенн

Историография прошла в своем по-степенн

Историография прошла в своем по-степенн. развитии три фазы, которые далеко не всегда были строго разграничены хронологически. Вначале И. понимается, как простая передача фактов. Затем постепенно появляется другая задача: поучение в той или иной форме. Наконец, в эволюционной историографии наука освобождается от всяких посторонних примесей и становится на твердую почву исследования генетического роста человеческих обществ. Общия условия всегда так или иначе оказывают влияние на содержание и дух исторических работ. Историк — сын своего времени и член определенной социальной группы; всегда, даже при самом добросовестном стремлении быть объективным, он вносит в свои труды элементы мировоззрения, только ему свойственные. В более ранния эпохи связь истории с общими течениями жизни менее постоянна и более случайна; на И.смотрят, как на литературное произведение, и историки одной и той же эпохи работают одиноко, не сливаясь в направления. Чем ближе к нашему времени, тем полнее исчезает разобщенность историч. работ, тем увереннее она может говорить о направлениях.

Параллельно шло развитие метода. В сущности, при практической разработке исторических вопросов всегда имелась в виду та или иная

ИО-2

методологическая точка зрения. Особенно это сказывалось при критической оценке фактов традиции. Историки долго обходились без твердо установленных приемов исторической критики, но потребность проверки свидетельств чувствовалась всегда, потому что в источниках, особенно в древних, в глаза бросалась порою чисто-физическая невозможность передаваемого факта. Поэтому уже у древних историков, по крайней мере у лучших из них (Полибия, Фу-кидида, Ливия), встречаются попытки критического отношения к тому или иному рассказу. Но такие попытки обособлены, тесно связаны с индивидуальностью историка, редко формулируются и не могут приобрести научного значения. Это не более, как врожденный критический такт. Теоретическими попытками разработки исторической методологии в более широком смысле древность не богата. Только в сочинении Лукиана Самосатского, греческого ритора II в по Р. X.: „tcioj Set иатгриав аиуурашеив“ МЫ

встречаем несколько мыслей по этим вопросам. В средние века всякий интерес к теоретическим вопросам истории замолкает. У людей того времени не было никакого чутья исторической реальности, у них трудно найти намек на критическое размышление. Принцип авторитета, господствующий на религиозной почве, легко переносился на все области мысли. Люди предпочитали верить, а не доказывать, мало различали правду идеальную и реальную, поэтическую и историческую. Критическое чутье самых остроумных хроникеров пробуждалось лишь тогда, когда в мифах, выдаваемых за факт, они встречали явную несообразность. Лишь с пробуждением духа научного изыскания в эпоху Возрождения явились первия сознательные и серьезные критические попытки, хотя теоретически вопросом мало интересовались даже гуманисты и высказывали свои замечания мимоходом; Лоренцо Валла, доказавший подложность документа, подтверждающого пресловутый „дар Константина“, и Вимфелинг, опровергший притязания августинских монахов напроисхождение их ордена от Бл. Августина, действовали в целях полемики с духовенством. Флавио Бьон-до, основатель критической школы, Помпоний Лет, Конрад Пейтингер и др. делали критические попытки в исторических работах. Лишь в 1566 г. появляется выдающийся теоретический труд, принадлелсащий перу знаменитого франц. политического мыслителя Жана Бодена „Methodus ad facilem historiarum cognitionem“. Автор различает историков по степени их достоверности, понимает, что биография историка может послужить критерием для оценки написанного им, говорит об осведомленности и пристрастии, о сравнении источников, об их единогласии, как залоге достоверности, словом, предвосхищает, хотя и безследно для последующого развития исторической критики, многие ея положения, прочно установленные и вошедшия в обиход лишь в XIX в В XVII в появилось мало ценных работ. Несколько критических замечаний, например, у Блонде-ля о подложности Исидоровых декреталий, несколько убогих идей об „историческом искусстве“ у Гергар-да Фосса на ряду с почтенными работами бенедиктинцев составляют весь багаж эпохи религиозных распрей. ХВПИ в оказался плодотворнее как для исторической критики, так и для методологии вообще. Во-первых, пошло лучше и стало на правильный путь собирание материалов. Бенедиктинцы: Монфокон, Мабильон, Буке и др. во франции, Муратори в Италии, Лейбниц, Экгард, оба Пеца и др. в Германии стали приводить в порядок хроники и акты, чем сделалась возможна их позднейшая критическая разработка. Критика ХВПИ в началась со скептицизма. На первом месте стоит тут Д. Бейль, заявивший в своем знаменитом „Словаре“, что история—басня; за ним вслед выступили Пульи, утверждавший, что римская история первых четырех веков соверш. недостоверна, и Бо-фор, распространивший это утверждение и на пятый век римской истории. Тогда же является замечательный труд Лангле Дюфренуа:, „Methode pour

etudier l’histoire“ (1713), где автор уже устанавливает основы исторической правды (автопсия—собственное наблюдение, подлинные акты, единогласные показания достойных веры людей) и критерий достоверности. Он уже знает, как часто условия личного характера, среды и момента затемняют взоры людей, пишущих историю, понимает разницу между пристрастным и беспристрастным рассказом. Эти взгляды, подобно взглядам Бодена, остались неусвоенными. Однако вся предыдущая эпоха почти сплошь характеризуется одним воззрением, которого не чужд даже Дюф-ренуа,—на И. смотрят узко практически, видят в ней собрание примеров, поучительных для того или для другого жизненного случая. Наиболее ярким выражением этой общей тенденции является изв. книга Волинброка, „The letters on the study and use of history“ (1738). Эта общая тенденция, чуждая научной постановке вопроса, не умеющая искать цели исто-рич. изучения в самой И. и ищущая ее вовне, сильно препятствовала дальнейшему развитью методологии. Устранение этой тенденции было в зна-чител. степени делом просветительной философии. Она расширила поле историч. изучения, сделав его объектом смежные области, и углубила его привлечением новых данных. Монтескье в „Духе законовъ“ стал рассматривать законы и учреждения народов, как продукты историч. развития, вскрывающие тесную связь между моральными, политическими и социальными отношениями, и впервые сколько-нибудь сознательно стал применять сравнительный метод и сводить отдельные явления к общим условиям. Вольтер (гл. обр., „Essai sur l’histoire gendrale et surles rnoeurs“, 1756), пытаясь восстановить культурный рост человечества, высказал несколько критических замечаний по римской истории, которые были воспроизведены у Нибура. Винкельман („Gesch. der Kunst des Altertums“, 1764) представлял искусство, как продукт народной культуры. Март. Халь9енгус („Allgenieine Geschichts-wissenschaft“, 1752) в Германии сделал то, что Боден и Дюфренуа во франции. Все критич. приемы, нашедшие полное свое признание в XIX в., были ясно формулированы в его книге. Мабли (,De la maniere d’dcrire l’histoire“, 1718) считает недостаточными приемы историч. изучения, господствовавшие в его время, и требует внимания к естественным условиям историч. развития.

Как историческая критика, так и историческая методология стали на вполне твердую почву лишь в XIX веке. „Римская история“ (1811 след.) Нибура сделала эпоху в исторической науке своими критическими приемами и общими точками зрения. „У нас иной взгляд на историю,—говорит Нибур,—иные требования, чем у Ливия, и мы либо не должны приниматься за писание истории древнего Рима, либо взяться за работу, коренным образом отличную от простого пересказа традиции. Мы должны стараться отделить поэзию от искажения и познать факты, освобожденные от выдумок. Критику, пожалуй, покажется достаточным распознать басню и разоблачить обман. Историк хочет положительнаго; он наместо отвергнутого рассказа должен дать, по крайней мере, вероятный“. Отдельные приемы Нибура сделались в более разработанном виде прочным достоянием соврем. историч. критики (смотрите ниже). Знаменитый ученик Нибура Леопольд Ранке („Zur Kritik neuerer Geschichtschreiber“, 1824, и мн. др.) в своих многочисленных исследованиях и на своих знамен. семинариях развил его положения, придал им большую точность и определенность. „Wie es eigentlich ge-wesenе“, „каким образом это происходило в действительностие“—вот простой вопрос, пути ответа на который разрослись и разработались у Ранке и его учеников (Вайц, Зи-бель, Гизебрехт и др.) в целую дисциплину. Ими были установлены 4 основных момента историч. критики:

1) определение вопроса о времени источника, 2) определение его состава,

3) установление его осведомленности и 4) вопрос о пристрастии. Эти основные приемы в руках современной

Исторической школы превратились в сложную дисциплину, имеющую конечной целью оправдать то, что Тэн выразил в столь простой, повидимому, формуле: „La critique recueille tout le vrai, rien que le vrai“. Наука обязана этим, гл. обр., немцам. Для более успешного выполнения задачи ист. критики возникло колоссальнейшее предприятие, Monumenta Germaniae Ни-storica (Пертц), поставившее на научную почву дело бенедиктинцев; создались исторические общества и историч. журн. (особ. Зибеля „Histor. Zeitschrift“ и Моно „Revue histori-que“). — Теоретич. разработка мето-дологич. вопросов не дала ничего еколько-ниб. существенного, несмотря на ряд громких имен; книги Вакс-мута („Entwurf einer Theorie der Ge-schichte“, 1820), Дройзена („Grund-riss der Historils:“, 1867), Гервинуса („Grundziige der Historik“, 1837), О. Лоренца („Die Geschichtwissenschaft in Hauptrichtungen und Aufgaben“, 1886), Фримана („The methods of historical study“, 1886 pyc. пер.) и ряд других, главн. обр., подводили итоги разработке вопросов историч. критики. Методы исследования историч. явлений трактовались с большой плодотворностью в логике (т. наз. логике нравственных дисциплин); на первом месте тут стоят капитальные труды Дж. Ст. Милля (рус. пер.), Бэна,

В. Вундта, Зигварта.

Вопросы практического исследования выдвинули также и сравнительноисторический метод. Он был приложен первоначально к изучению права, но так как история учреждений, социального быта и проч. тесно связана с юридическими вопросами, то он нашел большое применение и в истории. Приемы этого метода разработаны особ. в последнее время очень подробно. Мэн („Ancient law“, 1861; „Village communities“, 1871; „Early history of institutions“, 1875) был первым исследователем, сознательно ставшим на почву сравнительно - исторического исследования. Основной принцип, с таким блеском проведенный им в его трудах, сводится к тому, что при сопоставлении фактов из истории учреждений родственных народов (Мэн имел в виду исключительно арийские отношения) обнаруживаются общие законы развития в то время, как исследование каждого из этих народов в отдельности могло установить лишь специальные причины и обособленную эволюцию. Идеи Мэна были подхвачены, подвергнуты дальнейшей разработке (Фриман в „Сравнительной политике“, М. М. Ковалевский и др.), а затем исторический момент был осложнен лингвистическим (работы Куна, Пикте, Макса Мюллера и др. на арийской почве), причем в данных языках стали искать освещения исторической эволюции обширной группы народов. В настоящее время Шлейхер, Шрадер и др. сильно ограничили значение лингвистической почвы для сравнительно - исторических сопоставлений, но самый метод с некоторыми ограничениями вошел в научный обиход. Вот в кратких чертах его основные принципы. Аналогия в учреждениях двух или нескольких народностей большей частью является результатом общих культурн. условий и общей исторической эволюции. В этом случае самая аналогия—очень широкого характера, сходства в мелочах нет совершенно. Второй причиной аналогии является общий корень, происхождение двух народов от одного предка. Здесь аналогия менее широка. Наконец, третья причина—прямое заимствование; тут аналогия характеризуется, главным образом, сходством в деталях, потому что различные общия условия не позволяют заимствовать основные моменты учреждения, обычая и проч.-Большим подспорьем для сравнительно-историч. изучения явилась теория так называемых „скрытых фактовъ“ (термин С. А. Муромцева), то есть таких фактов, которые не даны непосредственно в источниках и которые, подобно неизвестному в уравнениях, приходится восстанавливать по имеющимся уже данным. Главных приемов при этом два. Первый—это изучение так называемых переживаний (survivals), впервые постатейное на научную почву Тэйлором („Ргиши-

tive culture“, 1871); он основан на том наблюдении, что старые, вытесненные историей факты (верования, обычаи, учреждения и проч.) не исчезают без остатка. От них остаются следы, мало гармонирующие с существующим строем, но ревностно сохраняемые народом (особ. малокультурным); по этим остаткам часто можно восстановить и исчезнувший факт. Другой прием, столь же плодотворный, но более опасный (смотрите ниже), заключается в том, что путем изучения всего юридического или иного строя данного народа в данную эпоху доходят до определения не упомянутого в памятниках института; он держится на представлении о полной гармонии данного порядка. Из других приемов познания скрытых фактов заслуживают упоминания восстановление черт бытовой жизни народа по данным мифологии, восстановление района первоначального поселения по географическим названиям и проч. Наконец, третьим путем, по которому шло развитие исторической науки, был путь „философии истории“.

Самое слово „философия истории“ впервые пущено в оборот Вольтером, но попытки внести в истолкование исторических фактов философский, говоря вообще, элемент начались очень давно. В „Политике“ Аристотеля, в „Сиvitas Dei“ Блаженного Августина мы уже находим грубые историко-философские эскизы; из них первый подвел идейный итог политическому и отчасти социальному развитью древнего мира, а второй дал целое миросозерцание, царившее в исторической мысли Европы все средние века и налагавшее на нее отпечаток и в новое время. Точка зрения Августина — теологическая, опирающаяся на противоположность мирского и духовного, отдающая преимущество последнему—вдохновила Боссюэта в его „Discours sur l’histoire universelle“ (1681) и реакционно-провиденциалисти-ческие построения романтиков нач. XIX в., как Бональд, Жозеф де Местр, Фр. Шлегель. Однако, такая точка зрения не оказалась способной пустить более или менее прочные корни. Попытка разрешить высшие исторические вопросы должна была исходить из других предпосылок. Тут инициатором является Вико, потому что предшествовавшия ему работы не были специально заняты этими вопросами. Маккиавелли больше политик-практик, Боден преимуществ. разрабатывает метод (ср. выше). Только в 1725 г. в „Новой науке“ Вико мы встречаемся со сколько-нибудь цельной историко-философской гипотезой, со схемой развитиячеловечества(круго-ворот), которую, по мнению автора, одинаково переживают все нации. Вслед за попыткой Вико открыть законы последовательности исторических явлений, Монтескье в своем „Духе законовъ“ (1749) пытался открыть законы их сосуществования, а его современник Руссо в „Discours sur l’inegalite“ (1753) и в „Contrat social“ (1762) дал картину зачатков общества и государства. К этой же эпохе относятся „Discours sur les pro-gres successifs del’esprit humain“ (1758) Тюрго и „Essai sur les moeurs“ Вольтера. Наконец, Гердер в своей книге „Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit“ (1784—86) дал, идя по следам Руссо, широкую научную постановку проблеме философии истории и наметил путь для истолкования факторов и результатов историч. процесса; он впервые вполне сознательно указал на силы внешней природы и на человека, как на факторы, взаимодействием которых наполняется содержание истории, и на развитие человечности (Humanitat) общества, как на главный ея результат. В этой схеме были даны отправные точки зрения, и развитие философии истории стало на ровный путь.

При дальнейшей разработке философии истории прежде всего намечаются два главных направления, которые грубо молено охарактеризовать, как метафизическое и положительное (позитивное). И. Кант („Idee zu einer allgemeinen Geschichte in weltbiirger-licher Ansicht“, 1784), а вслед за ним Фихте и Шеллинг (в первый период его деятельности) пытались найти объяснение тому факту, что, несмотря на свободу волевых импульсов идействий отдельных людей, всемирная история в фя целом подчинена известной закономерности. Объяснение это все трое единогласно находили в деятельности государства. Чтобы избежать борьбы разнузданных диких страстей, люди добровольно подчиняются государств. порядку и законам; только этим путем свобода индивидуума может существовать рядом с необходимой закономерностью целого и даже совмещаться с ней. Отсюда главным фактором истории является процесс возникновения и развития государства. Из той же проблемы исходит и так же ее разрешает Гегель („Philosophie der Geschichte“, лекции, читанн. в 1822—81 гг.), но путь, по которому он двигается, совершенно иной. Гегель разрешает проблему философии истории при помощи диалектического метода, в связи с общим духом своей системы. В истории и вместе с историей по ея различным фазам мировой дух развивается к сознанию своей духовной свободы, к тому нравственно-духовному сознанию свободы, которая находит свое выражение в государстве, в народном духе (по Гегелю это одно и то же), в прогрессирующей, политически себя сознающей свободе народов. Отсюда три главн. стадии развития: дух не сознает своей свободы (Восток), начинает ее сознавать (классический мир) и, наконец, сознает свою сущность, как свободу (германский мир). Государство в своем развитии—вот истинное содержание истории, настоящая история. Сюда же относятся идеи Вильгельма Ггимбольдта („ИИЬег die Auf-gabe des Geschichtschreibers“), который утверждает, что единственным путем для понимания истории является объяснение исторического процесса идеей, лежащей вне его, так как каждое явление может быть понято лишь при помощи вне его лежащей идеи.

Прямым предшественником положительного направления является Кон-дорсе в своей книге „Esquisse d’lin tableau historique des progres de l’es-prit humain“ (1789). Факторами исторического развития для Кондорсе являются: внешняя природа, внутренния силы человека, взаимодействие междулюдьми и первичные культурные приобретения. Содержание и вместе сътем цель историч. развития Кондорсе видит в устранении неравенства между нациями, а в каждой нации — совершенствование человека и его способностей. Кондорсе впервые указывает на то, что история делается не „геро-ями“, а массой, и с этой точки зрения он понимает историч. развитие, как прогресс социальн. и полит. равенства. Однако, вполне научн. характер философия истории могла получить только тогда, когда явился великий труд Конта „Cours de philosophie positive“ (1839, особ. IV т.), который положил основу социологии. В об-ществ. динамике прежде всего проявляются две силы: внешния условия и социальная конкуренция, но это—силы вспомогательныя; направление всем социальным движениям дает человеческий разум (esprit). Развитие разума на опыте истории обнаруживается в знам. „законе трех фазисовъ“, через которые он проходит. Эти фазисы след.: теологический, метафизический и позитивный. Параллельно направляющему характеру разума в различи, эпохи видоизменяются и социальные отношения; теологическому фазису соответствуют теократия, абсолютизм, милитаризм, метафизическому—конституционализм и различные переходные состояния нашего времени, положительному—научная политика и промышленность. У Конта социология получила свою основную, направляющую черту. Структура и развитие общества, по крайней мере теоретически, стали рассматриваться при свете единого научного миросозерцания, как одно из проявлений тех сил, которые двигают мировой процесс. Правда, в его системе много недостатков, которые объясняются, главным образом, неразработанностью биологии и психологии и, следов., отсутствием прочного фундамента для социологических заключений, но в его книге рассыпано необычайно много новых и плодотворных точек зрения и поражающих глубиною мыслей, которые в связи с широкими основными концепциями произвели полный переворот в науке о человеческом обществе. Ближайшие ученики Конта, как Литтре, занялись развитием его классификации наук, чтобы лучше выяснить значение социологии. Другие, как де Грееф (особ. „Introduction а Иа Sociologies 1886—89), перенесли принцип иерархии наук—ряд по убывающей общности и возрастающей сложности—в объяснение социального развития. Спенсер внес капитальную поправку в его классификацию, вставив в системе своей синтетической философии между биологией и социологией еще психологию. Основная идея социологического учения Спенсера—идея аналогии между организмом и обществом; она вытекает из его общого взгляда на единство всех явлений природы, в том числе и социальных, обнаруживающееся в той роковой необходимости, с какою они развиваются. Но Спенсер очень хорошо видит и различия между организмом и обществом и проводит аналогию далеко не безусловно. Эта осторожность в проведении аналогии исчезла в руках последователей Спенсера: Ли-лиенфельда („Gedanken iiber die Social-wissenschaft der Zukunft“, 1873—81), А. Шеффле („Bau und Leben des social. K6rpers“, 1875—78) и Рене Вормса („Organisme et societe“, 1896; в последних работах Вормс отошел от органицизма). Чем детальнее проводилась аналогия, тем больше обнаруживалась ея несостоятельность; для упадка органической теории характерна попытка Фулье („La science sociale contemporaine“, 1886) примирить ее с контрактуализмом. Спенсер подчеркивает психологическую сторону процесса больше, чем Конт, но у него господствующим фактором все же является биологический. Биологически конструирован эволюционный момент, принцип дарвино-вой теории, заимствованной Спенсером для социологической схемы. Этот биологически конструированный эволюционный момент в связи с основными положениями дарвинизма — подбором, борьбой за существование и проч.—и является у Спенсера в роли регулятора развития общественных явлений. Определяется эволюция у

Спенсера, как „изменение безсвязной однородности в связную разнородность, являющуюся следствием рассеяния движения и интеграции веществъ“. Значение психического элемента в социальном развитии было выдвинуто на первый план американскими социологами. Лестер Уорд („Dynamic sociology“, 1883, „Психические факторы цивилизации“ и др.) поставил на место биологического фактора, действующого пассивно, неэкономно и зря растрачивающого энергию—эволюцию, направленную по линии наименьшого сопротивления и руководимую активными психическими силами. Гиддингс („Основания социологии“, русск. изд. 1898) дал основным идеям Уорда дальнейшее развитие. французский социолог Лакомб („L’his-toire, consideree comme science“, 1894), стоя на той же точке зрения, воспользовался идеей иерархии общественных сил, но построил ее по совершенно иному принципу, чем, например, у де Грее-фа. Фактор иерархии Лакомба — психический, большая или меньшая настоятельность (urgence). Воля, по крайней мере в ея первичном моменте, направляется потребностями, след., человеческие действия вытекают из потребностей; потребности разнятся по своей настоятельности; поэтому первыми и важнейшими обществ. явлениями оказываются те, которые служат наиболее настоятельным потребностям (экономические, а затем и другия). Одновременно с Контом работал другой мыслитель, который подошел к исследованию социальных явлений с иной точки зрения. Отец нравственной статистики, Лдолбдб® Кетле („Sur l’homme et le developpe-ment des ses facult6s, ou essai de physique sociale“, 1835; „Du systhme social et des lois qui le regissent“, 1848), наблюдая факты брачности, преступности и др., увидел, что количество отдельных случаев той или другой категории из года в год остается одинаковым как абсолютно, так и в связи с профессиями, возрастом и проч. Теоретический вывод получился следующий: так называемая свобода воли — фикция, человек только думает, что он действует свободно;

на деле его поступки являются результатом действия независящих от его воли внешних законов. Человеческое общество, рассматриваемое как целое, представляет собою совокупность явлений, в сфере которых действуют те же физические силы, как и в природе вообще, управляемия теми же законами, которыми управляется и внешний мир. Таким образом, тот вывод, к которому Конт пришел дедуктивно, у Кетле явился следствием индуктивных построений, результатом закона больших чисел. Выводы Кетле были популяризованы Боклем („History of civilisation in England“, 1857—61), благодаря книге которого идея закономерности общественных явлений, их подчиненности законам мировой причинности проникла в сознание большинства.

В последнее время в науке явились попытки пересмотра всего, накопленного временем, историко-философского материала. Одна из них идет от так называемого „исторического материализма“ (иначе, материалистическое или экономическое понимание истории), попытка, необыкновенно плодотворная, если и не непосредственно, то благодаря тому толчку, который был дан ей изучению истории и теоретической конструкции историч. процесса. Зачатки этой гипотезы, мы находим уже у Сен Симона и Луи Блапа. У них, особенно у последняго, ясно проводится та идея, что факторами исторического процесса являются классовая борьба и промышленный прогресс; но высказанные вскользь, лишенные питающей почвы, идеи французских социалистов оставались без влияния, пока их не воскресил Карл Маркс. Уже в „Misere de la philosophie“ (1847) и в „Коммунистическом манифесте“ (1848) есть намеки на мысль, развитую несколько полнее (в сущности, и это набросок, но Маркс не успел дать большаго) в предисловии к „Zur Kritik d. polit. Okonomie“ (1859). „Совокупность условий производства создает экономическую структуру общества,—реальное основание, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка, и которому соответствуют определенные общественные формы сознания. Способ производства материальной жизни определяет вообще социальный, политический и духовный процессы жизни; не сознание людей определяет их бытие, но, наоборот, их обществ. бытие определяет их сознание. С изменением экономического основания происходит переворот во всей надстройке“. С этой точки зрения история есть не более как борьба классов на почве экономических интересов. Доктрина марксизма, однако, претерпела значит. изменение. Еще Энгельс в нескольких письмах первой половины 90-х годов сильно ограничил всемогущество производственных отношений, как единственного фактора историч. процесса. Он признал, что и Маркс и сам он принуждены были подчеркивать его, гл. обр., в целях полемики, так как противники совершенно отрицали его значение. По формулировке Энгельса экон. фактор является лишь главным; не только сам он влияет на остальные, но и эти остальные (политический, юридич. и прочие) могут в свою очередь влиять на него. Эти точки зрения были приняты многими, а в последнее время умеренная еще больше формулировка была выдвинута Эд. Бернштейном („Die Voraussetzun-gen des Sozialismus“), признавшим самостоятельность неэкономических факторов. Все чисто марксистские построения материалистического понимания истории были основаны на гегелевском диалектическом методе; правда, влияние Гегеля на творцов эконом. материализма было чисто формальное. Они взяли у Гегеля лишь учение о диалектической необходимости всемирно-исторического процесса.Идейное содержание этого процесса, сначала под влиянием Фейербаха, заменилось материальным, а затем, под влиянием Сен-Симона и Луи Блана, материальный фактор сделался экономическим. Ортодоксальные марксисты до этих пор держатся этой формулировки. Но не так давно среди представителей материал. понимания истории обнаружился поворот от Гегеля к Канту, от диалектич. формулы кформуле гносеологической. Р. Штам-лер („Wirtschaft und Recht nach der materialistischenGeschichtsauffassung“, 1896), признавая наиболее удовлетворительной социологической теорией матер. понимание истории, находит его формулировку недостаточной. Мало указать причинную необходимость исторического процесса, нужно указать на необходимость нравственную, на соответствие обществ. явлений известному объективному идеалу. Только тогда мы докажем закономерность общественных явлений. В переводе на язык теории познания, это выражается так: сознание действует двумя путями—познанием и волей, и поэтому существует два единства представлений — причинность и целесообразность. К Штамлеру примыкает ряд новокантианцев: Вольтман, Фор-лендер и др., которые работают над примирением историч. материализма с кантианством. Материалистическое понимание истории нашло отклик и в России. Одним из первых его приверженцев можно считать известного экономиста Н. Н. Зибера; с середины девяностых годов, после появления книг Струве и Бельтова (Г. В. Плеханова), это миросозерцание становится особенно популярным у нас и насчитывает целый ряд представителей. Важность экономического фактора признается в широких размерах, помимо представителей марксизма и ма-тфриалист. понимания истории. Гумпло-вич выдвигает его, опираясь на этнографический материал, Лакомб, исходя дедуктивно из психологич. предпосылок. франц. социолог Э. Дюрк-гейм (,De la division du travail social“, 1893, и др.) склонен свести исторический процесс к прогрессу разделения труда,

Если исторический материализм и близкие к нему построения занимаются, главным образом, выяснением сущности исторического процесса, то другое течение, которое в последнее время обратило на себя особенное внимание, углубляется в вопросы о том, каковы особенности истории, как пауки, каков круг явлений, ей изучаемых, и каковы способы изучения, ей свойственные. Один из первых стална этот путь Н. И. Каргъев (смотрите полный список его теоретических работ в предисловии к „Теории исторического знания“, 1913). Исходя из контовского разделения наук на конкретные и абстрактные, которое его не удовлетворяет, Кареев предло-жшгь деление на науки „феноменологические“ и „номологические“, углубляющее мысль основателя позитивной философии. Историю Кареев признает феноменологической наукой (на своем термине он не настаивает после того, как получили признание термины Виндельбанда, смотрите ниже). Философию же истории он отказывается относить к какой-либо из этих двух категорий. Ея содержание—„идеальный мир норм, мир должного, мир истинного и справедливого, с которым будет сравниваться действительная история“. Отсюда искание смысла и целесообразности в истории; отсюда утверждение необходимости субъективной оценки и своеобразная теория субъективно-телеологического прогресса. Эти выводы имеют точки соприкосновения и с учением Уорда и с теориями Зиммеля. Но ближе всего подошла к ним школа немецких мыслителей, первым теоретиком которой был Дильтей (смотрите), который в „Einleitung in Geisteswissenschaften“ (1883) признал для наук о духе, в том числе для истории, характерными категории ценности, норм и цели. Его разделение углубил Виндельбанд („номотетические“ и „идиографические“ науки, из которых первия устанавливают законы, а втория отмечают отдельные явления: „История и естествознание“, „Прелюдии“) и признал Риккерт („Natunvissenschaft und Kul-turwissenschaft“, „Die Grenzen der naturwiss. Begriffsbildung“). Идиогра-фичность истории особенно энергично отстаивает Эд. Мейер („Теоретические и методологические вопросы истории“) и принимает А. С. Лаппо-Дани-левский („Методология истории“). Несколько особняком стоит Р. ИО. Виппер („Очерки теории исторического познания“), который отвергает принципиальное разделение наук на идиографические и номотетические; он настаивает на критической проверкевсех установленных в науке методов и выводов на основе специальной, только исторической науке свойственной, теории познания. От этого пересмотра, основные контуры которого он намечает в беглых чертах, Виппер ждет весьма плодотворных результатов.

Нельзя также обойти молчанием обсуждения одного из важнейших вопросов „философии истории1—кто является двигателем исторического процесса: великий человек или массые Эта антиномия, переведенная на язык статистической социологии, выражается так: где истинная реальность: в индивидууме или в обществее Карлейль („On the heroes, hero-worship and the heroic in hystory“) отвечает на первый вопрос: в истории нет ничего другого, кроме действий „героевъ“, история не более, как биография „героевъ“. Тард отвечает на второй вопрос („Les lois de l’imitation“; „La logique sociale“ и др.): общество—это абстракция; существуют только личности с их действиями и психическими состояниями; всякое социальное явление (государство, труд, язык и прочие) в последнем счете сводится на ряд индивидуальных психических фактов: изобретений и подражаний; только эти факты и реальны. Еще до Тарда приблизительно ту же мысль по отношению к более узкому кругу явлений развивал у нас И. К. Михайловский („Герои и толпа“ и др.). Бордо („L’his-toire et les historiens“, 1888) и Оден („La genese des grands homines“, 1895) подвергают суду статистики точку зрения Карлейля. Исходя из положения Тэна об определяющем влиянии среды, они индуктивным путем, путем анализа условий развития великого человека, пришли к тому заключению, что окружающия условия почти всегда являются фактором, обусловливающим положение великого человека. Его величие результат идеализации. На такие положения возражают подчеркиванием значения индивидуальной воли в истории („вторая пуническая война была результатом решения Ганнибала, Семилетняя война—Фридриха Вел., война 1866 года—Бисмарка“, Эд. Мейер), что, в свою очередь, вызывает указание на связанность воли великих людей (Лампрехт и др.). На социологической почве мнение Тарда (в числе мыслителей, разделяющих его индивидуализм, одним из наиболее интересных является Людвиг Штейн) встречает оппозицию со стороны Дюркгейма („Les regies de la methode sociologique“ и др.) и Гумпло-вича („Grundriss der Soziologie“, 1884, „Die soziologische Staatsidee“ и др.). Первый решительно отказывается признать реальность за индивидуальным. Для него общество состоит из ряда действий, мыслей и чувств, существующих вне индивидуальных сознаний и обладающих принудительной силой по отношению к индивиду. Это— не органические и не психические явления: это—явления социальные. Субстрат их — общество. Для Гумпло-вича, пытающагося разрешить антиномию менее абстрактным путем, тоже не может существовать двух ответов. Индивидуум не отделим от группы, в состав которой он входит; как в духовном, так и в социальном отношении он является атомом группы.—Количество противников индивидуализма в социологической литературе гораздо более многочисленно, чем число его сторонников. Зиммель („Die Problemen der Philosophie der Geschichte“, 1898; „Die soziale Differenzierung“ и др.) пытается примирить обе точки зрения. Утверждая существование самостоятельной социологической области, он не решается прямо примкнуть к Дюрк-гейму и ищет выхода из антиномии в анализе понятия единства. Единство—это взаимодействие между группою явлений, которое служит предпосылкой выделения самостоятельной научной области. А так как взаимодействие между собранными в общество личностями имеет все признаки специфичности, то мы можем констатировать самостоятельную группу явлений, общество. Но Зиммель не может окончательно отделаться от тардовского психологического атомизма и придает большое значение индивидуальной психике. Таким образом, после некоторых колебаний, в конечном итоге Зиммель склоняется ковзгляду на объект социологии, как на чувства, представления, хотения и действия находящихся между собою во взаимодействии индивидуумов. В России в пользу индивидуализма склоняется так называется субъективное направление. Родоначальником его является Л. Лавров („Исторические письма“, „Задачи понимания истории“, под псевд. С. С. Арнольди, 1898). Для разработки субъективного направления больше всего сделали Н. К. Михайловский и Н. И. Кареев. В то время, как первый в полемике со Спенсером восставал против дробления личности в интересах общества и требовал дифференциации ея способностей при цельной индивидуальности, Кареев подчеркивал роль личности „в творчестве общественных идеалов, переходящих из личного сознания в сознание общественное и обусловливающих общественную деятельность“.

Укажем теперь вкратце основные черты того понимания задач и содержания исторической науки, к которой пришли как историки-практики, так и теоретики истории. Современное мо-нистическ. научно-философское миросозерцание прочно установило тот взгляд, что и природа и общество подчинены действию одних и тех же законов, законов мировой причинности. Следоват., и историческое развитие подходит под это действие. Исторический процесс направляется психическим фактором, а связь психических процессов с физиологическими установлена современной психофизиологией с достаточной очевидностью. Если даже не принимать формулы материализма, то в формуле Вебера-Фехнера, помимо ея спорного математического выражения, мыимеем достаточно прочное доказательство параллелизма (принцип строго монистический) между физиологическими и психическими актами. А раз доказана закономерность психических актов, мы получаем надежную предпосылку для конструкции закономерности исторического процесса. Объектом истории являются общества. Действия каждого члена общества преследуют известную цель: они целесообразны; ноэта целесообразность—не более, как частное проявление мировой причинности и далеко не дает права привносить в объяснение исторического процесса телеологических элементов. Люди одного и того же исторически данного общества действуют под влиянием до известной степени одинаковых побуждений, и в сумме индивидуально - целесообразный момент поглощается однородностью результата всех действий; и внутри каждого общества действие индивидуальных элементов нейтрализуется. Следов., историческая наука должна главн. образ., заниматься действиями обществ. Действия обществ—результат психических процессов. Значит, как то и установлено американскими социологами и Лакомбом, и основа исторического процесса—психическая. А раз это так, то исторической науке необходимо дедуцировать свои построения от данных психологии. Неразработанность самой психологии несколько затрудняет такое заимствование, но за отсутствием другого пути истории поневоле приходится стать на этот. Первоначально она идет об руку с социологией, но затем пути обеих дисциплин расходятся. Приемы дедуцирования исторического процесса от данных психологии намечает лакомбовская схема классификации потребностей по степени их неотложности. История направляется действиями людей, рассматриваемыми, как результат потребностей. И чем потребность настоятельнее, тем скорее обнаружится вызванное ей действие. „Прежде, чем философствовать и сочинять стихи, людям необходимо есть, пить, строить жилища и одеваться“ (Энгельс). Если к этому прибавить еще и половое чувство, то мы получим главнейшия первичные потребности, первия по степени настоятельности. Вслед за этим начинают действовать и другия. Но психический фактор не единственный. Общество живет в определенном пространстве. Поэтому в числе факторов занимает видное место и физико-климатический (среда). Почва, поверхность, орошение, флора и фауна, степень удаленности от моря, строение береговойлинии, географический пояс, климат,— все это такие условия, которые определяют способы действия общественной психики, направление историч. процесса. Таким образом, устанавливаются два фактора общественной эволюции: психика и среда. При этом последний является пассивным, или, как удачно определил его Маркс, лишь возможностью общественного развития. Создать это развитие он не может. Исторический процесс создается активным фактором—психикой. История есть приспособление человеческих обществ в окружающей материальной среде в целях наилучшого удовлетворения потребностей его членов.

Намеченная до этих пор схема по своему существу является схемой социологической. Ее можно приложить— при условии установления дальнейших потребностей по степени их неотложности (схема Лакомба в этих частях малоудовлетворительна)—к любому моменту и на любой арене исторического процесса. Но тут явятся осложняющие моменты, которых социология не знает. На ряду с элементами постоянными, общими, с кот. социология исключительно считается, в «истории являются элементы, изменяющиеся под влиянием места и времени, индивидуальные. И. прежде всего устанавливает факты (отсюда ея специальные задачи, выполняемия исторической критикой). По самому свойству своих задач, история должна считаться с такими фактами, котор. социология пренебрегает. Для социологии важна общая эволюция человеческ. общества; история исследует развитие отдельных народов во всей его конкретной обстановке, а так как этапы развития того или иного народа в их конкретной форме никогда не воспроизводятся с совершенной точностью второй раз, то уж и тут мы имеем индивидуальный момент. Из других таких моментов, которые социология считает возможным оставить в стороне, остановимся на влиянии личной деятельности так называемых великих людей. Интересна личность, лишь как типичный представитель или как продукт общества. История, однако, должна признать, что личность иногда ускоряет, иногда замедляет процесс общественного развития. Конечно, процесс этот, двигаемый могущественными силами мировой причинности, не может ни остановиться, ни утратить раз принятого направления под влиянием личной деятельности, но было бы ошибкой совершенно устранять личные характеристики из работы историка. История должна подвергнуть закономерному объяснению и личную деятельность. Социология отказывается от этой задачи, потому что для нея важны конечные результаты, остающиесявсегда неизменными. Точно так же история должна считаться с ролью случайностей. Социология их отбрасывает, но история признает за ними известное минимальное значение, как конкретного факта, пертур-бирующого процесс развития общества, хотя и не влияющого на конечные результаты. Случайности, как говорил еще Монтескье, сами действуют не случайно, а обусловливаются общими причинами.