> Энциклопедический словарь Гранат, страница 222 > Итальянское искусство

Итальянское искусство

Ботичелли (1444—1510).

Рождение Венеры.

(Флоренция. Галлерея Уффици).

С разрешения Ад. Браун и К° в Дорнахе.

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и №>

Бентивольо в Болонье, Гамбокорти в Пизе, Петруччи в Сиене, Бальоне в Перуджии и, самые знаменитые, Медичи во флоренции. Тиранны из горожан появляются позднее, въXV в., когда наступают времена более спокойные, когда можно, благодаря существованию кондотьеров, не заботиться о том, чтобы человек, которому вручается власть над городом, непременно обладал военной опытностью. И деспотизм тираннов из буржуазии обыкновенно мягче, чем деспотизм военных тираннов. Да и вообще деспотизм становится мягче в XV веке. Полуторавековое порабощение городов привело к полному примирению классов: всех уравнял деспотизм, смирил дворян, дал возможность купцам и ремесленникам заниматься своим делом. Тип нового тиранна — тоже иной, чем был раньше..Теперь он уже настоящий государь, более спокойно пользующийся своим положением, не вынужденный сидеть в цитадели, свирепо и нелюдимо, под охраной верных солдат. Он не производит более наездов на горожан и не умыкает их жен и дочерей; он понемногу оставляет систему террора. У него сложился двор, и Возрождение уже рассыпает перед ним все сокровища своей культуры. Он воспитывался под руководством гуманистов, получил великолепное образование. Он воин. и дипломат, меценат и ученый. Но в нем еще сидит дикий нрав его предков, тех, кто укреплял свое положение в городе ежедневными стычками, казнями горожан, убийствами родных, ожесточенной обороною против сильных неприятелей из соседних тираннов. Едва ли не самый типичный среди великолепной коллекции типичных людей, стоявших в XV веке во главе городов—Сиджисмон-до Малатеста, тиранн Римини. Он превосходный полководец. Как кондотьер, он один из самых счастливых. Пятнадцати лет он одержал свою первую победу. Он воюет и в Италии и вне ея. Венеция посылает его в Грецию, и там он покрывает свое имя славою. Солдаты его боготворят и готовы иттиза ним в огонь и воду. Но успехи даются ему не только искусством и уменьем воодушевлять войска, но и вероломством, клятвопреступлением, изменами. В нем живут все пороки, у него бешеный характер. В юности он совращал своих товарищей. В зрелые годы безчестил мальчиков и девочек, и если они бежали от его нечистых ласк, он предавал их мучительной смерти. Собственные дочери и зять сделались жертвою его разнузданности. Монахини и еврейки, как сокрушенно повествует богобоязненный современник, одинаково подвергались у него осквернению. Ему доставляло особенное удовольствие делать своими любовницами женщин, детей которых он крестил; мужей их он убивал. Он был женат три раза. От первой невесты он отказался до свадьбы, но удержал у себя ея приданое; следующую жену заколол кинжалом, третью отравил. Отравлял он вообще много и сам любил пытать осужденных. Духовных лиц ненавидел, не верил в безсмертие души и считал, что душа умирает вместе с телом. И этот звериной души человек всю почти жизнь любил самой нежной, самой трогательной любовью одну женщину, свою Изотту, на которой и женился, развязавшись с третьей женой. В честь ея он выстроил жемчужину Ренессанса, знаменитый Тетрио Маиа-testiano в Римини, проект которого создал Леон Баттиста Альберти и который скорее похож на языческий храм, хотя и посвящен св. Франциску. Там погребена Изотта, и уже совершенно языческая надпись над ея мавзолеем гласит: Divae Isottae Sacrum. В честь ея он пишет звучные, нежные сонеты, выдающие большой поэтический талант. Он любил окружать себя поэтами и художниками и много сделал для гуманистов. Когда Малатеста воевал с турками в Пелопоннесе, он велел вырыть из земли прах Гемиста Пле-тона, знаменитого философа, там погребенного, и похоронил его около своего храма в Римини, рядом с несколькими поэтами и учеными. Нетерпеливый и стремительный во всем, он часами просиживал над рукописями классиков. Органически неспособный выносить противоречие в чем-либо, он позволял последнему гуманисту оспаривать свои ученые мнения и без конца вел с учеными споры о литературе. Потому что литература—его страсть, так же, как его страсть Изотта.

Эти противоречия, это соединение тончайшей культурности и способности к чистым увлечениям с самыми грубыми страстями, с самыми низменными пороками—типично для человека Кватроченто, вообще, для тиранна, в особенности. В Сиджисмон-до Малатеста тени слишком темны и свет слишком ярок. В других жизнь наложила краски не так резко. Но в груди каждого из них живут две души, у всех десница не знает, что творит шуйца. Это—результат всего общественного и культурного развития. Как должно было сложиться будущее страны, которая вся поделена между четырьмя десятками таких людей, как Сиджисмондо Малатестае Династический эгоизм в них не меньше, чем в крупных тираннах, и положение дел требует, чтобы была найдена такая равнодействующая всех династических эгоизмов, больших и малых, которая дала бы И. спокойствие. Вторая половина XV века прошла в поисках этой равнодействующей. Теперь задача до некоторой степени упрощалась, потому что поглощение мелких тиранний крупными государствами, особенно на севере, продолжалось беспрестанно. Венеция после прекращения династий Ска-лиджери в Вероне и Каррара в Падуе присоединила оба города к себе вместе с Виченцой и Тревизо, а Франческо фоскари продвинул границы венецианской terra firma до Бергамо и Брешии. Генуя после поражения при Кьоджии скоро подчинилась Милану, а Пиза — Флоренции; Рим, куда папы вернулись уже в 1378 г., начиная с Николая V, постепенно расширяет свои владения в Романье и Марках, которые были в 1364 г. завоеваны кардиналом Альборнозом, но утрачены потом. Савоя, Феррара, Мантуя, Урбино, Римини, Перуд-жиа, Болонья, Сиена, Лукка и несколько более мелких сохраняют независимость, но держатся под крылом пяти крупных государств, кто к. кому блиясе.

В 1453 г. папа Николай V обратился к Милану, Венеции, Флоренции и Неаполю с призывом забыть вражду и объединиться для борьбы против турок. Из призыва ничего не вышло, но в политическое сознание еще раз после Данте, после Петрарки, после Риенци была пущена мысль об объединении. В середине XV века она была неосуществима. Самое большее, чего было возможно достичь— это некоторого равновесия. Оно и держалось до 1492 г., держалось с трудом, потому что династии были неустойчивы, и каждое из пяти государств все время старалось о расширении границ на счет соседа. Убийство Галеаццо Мариа Сфорцы (1476) подкосило устойчивость государственной власти в Милане. Папа Сикст IV вдохновлял заговор против Лоренцо и Джулиано Медичи (1476), который едва не расшатал государственную власть во флоренции. В конце концов, из этого напряженного де последней степени равновесия вывел И. Лодовико Сфорца, ии Мого, вывел по старому способу: призывом французов. Что дело должно этим кончиться, видели многие проницательные люди. Савонарола предсказывал, приход иноземцев во многих своих проповедях. Призвание французов открыло новую эру в истории И. Карл VIII французский, опираясь на права Анжуйского дома, вторгся в И. (1494) и захватил Неаполь, но был изгнан коалицией папы, Милана и императора. Преемник Карла, Людовик XII, снова пошел на И., завладел миланским герцогством, которое было утверждено за ним на ленных началах имп. Максимилианом. Но он сделал колоссальную ошибку, обратившись за помощью к Фердинанду Католику для покорения Неаполя, а несколько времени спустя, к. имп. Максимилиану для завоевания Венеции. Этим была решена судьба франц. владычества в И. В 1508 г.

папа Юлий II, который удержал за церковью завоевания Цезаря Борджиа в средней И., столкнулся с Венецией и организовал против нея Rаморейскую Лигу (папа, имп. Максимилиан, Людовик и Фердинанд Арра-гонский); однако, ловкость дипломатов республики расстроила союз, и французы вновь были выгнаны силами Свящ. Лиги, созданной тем же папой Юлием. Политику Карла YIII и Людовика XII продолжал Франциск I, сначала успешно (Мариньяно, 1515), но, встретившись в лице имп. Карла V с могуществ. неприятелем, принужден был уступить (Павия, 1525). Карлу пришлось еще воевать с направленной против него коалицией (она толю называется Св. Лигой) папы, Венеции и Милана, которую он также сокрушил (1527 взятие Рима, 1529 Барселонский мир, 1530 Болонское свидание). В конце концов, Испания захватила Неаполь, Сицилию и Милан,— факт, против которого тщетно боролся Генрих П франц., признавший его, наконец, Като-Камбрезийским мирным трактатом (1559). И. стала почти целиком испанской провинцией. Избегли господства Габсбургов лишь Папская область, Флоренция (которая превратилась в герцогство), Венеция, Генуя, освободившаяся от миланского и сменившего его французского ига, и некот. мелкие государства. Но по настоящему независимыми от Испании были только Венеция и Церковная область, причем Венеция, уже очень ослабленная и оставленная лицом к лицу с таким могучим врагом, как Турция. Папство одно выиграло от всех перемен первой половины XYI века. Правда, покорение Флоренции было не столько победою папства, сколько династическим торжеством Климента YII (Медичи). Но положение, завоеванное в центральной И., где Феррара и Урбино были признаны папскими ленами, а вся Романья подчинена непосредственно, создавало папству несокрушимо - крепкую политическую позицию. Что касается менее крупных самостоятельных государств: Флоренции, Генуи, Сиены, Лукки, то они должны были признать себя вассалами Испании.

Сиена, которая попробовала добиться самостоятельности и прогнала испанский гарнизон, была в 1555 г. покорена испанцами и передана Карлом верному Козимо Медичи, который по этому случаю был переименован папой из герцога Флоренции в великого герцога Тосканы.

Чем объясняется такое удивительно быстрое покорение страны, которая только что доказала колоссальным переворотом, произведенным ей в области умственной культуры и политического искусства, как много в ней жизненных силъе Что было причиною, что только флоренция, осажденная в 1530 г. испанцами для утоления непотических чувств папы Климента YII, нашла в себе достаточно республиканской твердости и мужества, чтобы пасть со славоюе Главной причиною было, конечно, экономическое истощение. Оно было вызвано одинаково фактами и внутреннего и внешнего характера. Внутри оно обусловливалось изменениями в экономической политике городов, явившимися или усилившимися вместе с тираннией: увеличением податного гнета и ожесточенным протекционизмом, который вредил одинаково своим и чужим. Итальянская промышленность выросла в условиях полной экономической свободы и теперь увядала, потому что каждое итальянское государство (этого но было до конца XY века) стало воздвигать таможенные барьеры для произведений промышленности другого. Внутренняя итальянская торговля поэтому начала падать. Благосостояние производительных классов стало уменьшаться, и как всегда на почве экономического упадка появилась обычная болезнь: черезмерная роскошь, которая довершала разорение и с которой тщетно пытались бороться правительства Венеции, Флоренции и других городов. На ослабленную изнутри тяжелыми налогами и таможенными стеснениями страну с удвоенной тяжестью пали неблагоприятные внешния обстоятельства. Уже завоевание Константинополя турками, которое заложило для Венеции и других итальянских государств пути на Левант, было большим подрывом.

Открытие Америки и морского пути в Индию довершило торговый разгром страны. То же было в области промышленности. Англия с конца XV в стала успешно конкурировать в области суконного производства, юг франции—в области шелкового, юг Германии —в области хлопчатобумажного (бумазея). Нюренберг стал похищать у Милана секреты в выделке оружия. Даже кредитные операции начали постепенно переходить в руки немцев. Наступал, словом, уклон, с которого стране суждено было сойти разве только в конце XIX века.

Ослабление материальных сил было не единственной причиной. Была и другая, техническая, но тоже очень важная: несовершенство итальянской военной организации сравнительно с северными странами. Предводимые кондотьерами, отряды отвыкли от настоящей войны, забыли о том, что, сражаясь, солдаты не только маневрируют, но и убивают противников, не только сшибаются в буйных, но безопасных кавалерийских схватках, но и выдерживают артиллерийский огонь. Когда пришла весть, что войска Карла VIII взяли Сарцано и произвели там резню, И. была возмущена; она находила, что такой способ ведения войны—верх некультурности. Но некультурные французы, немцы и испанцы делали свое дело. Наемные итальянские войска не выдерживали столкновений с ними. После битвы при Аньяделло, на голову разгромившей Венецию в 1510 г., республику спасла только ея бесподобная дипломатия. Последний великий итальянский кондотьер, который, быть может, мог еще своим талантом уравновесить преимущество иноземной военной техники, Джованни Медичи, начальник Черного отряда (delle Bande nere), был убит в 1526 г. в стычке с ландскнехтами Фрундсберга, двигавшагося на Рим. Маккиавелли понимал трагедию своей родины. В трактате „Arte della guer-га“ со своей обычной острой проницательностью, с сокрушающей убедительностью, которая не убеждала только его ослепленных современников, он доказывал, что наемные войска приведут И. к гибели, что необходимо, чтобы спасти страну, перейти на систему постоянной народной армии.

Но система национальной армии была неосуществима, пока И. была разделена между пятью крупными и десятком мелких самостоятельных держав. Вывод отсюда напрашивался сам собою. Объединение II. выдвигалось уже с конца XV века, как самая настоятельная национальная задача. Тот же Маккиавелли про-поведывал объединение со всей страстью, на какую была способна его душа. Мысли Маккиавелли нашли отклик в душе Цезаря Борджиа, и, быть может, этот гениальный политик, если бы не умер так скоро его отец и если бы сам он не лежал умирающим в этот момент, сумел бы положить основы объединению И. После него эта задача не была по плечу никому. Папа Юлий II, этот кондотьер на престоле св. Петра, бросивший на Венецию целую коалицию из могущественных европейских держав, только после Аньяделло понял, какую он сделал ошибку, пустив еще раз в И. чужеземцев. Он тоже стал задумываться над теми способами, при помощи которых возможно было осуществить объединение. Но он был уже очень стар и скоро умер. Лев×и Климент VII думали гораздо больше о судьбе Флоренции, вотчины своей семьи, Медичи, чем об И. А кроме того, после Павии уже трудно было вытеснить из страны испанцев. Потом Аре-тино приходит в голову, что объединение возможно под скипетром Карла V, но Маккиавелли, несомненно, сказал бы, если бы знал об этой идее знаменитого памфлетиста, что это—предательство.

Был момент, когда И. почувствовала могучий подъем национального возбуждения: во времена Барбароссы и триумфа при Леньяно. Он был упущен. В И. могла сложиться нация, но она не сложилась. Наоборот, после Леньяно и начался настоящий процесс национального распыления. Ответственность за эго падает частьюна экономический процесс, который непрерывно, вплоть до XVI в., обострял местные интересы, частью на папство. Папство никогда не могло вполне примирить свои реальные, итальянские политические интересы с космополитическими церковными задачами. Последния чаще брали верх, чем первые, и страна в эти моменты лишалась того центрального ядра, вокруг которого она могла собираться. Другия государства не были способны на эту роль. А когда в конце XV в И. пришлось стать лицом к лицу с соседями, которые шли ее завоевывать,—перед государствами, где закончился процесс национального объединения, которые имели и национальную власть и национальную армию: францией и Испанией, оказалась страна, где не только не было нации, но не была даже возможна крепкая феде -рация составляющих ее государств. Исход этого столкновения не мог бытьсомнительным. Судьбу И. должны были решить другия, а она, как красавица в легенде, должна была ждать, кто из соперников окажется победителем, чтобы покорно отдаться под его власть.

И. истощила свои силы на то, чтобы дать миру новую культуру. Европа поработила ее, обезсиленную этим титаническим трехвековым напряжением. Но, расставаясь со своей независимостью, И. сообщила ей свои культурные завоевания, потому что у самой у нея не осталось сил даже на то, чтобы разрабатывать дальше те идеи и те образы, которые она пустила в мировой строй.

V. Иноземное владычество. С середины XVI в И. вступает в мрачную полосу, которая составляет такой странный контраст с кипучей, напряженной, блестящей деятельностью предыдущого периода. Отличительный, наиболее яркий признак этих годов испанского ига—феодально-аристократическая реакция. Под влиянием указанных выше причин торговля и промышленность замерли и продолжали безостановочно падать. А в тех частях страны, которые находились в прямом владении Испании, торговля и промышленная деятельность еще иподавлялись искусственно. Началось это уже при Карле V, когда правительство стало прибегать к усиленной порче монеты, чтобы справиться с финансовыми затруднениями. А порча монеты в такое время, когда почувствовались в хозяйственном обороте результаты революции цен, вносила настоящую панику и в промышленность и, особенно, в торговлю. Но при Карле V испанское правительство, по крайней мере, не награждало И. скорпионами той своеобразной экономической политики, которая, в конце концов, привела к гибели и самоё Испанию. При Филиппе П на несчастную И., измученную налогами, солдатским постоем, инквизицией, полицейским угнетением, начали изливаться и благодеяния этой торговой политики: нелепого запоздалого меркантилизма. Вызывалась она нелепо понимаемыми интересами испанского фиска и продолжалась довольно долго при ближайших преемниках Филиппа II. Регламентация, которой в то время были подчинены торговля и промышленность, сейчас кажется только комичной, но для итальянцев того времени, привыкших свободно отдаваться экономической деятельности, она была настоящим наказанием. Мельники и торговцы хлебом, торговцы вином и другими спиртными напитками должны были торговать только там, где находилось их постоянное место жительства. Они не имели права ни выезжать в другия места ни заводить где-нибудь отделения. Если купец бывал уличен в том, что он вывозил хлеб за границу испанских владений, ему грозила смертная казнь. Нет ничего удивительного, что размеры торговли и промышленности беспрерывно сокращались. Ок. 1580 г. в Милане было 70 суконных мануфактур; в 1610 г. оставалось всего 15. В 1611 г. в Кремоне было 1.300 купцов; в 1648 г. их оставалось только 40 человек. И так было всюду. Запрещая купцам развивать производительную деятельность, в корне пресекая всякую предприимчивость и хозяйственную инициативу, испанское правительство облагало их ни с чем не сообразными налогами. Крестьянство делило в этом отношении участь городских классов. Все третье сословие изнемогало под бременем податей и, конечно, всячески старалось от него избавиться. Главным средством было бегство с испанской территории на соседнюю: венецианскую, генуэзскую, тосканскую, папскую, где города сохранили свою автономию. Это вело к постепенному обезлюдению цветущей раньше страны, но не всегда помогало, потому что и в неиспанских владениях люди натыкались на системы правительственных монополий по продаже предметов первой необходимости и на преследование промышленной и торговой деятельности. В Тоскане, например, герцог Козимо прямо заставлял стария промышленные семьи Флоренции прекращать свои дела и обращать капиталы на покупку земли.

Зато настал рай для дворянства. И. переживала настоящий рецидив феодализма. Вся титаническая работа городов в средние века, искоренившая феодальные порядки, казалось, пропала даром. В конце XVI и в XVII вв. И. больше, чем когда-нибудь, была феодальной страной. Испанцы разбили те оковы, которыми буржуазия сковала свободный рост феодализма, и он теперь как бы наверстывал упущенное. И не только в испанских владениях: в Тоскане, в Папской области, даже в венецианской terra firma дворянское землевладение росло с каждым годом. Свободные от налогов, одолевавших буржуазию и крестьянство, не подчиненные многим из тех стеснений, которые тяготели над торговым классом, дворяне покупали земли горожан и крестьян, округляли прежние родовия владения, заводили на них сеньериаль-ныф порядки доброго старого времени. Ни испанское правительство ни правительства независимых итальянских государств этому не мешали. На почве И. абсолютизм вошел в ту полосу, которую он переживал в то время за Альпами: полосу союза с землевладельческим дворянством, которое отказалось от каких бы то ни было политических притязаний

И по молчаливому согласию государственной власти беспрепятственно развивало свои социальные привилегии. О размерах новой феодализации могут дать представление некоторые цифры, относящияся к XVIII в В Неаполитанском королевстве 4/. всей территории с 3.376.504 жителями принадлежали 10.000 дворян; на королевских же доменах жило всего около 1 миллионов человек. В Сардинии только семь городов и несколько деревень непосредственно зависят от короля. В Сицилии три четверти общин имели сеньоров. Вотчинный режим был очень тяжелый на феодальных землях: царил полный произвол в назначении крестьянских повинностей, и был никуда негодный суд. Суров был режим, и много раз поднимали восстание угнетенные люди и в королевстве обеих Сицилий, и в Сардинии, в Пьемонте и в Ломбардии. Иногда эти восстания приводили к некоторым результатам. К ХВПИ в кое-где были ограничены права помещиков по части суда (помещикам обыкновенно, оставляли гражданскую юрисдикцию и отнимали у них уголовную) и права, обложения (в Тоскане и Модене помещики лишились права измышлять новые налоги). Но все это, конечно, было полумерами. Радикальная отмена феодальных прав произошла лишь во время оккупации И. войсками французской республики и империи.

Чужеземное иго было настолько тяжелое, что национальные и объединительные чаяния заглохли надолго. Правда, был один момент, когда Сикст V,. энергичный старик, начал какие-то секретные переговоры с вел. герц. Тосканы, Фердинандом, об организации восстания против испанского владычества, но Сикст, как и Юлий II в свое время, был очень стар, и. его смерть помешала принять переговорам сколько-нибудь определенную форму. Вообще, папство, которому реформация нанесла очень сильный удар, маяо-по-малу начало приходить к пониманию того факта, что ему теперь уже не суждено играть в И. и в Европе крупной политической роли. Папы посвятили все свое внимание борьбе с реформацией и распро-

Итальянское искусство.

Перуджино (1446—1523).

Св. Мария Магдалина.

(Флоренция. Галлерея Питти).

С разрешения Ад. Браун и К° и Дорнахе.

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К“.

странению взглядов, враждебных протестантизму. В И. эта пропаганда была очень успешна. Она так пропитала культуру страны, что явилась даже целая школа в живописи (Болонская школа), которая объявила войну лучезарному, светлому языческому миропониманию, царившему в искусстве Ренессанса. И эта школа имела успех, который отнюдь нельзя отнести на долю художественного таланта ея представителей. Когда страна способна с такой легкостью метнуться от преувеличенно страстного служения мирским идеалам к увлечению религиозными, от нея трудно ждать энергии в борьбе с поработителями. И действительно, все территориальные перемены, которые в XVEL — XVIII вв. происходили в И.,—все без исключения были обусловлены игрой обще-европейских интересов.

франция и после Като - Камбрези не оставляла мысли о реванше против империи. С этой мыслью носился Генрих IV, и начал осуществлять ее Ришелье. Он возобновил борьбу и с Испанией и с империей, едва только взятием Ларошели были покончены счеты с французскими протестантами. Войны пошли удачно. В 1631 г. Фердинанд II должен был уступить в лен французскому ставленнику Мантую с Монферратом. Но война за Испанское наследство, кончившаяся поражением франции, надолго отдала Австрии испанские владения в И. Милан, Неаполь, Сардиния и Мантуя сделались подвластными Австрии. В 1720 г. Австрия обменяла Сардинию на Сицилию, отданн. по Утрехтскому миру герцогу Савойи. Савойя теперь стала называться Сардинск. королевством.— Испанские Бурбоны не хотели оставить своих притязаний на прежние владения Испании. Это в некоторой степени им и удалось. В 1731 г. герцогства Парма и Пьяченца были переданы инфанту Карлу Испанскому, а в 1738 г. он по Венскому миру променял их на Неаполь и Сицилию. По Венскому же и Ахенскому мирам (1731 и 1748) Австрия должна была уступить Сардинии некоторые пограничные области из Миланского герцогства. Ахенский мир, кроме того,

оторвал от ея владений Парму и Пьяченцу в пользу Бурбонов. Некоторым вознаграждением за это послужило Тосканское герцогство, которое в 1737 г. получил муж Марии Терезии, герцог франц Стефан Лотарингский. Венеция, Генуя и Папская область сохранили свою самостоятельность, а при Урбане VIII, по прекращении династий Эсте в Ферраре и делла Ровере в Урбино, папы завладели обоими государствами. С крушением испанского государства полицейский гнет, стал слабее, и благосостояние страны возросло. В умственном движении ХВПИ века И. принимала участие очень незначительное. Юг был крайне обособлен, а отголоски того, что делалось вне И., доходили лишь до севера. Север и отозвался на просветительное движение книгой Беккарии.

французская революция произвела радикальную перемену в настроении итальянского народа. Она указала ему путь к национальной независимости, к объединению, к свободе. Влияние революции сказалось не сразу. Первия ея соприкосновения с И. вызвали скорее недовольное возбуждение, чем какой-нибудь энтузиазм. Причин этому было не мало. Крестьянство и городские классы в австрийских владениях, крестьянство в остальной И. были так пришиблены двумя веками порабощения, так привыкли довольствоваться теми крохами, которые оставляли им фиск и помещики, что революционных лозунгов было слишком недостаточно, чтобы сразу вывести их из состояния пассивности и индифферентности. Горожане в Папской области и, вообще, там, где сохранилась городская автономия, боялись, что при каких-нибудь переменах они могут получить что-нибудь в роде испанского режима. К тому же первия столкновения И. с войсками французской революции не представляли ничего радостного. Солдаты грабили, генералы назначали огромные цифры контрибуции. Но у революции сразу нашлись, тем не менее, сторонники. Во-первых, интеллигенция, в австрийских и не в австрийских владениях одинаково. Она горячо приветствовалареволюцию, самым энергичным образом принялась за пропаганду, связала преданность революции с ненавистью к поработителям, вообще, подняла шум. Впереди интеллигенции шли студенты, со всем юным пылом отдавшиеся делу освобождения. И совершенно неожиданно, кроме интеллигенции, у революции оказался еще один сторонник: дремавшия два века воспоминания о былом суверенитете подчиненных теперь городов. Они рассуждали так: революция несет свободу; какая же свобода должна прийти прежде, чем свобода от непосредственного подчинения покорителюе Поэтому не только города, входящие в состав австрийской территории, но и те, которые находились не в австрийских владениях, но утратили суверенитет, радостно предвкушали восстановление самостоятельности: Виченца, Падуя, Верона, принадлежавшия Венеции, Ред-жио, принадлежавший Модене, Сиена, принадлежавшая Тоскане, Феррара, Урбино, Болонья, принадлежавшия папству.

Война была перенесена на итальянскую территорию в 1796 году. Ген. Бонапарт двинулся из Савоны, при Монтенотте отрезал савойскую армию от австрийской, разбил сначала первую и принудил к миру короля, потом обратился на австрийцев, победою при Лоди заставил их очистить Милан, осадил главную крепость австрийской Ломбардии, Мантую, разбил одну за другою две армии, посланные ей на выручку, заставил ее сдаться, погнал австрийцев через Тироль на север, подчинил по дороге Венецию. Кампоформийский мир (1797) отнял у Австрии Ломбардию, но отдал ей Венецию и учредил республики Лигурийскую и Цизальпинскую. В 1798 г. уже без Бонапарта французы завоевали Папскую область и Неаполь и учредили еще две республики: Римскую и Партено-пийскую. Пьемонт же был просто присоединен к франции. Суворов своими победами чуть было не вернул австрийцам все их потери, но Маренго (1800) поправило дела. Но Люневильскому миру (1801) франция люлучила Парму и Пьяченцу, в Тоскане учреждено королевство Этрурия, Церковная область, сильно урезанная, восстановлена (первый консул не был уже так щедр на республики, как генерал Директории); цизальпинская и лигурийская конституции переделаны в сторону большей умеренности. После провозглашения империи, Цизальпинская и Лигурийская республики были упразднены; восстановлено итальянское королевство с Евгением Богарне в сане вице-короля; Ге-нуяи Лукка, разбития на департаменты, присоединены к франции. Эта безцеремонная узурпация вызвала войну в 1805 г. против Наполеона австро-русской коалиции, кончившуюся Аустерлицем. По Пресбургскому миру Австрия отказалась от Венеции и Далмации, которые были присоединены к итальянскому королевству. После этого Наполеон прогнал из Неаполя Бурбонов и посадил туда королем своего брата Жозефа. Сестра его Элиза получила Лукку, а в следующем году Массу и Каррару. Тоскана в 1807 г. была присоединена к франции, а в 1809 отдана Элизе. В 1808 г. была присоединена Папская область. В том же году Жозеф был переведен в Испанию, а неаполитанский престол отдан Мюрату.

Завоевание И. французами в двух отношениях знаменовало невозвратный перелом. Во-первых, были уничтожены все феодальные пережитки, крестьяне освобождены, стария стеснения, лежавшия на промышленности и торговле, пали; был введен французский гражданский кодекс, который по сравнению со средневековыми итальянскими законами был огромным шагом вперед. Большого Наполеон дать не хотел. В политическом отношении в И. царил такой же деспотизм, как и во франции. Наполеон без конца требовал от страны жертв людьми, которые гибли потом в горах Испании и в снегах России. Континентальная блокада тормозила торговлю. Но французское завоевание пробуднло-таки тоску по национальной независимости: оно объединило И. и познавшей объединение И. показало, что чужеземное иго всегда будет игом, будет ли завоевателемреакционная Австрия или революционная франция. Нетрудно было сделать вывод, что только независимость, только знамя единой, но суверенной И. может обеспечить стране процветание.

Когда пала империя Наполеона, французское иго в И. сделалось для всех нестерпимым. Но в стране не было согласия о том, как быть дальше. Дворянство и духовенство хотели возвращения под власть реакционной католической Австрии. Буржуазия и особенно интеллигенция мечтали об единой, независимой И. Но у И. не было больше сил защищать эту свою мечту. Она должна была покорно смотреть, как вместо нея распоряжались дипломаты Венского конгресса, и примириться — по крайней мере, на первых порах — с установленной там политической системой.

Конгресс придал И. такую политическую организацию: Австрия получила Ломбардию и Венецию, составившия Ломбардо-Венецианское королевство с чисто абсолютистским режимом; Папская область была восстановлена; вернувшийся в Турин сардинский король Виктор Эммануил получил на Вен. конгрессе титул Пие-монтского короля, и его владения были восстановлены в границах 1792 г.; в Неаполе водворился Фердинанд IV сицилийский под именем Фердинанда I, короля Неаполя и Сицилии; мелкие государства попали в габсбургские руки: Тоскана и Модена получили австрийских эрцгерцогов, Парма отдана Марии Луизе, экс-императрице французской. Старая административная система восстановилась целиком. Полиция и духовенство вступили в свои права Дворяне возвратились на свои земли и вернули крестьян под ярмо феодальных повинностей. Люди, обнаруживавшие преданность революции или просто французам, подверглись всем преследованиям. Словом, как будто была целиком вычеркнута из истории эпоха французского владычества. Но это только так казалось. Разница была огромная.

VI. Risorgimento и объединение. Реставрация все-таки была не полная. В гражданских законах сохранилоськое-что от наполеоновских установлений. M, что было важнее, люди были не те. французский период всех встряхнул, и старое ярмо, которое прежде по привычке носилось легко и свободно, теперь нестерпимо давило шею. А кроме того, реставрация оставила за бортом огромное количество людей: чиновников, офицеров, солдат, служивших франции. Они все были в рядах недовольных. Активными же деятелями были те, кто смотрел на французский режим, как на переход к полной независимости. В И. совершенно так же, как в Пруссии, тайные общества, основанные для борьбы с французами, после изгнания французов сделались центром оппозиции восстановленному старому режиму. Из этих тайных обществ, союз угольщиков, или карбонариев, боевой отпрыск мирного масонства, имел больше всего сторонников. Родиной его было Неаполитанское королевство. С изгнанием Мюрата, карбонарии должны были исчезнуть, потому что цель их была достигнута. Но, когда оказалось, что Бурбоны во много раз хуже французов, союз не только не был распущен, но, наоборот, из чисто-местного стал обще-итальянским. Через границы Неаполитанского королевства карбонарии проникли в Папскую область, в герцогства, добрались до Ломбардии и Пьемонта. В рядах карбонарских вент теснились, непрерывно размножаясь, все недовольные элементы среднего класса. Они организовывались и работали, ожидая удобного момента. Он, казалось, наступил в 1821 г. На юге и на севере почти одновременно вспыхнуло движение, которое было отголоском испанской революции 1820 г.

Генерал Флорестан Пепе устроил пронунсиаменто в Неаполе. Военный отряд, к которому присоединились несколько тысяч статских людей с черно-красно-синими кокардами, — это были карбонарии,—принудил короля Фердинанда согласиться на конституцию и присягнуть в верности ей. Но новый строй был непрочен по одному тому, что не было никакой солидарности между Неаполем и Сицилией: континент и остров не могли столковаться между собою относительно конституционной хартии, и революционному континенту пришлось силою усмирять революционный остров. Это сильно облегчило задачу жандармам реставрации, собравшимся на конгресс в Троппау для суждения о неаполитанских делах. Они вызвали короля в Лайбах на следующий конгресс, и неаполитанское правительство имело неосторожность выпустить его. Фердинанд, который клялся перед карбонариями, перед Меттерни-хом и Александром изменил своей клятве. Остальное сделалось совсем просто. Австрийские войска пришли, разбили революционную армию и привезли в своем обозе короля Фердинанда, очистившагося от всяких -присяг, его возлюбленным подданным (1 марта 1821 г.). А так как карбонарии сами старались о том, чтобы шпионы не позабыли занести кого-нибудь из них в свой список, то и задача министра полиции Канозы была очень легка. Тюрьмы и монастырские подземелья населились черезвычайно быстро.

В Пьемонте революция началась тогда, когда она кончилась в Regno, в марте 1821 г. Военный бунт пошел так бурно-стремительно, что король Виктор Эммануил, тупой, жестокий, трусливый тиран, немедленно отрекся от престола в пользу своего брата Карла Феликса и назначил регентом принца Кариньянского, Карла Альберта, человека выросшого в армии Наполеона, либерального и очень популярного. Карл Альберт сейчас же объявил, что вводится испанская конституция, но потом испугался собственной смелости и бежал, а австрийцы помогли новому королю водворить порядок. Вся революция не продолжалась и месяца.

В Ломбардо-Венецианском королевстве брожение было сильное, но до взрыва дело не дошло. Австрийская администрация бдительно следила за революционерами; уже в октябре 1820 г. были арестованы несколько видных деятелей: Сильвио Пеллико, знаменитый писатель, его друг, журналист

Марончелли, юрист Романьози, маркиз Паллавичино и несколько других лиц. Суд имел низость приговорить их всех к смертной казни, а император под диктовку Меттерниха разыграл комедию великодушия, заменив им смерть каторгой в Шпильберге, причем имел осторожность никому не дать меньше пятнадцати лет.

Если революция 1820—21 гг. вспыхнула под влиянием испанских событий, то для движения 1831 года толчком послужила февральская революция. На этот раз она охватила Модену, Парму и Романью, но Тоскана осталась спокойна, Пьемонт не отозвался, а Ломбардию и Венецию строго стерегли австрийцы. Помощь от франции, на которую надеялись, не пришла. Наоборот, когда австрийцы явились опять и водворили на местах изгнанных монархов, французы, чтобы поддержать свой престиж, заняли Анкону, для папы.

Этим кончился карбонарский период итальянской революции. Люди, которые подхватили теперь революционное знамя, были иными людьми. Смутной политической программе карбонариев они противопоставляли ясную, яркую и определенную; кружковщине — широкий розмах, раздвигавший движете до общеитальянскнх размеров. Так возникло Risorgimento, политическое возрождение И. В лагере Risorgimento было все, что было в И. пылкого, молодого, убежденного, были все, в ком проза жизни не смяла идейного энтузиазма, в ком не заглох патриотический порыв. Работали все страстно и напряженно, но расходились в тактических вопросах.

С самого начала наметилось два течения: радикальное и умеренное, партизанов революции и сторонников реформы. Первые носили славное название „Молодой Италии“, и во главе их стоял Джузеппе Маццини, один из величайших граждан И. В нем итальянская революция нашла именно того человека, который был ей нужен. Маццини фанатически верил в революцию; ни при каких неудачах он не падал духом, и егонесокрушимая стойкость помогла революции пройти полосу неудач, не уклонившись от первоначального направления. Нравственная выдержка у него соединялась с редким организаторским гением и огромным политическим чутьем; потому, что бы ни случалось, события заставали его всегда готовым. Голова мыслителя была отдана на службу самой кипучей практике, жизнь аскета принесена на жертвенник отечества, чистый нравственный облик и авторитет учителя, необходимые для дисциплинирова-ния самой пылкой революционной армии, работали об руку с силою убеждения и с неотразимым красноречием. Маццини организовал генеральный штаб революции. В лице Гарибальди она получила потом боевого вождя.

Выработанная Маццини программа „Молодой Италии11 была немногосложна. Республика и единство — вот ея два основных пункта. Республика—потому что таковы политические традиции И. и требования теоретической мысли. Единство—потому что международные отношения требуют единой, могущественной И. и не позволяют мириться даже с федерацией итальянских государств. Средством для осуществления этой программы Маццини считал восстание, подготовленное долгим воспитанием общества. Он хотел организовывать прежде, чем действовать. К несчастью, среди его друзей были и такие, которые хотели действовать, не ожидая результатов долгой организационной работы. Они устраивали заговоры, гибли сами и компрометировали революцию. Такова была участь братьев Руффини, устроивших бунт в Генуе в 1833 г., бунт Раморино в Савойе в 1834 г., восстание в Сицилии в 1837 г., потопленное в крови, заговор братьев Муратори в Романье в 1843 г. и, самое безумное, но в то же время самое трогательное— самопожертвование двух юношей, братьев Бандьера, которых выдало английское правительство, перлюстрировавшее письма к Маццини, и которые погибли от полицейских пуль, высадившись с горсточкой таких же юных храбрецов в Калабрии.

Маццини всячески боролся с этим трагическим революционным легковерием, с этой фатальной ребяческой верой, что „если поднимутся Форли или Фаэнца, то сейчас же будет охвачена пламенем вся Европа11. Его убеждения и неудачи отдельных вспышек, наконец, достигли цели. Революционеры несколько успокоились, и Маццини мог делать свою организационную работу.

Неудачи революционных одиночек имели и другой результат. Они доставили популярность другому течению Risorgimento, умеренному. У него было три главных теоретика. Винченцо Джоберти, отец теории неогвельфизма, отрицал необходимость революции. Он доказывал, что насущные политические задачи И. могут быть решены мирным путем,—созданием федерации итальянских государств под верховенством папы. По мнению Джоберти, история с неотразимой убедительностью доказывала, что только при такой политической системе И. может процветать. Но Джоберти ничего не говорил, какое при учреждении этой федерации нужно было сделать употребление из австрийцев. За него договорили другие. Чезаре Бальбо сказал, что, пока австрийцы сидят в И., никакая федерация, с папою или без папы в качестве ея главы, неосуществима. Но он думал, что силою выгнать австрийцев тоже нельзя. И придумал фантастический план: создать такую конъюнктуру в связи с кризисом Турции, которая компенсирует Австрию на Балканах за отказ от итальянских владений. Джоберти сейчас же подписался под этой поправкой к своей теории, не чувствуя ея фантастичности. Ее почувствовал зато боевой ум Массимо Д’Адзельо. Д’Адзельо объявил, что надежды на какой-то кризис Турции и вмешательство Европы ни на чем не основаны. И. должна отделаться от Австрии, но не чужой помощью, а сама, своими силами, организованной борьбой за независимость под предводительством государя-патриота. Таким государем, способным стать вождем И., поднявшейся против Австрии, Д’Адзельо считал Карла Альберта, занявшего в

1831 г. пьемонтский престол. Это было уже настоящее предложение. На него можно было смотреть по разному, но в нем несомненно была практическая мысль.

Таким образом, программа умеренных начала мало-по-малу сближаться с программой революционеров. Теперь те и другие одинаково думали, что изгнание Австрии должно быть необходимой предпосылкой новой политической организации И. и одинаково были убеждены, что И. должна произвести это изгнание сама, без посторонней помощи. Лозунг „Italia fara da se“, „Италия справится сама“, был уже общим лозунгом революционеров и умеренных. Но дальнейшие моменты программы обеих партий пока были еще коренным образом различны. Одни стояли за монархию, другие за республику. Близкое будущее должно было показать, во - первых, сумеет ли И. „справиться сама“, а затем, если сумеет, чьи идеалы окажутся более практичны, идеалы Молодой Италии или умеренных. Различие было очень существенное, потому что торжество Молодой Италии предполагало изгнание не только австрийцев, но и местных монархов, торжество же умеренных должно было завершиться изгнанием австрийцев при тесном союзе народа и монархов.

В сороковых годах казалось одно время, что и итальянские монархи пришли к пониманию всей серьезности этой дилеммы и стали предпринимать шаги для того, чтобы обеспечить возможность успеха гвельфской программе. В Риме и Папской области, в Тоскане, в Пьемонте в сороковых годах начались серьезные попытки реформ не только административных, но и политических.

Новый папа Пий IX (избр. 1846) начал большим либералом. В 1847 г. была введена относительная свобода печати, был учрежден государственный совет из светских лиц, имеющий совещательный голос в законодательстве, создан был сенат, которому вверено управление Вечным городом, создана национальн. гвардия. Одновременно в Тоскане и Пьемонте были введены почти такие же реформы: свобода печати, совещательное представительство, национальная гвардия. Дальше этого монархи не шли, и за границы трех этих государств реформы тоже не перебросились. Как всегда бывает в этих случаях, половинчатия реформы озлобили реакционеров и не удовлетворили либералов, особенно в Риме, а относительная свобода сделала возможным широкое народное движение в пользу национальной независимости. Король Пьемонта понял, что настал критический момент в истории И., что, если республиканская агитация не возьмет верх, то королем объединенной И. может быть только тот монарх, который решительно поднимет знамя национального объединения И. И в конце 1847 года Карл Альберт произнес знаменитую речь, в которой обещал стать в главе армии, если И. суждено будет начать войну за независимость. Австрийские владения, в которых Меттерних твердою пока рукою продолжал держать бразды, отзывались на общее возбуждение легкими вспышками, предвестницами готоваговспыхнуть пожара. Таковъбыл табачный бойкот в Милане. Торговля табаком была в Ломбардо-Венецианском королевстве казенной монополией, и, чтобы нанести ущерб австрийской казне, миланцы решили с 1 января 1848 года не курить. А тех, кто продолжал, насильно пытались заставить бросить сигару. Происходили столкновения. Серьезное восстание близилось.

Но не Милану суждено было начать итальянскую революцию. 12 января она вспыхнула в Палермо. Войска были вытеснены из города, и граждане объявили, что не сложат оружия, пока не соберется в Палермо сицилийское учредительное собрание. Вслед за Сицилией поднялся Неаполь, и король, перепуганный, поспешил призвать либеральное министерство и даровать конституцию, правда, очень умеренную, двупалатную, по типу французской хартии 1815 г. (10 февраля 1848 г.). От примера реакционного Неаполя нельзя было отставать либеральным государствам, и конституции такого же умеренного типапоявились в Тоскане (17 февр.), в Пьемонте (4 марта) и в Панской области (14 марта). Из них пьемонтская с малыми изменениями здравствует до этих пор и зовется статутом итальянского королевства. Но время идиллического братания монархов с народами скоро было прервано грозным движением на севере.

Возстал Милан, и в четыре дня (18—22 марта) вооруженный народ неудержимым натиском отнял у австрийских войск все общественные здания, включая Castello, старую цитадель Сфорца. В те же дни Венеция стряхнула, наконец, с себя оцепенение и тоже поднялась против австрийцев с оружием в руках. 22-го австрийский гарнизон подписал капитуляцию и покинул город. Несколько дней спустя, герцоги Пармы и Модены бежали из своих владений. Все, что было Австрией в Италии, сосредоточивалось теперь в армии Радецкого, собравшейся в четыреугольнике крепостей: Брешия, Верона, Пескьера, Мантуя. Тогда Карл Альберт, побуждаемый своим народом, призываемый всей И., должен был сдержать свое слово: стать во главе войск и вести их против австрийцев.

Сначала все шло хорошо. Папа и Неаполь прислали свои контингенты, и Радецкий был заперт в своем четыреугольнике, как в мышеловке. Но в начале мая папа, испуганный намеками Австрии о возможности религиозного раскола, заколебался, а Фердинанд II, который боялся в случае успеха национального движения стихийного порыва к объединению во главе с Пьемонтом, отдал приказ своим войскам вернуться домой. Радецкий сразу перешел в наступление, но при Гоито был разбит Карлом Альбертом (30 мая), у После этой победы войско провозгласило Карла Альберта королем И., а в связи с изменою папы и Неаполя эта победа вызвала ряд постановлений о присоединении к Пьемонту: Ломбардия, Парма, Пьяченца, Модена, Реджио, наконец, Венеция объявили о своем присоединении в течение мая. И если бы Карлу Альберту удалосьостаться победителем до конца, объединение И. совершилось бы на двадцать два года раньше. Но он сделал ряд ошибок и, в конце концов, был на голову разбит при Кустоц-це (25 июля). 5 августа он подписал перемирие, причем согласился на восстановление положения до войны. Национальное движение по программе умеренных потерпело крушение. На сцену выступили революционеры. Первая провозгласила республику Венеция, отдавшая диктатуру Манину (13 августа). Но ее осаждали австрийские войска.

Маццини давно уже вел республиканскую пропаганду в Милане, но она встречала противодействие в успехах Карла Альберта. Кустоцца изменила это положение. Республиканская агитация сразу пошла очень быстро и завоевала твердую почву въРиме,когда там реакционеры убили главу либералов, Росси. Папа, на которого давили радикалы, уступил, но при первой же возможности бежал в Гаэту (24 нояб.). В январе 1849 г. собралось в Риме учредительное собрание, где большинство принадлежало сторонникам Маццини, а 9 февраля была провозглашена римская республика. Тоскана не отстала от Рима. 10 января великий герцог бежал из Флоренции, туда приехал Маццини, и 18 февраля республика была провозглашена. События в Риме и во флоренции снова залегли потухавший было огонь в Пьемонте. Население заставило Карла Альберта нарушить перемирие и вновь объявить войну Австрии, но улее через пять дней, 23 марта, пьемонтская армия вновь была разбита при Новаре, Карл Альберт отрекся от престола, и сын его, Виктор Эммануил II, подписал перемирие. Теперь народное двшкеиие лишилось материальной опоры, и реакция мало-по-малу вступила в свои права. К тому лсе революция 1848 года и в других странах была улее подавлена, и Римско - Тосканская республика сделалась лшвой угрозой европейской реакции. Поэтому итальянские монархи, боровшиеся с революцией, все время пользовались поддерлс-кою извне. Фердинанд первый спра-

1422

вился со своими сицилийскими революционерами. Наступил черед Тосканы. Австрийский отряд пошел вперед, за ним пришел герцог и отменил конституцию. Кровь не была пролита. Трагичнее свершилось падение римской республики, где диктатором был Маццини, а командующим военными силами—Гарибальди. Пий IX отовсюду звал на помощь, и помощь не заставила себя ждать. Удино привел французский отряд, который римляне разбили. Но на севере австрийцы взяли Болонью, с юга шли неаполитанцы, а в Террачине высадились испанцы. Неаполитанцев Гарибальди разбил, зато вернулись французы и пошли на приступ. Держаться стало невозможно. Республиканцы удалились. В июле светская власть папы была восстановлена. Вскоре после этого, 27 августа, пала Венеция, побежденная голодом, холерой и австрийскими пушками. Главным вождям революции, Маццини, Гарибальди, Минину, удалось спастись.

Реакция воцарилась всюду, кроме Пьемонта, где Виктор Эммануил устоял против соблазнов, шедших из Австрии: смягчить условия мира, если он согласится отменить конституцию. Особенно свирепствовали австрийские генералы в Ломбардии: Радецкий, который предал казни с августа 1848 по август 1849 г. 961 человека в Ломбардии и около 500 в Венеции; Гайнау, который в Брешии сек женщин. Но страну давили не только казнями, а еще и налогами. Поземельный налог, который в других частях Габсбургской монархии едва достигал 16% дохода, в Италии доходил до 28°/0, другие были выше в такой же пропорции. Революционеры дважды пытались поднять восстание (Мантуанский заговор и Миланский бунт). Оба раза дело кончилось плачевно. Оппозиция усвоила тогда тактику пассивного сопротивления, которая была гораздо опаснее для Австрии и скоро принесла плоды. Радецкого убрали, и наместником был назначен эрц-герц. Максимилиан, будущий мексиканский император, пользовавшийся славою гуманного человека. В других итальянских государствах продолжались реакционные порядки, царившие и до 1848 г.

Пьемонт выдвигался в истории освобождения на первый план тем более, что маццинисты несколько потеряли свой престиж после неудач в Ломбардии в 1853 году. В это время во главе пьемонтского правительства стоял уже человек, которого принято считать одним из главных творцов объединения, Ка-милло Бензо Кавур. Еще до Кавура Д’Адзелио, стоявший во главе пьемонтского министерства, сумел понять две вещи и сделать их понятными королю: что для сохранения за Пьемонтом ореола державы - объединительницы необходимо не покидать пути либеральных реформ, а во-вторых, чтобы заручиться поддержкой против реакционной Австрии, нужно иметь на своей стороне Францию. Поэтому и переворот, устроенный 2 дек. 1851 г. Луи Наполеоном, и провозглашение империи приветствовалось Пьемонтом с каким-то особенно-радостным возбуждением, а министр юстиции Сик-карди провел законы, уничтожавшие церковные суды и право убежища в церквах, не спросив разрешения папы. Кавур, сменивший Д’Адзелио, пошел по его пути, инициатором же акта, который обыкновенно считают поворотным моментом в истории Пьемонта, участие в Крымской кампании, был не Кавур, а Фарини. Да и результаты этого участия были очень далеки от оптимистических ожиданий Кавура. Он надеялся на территориальные приращения, а вся его роль в Парижском конгрессе ограничилась тем, что он мог объявить лишний раз о том, что творится в Ломбардо-Венецианском королевстве и в Неаполе. Двойная угроза, включенная в последнюю ноту Кавура, обращенную к французскому правительству,—возможностью новой революции в И. и возможностью новой неудачной войны Пьемонта с Австрией, после которой положение Австрии в И. укрепится совсем прочно, — произвела некоторое впечатление, но, несомненно, что не Кавур вызвал войну 1859 г.: соображения внутренней политики и искание европейского престижа толкали на нее Наполеона. Правда, Кавур вел искусную политику в тот период, который непосредственно предшествовал войне. Он не давал полной воли революционерам, чтобы не скомпрометировать потом династических интересов Савойского дома, но и не очень их сдерживал, чтобы показать Наполеону, как реальна опасность революции, и этим заставить его торопиться. Кроме того, он был убежден, что Пруссия не тронется «> места, чтобы помочь Австрии, а император Николай с радостью встретит разгром державы, „удивившей мир неблагодарностью“. Англия старалась помешать войне из боязни черезмерного усиления франции, но ея посреднические попытки не привели ни к чему. Война началась, и Австрия, разбитая при Мадженте и Соль-ферино, должна была смириться. Но Наполеон уже испугался демонов революции, которых он вызвал своими победами, и поставил Австрии неожиданно легкие условия. Она должна была уступить только Ломбардию, которую Наполеон передал Пьемонту; И. должна была сделаться конфедерацией из Пьемонта, австрийской Венеции, Неаполя, Папской области, Тосканы и Модены. Эти условия были оформлены Виллафранкскнм миром (S июля). Между тем, в Тоскане, Парме и Модене уже после Мадженты население выгнало своих герцогов и объявило, что оно присоединяется к Пьемонту. В Романье население тоже постановило присоединиться к Пьемонту, свергнув папскую власть. Идея конфедерации явно проваливалась, и Наполеон уступил, потребовав от Пьемонта передачи ему Савойи и Ниццы взамен присоединения герцогств и Романьи. Националисты были глубоко возмущены отторжением исконноитальянской территории, в котором справедливо видели худшее проявление династических интересов Пьемонта и полную беззаботность насчет Италии. „Присоединение герцогств к Пьемонту не увеличило И.,—сказал тосканский националист Гверацци,—а уступка Савойи и Ниццы ее значительно уменьшила“. Гарибальди, который был родом из Ниццы, никогда не мог простить Кавуру, что он лишил его отечества. Кавур не обращал внимания на такие пустяки. Туринский договор (24 марта 1860 г.) оформил уступку франции Савойи и Ниццы.

Теперь только Венеция, Папская область и Неаполитанское королевство не входили в состав И. Во всех трех государствах шли репрессии. Хуже всего были оне в Неаполе и Сицилии. И Сицилия восстала еще раз 5 апр. 1860 г., и на этот раз ея восстание привело к торжеству. С ней был Гарибальди.

Уже в римской революции 1849 г. Гарибальди показал, чего он стоит. С 1859 г. он со своими вольными стрелками обошел австрийский правый фланг и тем облегчил французской армии ея задачу. Но только теперь, в сицилийской экспедиции, ои вырос во весь рост, в того сказочного героя, который и теперь еще живет в надеждах и молитвах итальянского народа. Итальянцу и теперь еще представляется богатырская фигура всадника в ореоле огненно-золотистых кудрей, с молнией во взоре, в развевающемся ярко-алом пончо, который во главе дружины демонов несется сквозь ад сражения, сквозь облака порохового дыма, топча неприятеля, неуязвимый для его пуль, все сокрушающий на пути. Этот образ создала сицилийская экспедиция.

Гарибальди при первой же вести о событиях на острове появляется в Генуе созывать волонтеров. Быстро созвав свою бесподобную Тысячу, он посадил ее тут же на два корабля, захватил по пути на юг несколько бочек пороха и четыре пушки, обманул бдительность неаполитанских крейсеров и высадился в Марсале, когда его искали на противоположном берегу. Пятитысячный неаполитанский отряд загораживал ему дорогу. Гарибальди скомандовал в штыки, и неприятель мгновенно был смят и рассеян. Тут началось что-то сверхъестественное. Как буря пронеслась Тысяча по острову, разбивая отряд за отрядом, захватывая город за городом, увеличиваясь, как снежный ком, организуясь в настоящую армию. Безумный энтузиазм и на острове, и в И., и в Европе встречал каждый новый подвиг чудо-богатырей Гарибальди. К нему неслись сердца людей, любящих свободу, тысячи уст возносили за него каждую ночь тихую молитву, смешанную с проклятиями Бурбонам. Отовсюду прибывали волонтеры, деньги. Виктор Эммануил хотел удержать его от похода на континент. „Народ зовет меня,—отвечал ему герой,—и я нарушу свой долг, если не откликнусь на его призывъ1“. Неаполитанский король предлагал ему мир. Гарибальди не удостоил его ответом. В ночь с 17 по 18 августа он переправился через пролив и занял после горячого боя Реджио. Оттуда он двинулся на Неаполь, гоня перед собою бурбонские войска, занял столицу королевства, потом разбил у Вольтурно последнюю армию короля и поднес Виктору Эммануилу в подарок весь юг И., завоеванный его шпагою.

Сражение при Вольтурно происходило 1 октября. Плебесцит присоединения неаполит. королевства—21 октября. Еще раньше Кавур, придравшись к какой-то безделице, занял Марки и Умбрию. Плебесцит был устроен и здесь. Теперь у папы остался только Рим с примыкающей к нему территорией. Можно было говорить уже оо итальянском королевстве. Первый итальянский парламент собрался в Турине 18 февр. 1861 года и провозгласил Виктора Эммануила королем И., а 27 марта столицей И. был объявлен Рим, пока только теоретически.

Присоединение Ломбардии, средней и южной И. было, как говорит один итальянский историк, делом революционеров, которым воспользовались умеренные. Присоединение Венеции и Рима было результатом международных комбинаций. Война Пруссии и И. против Австрии и немецких государств в I860 г. была неудачна для Виктора Эммануила. Его военные силы были разбиты и на суше (Ку-стоцца, 24 июня) и на море (Лисса

20 июля), но пруссаки разгромили главную австрийскую армию, и франц Иосиф поторопился уступить Венецию Наполеону с тем, чтобы он передал ее И. Виктору Эммануилу этого казалось мало: он хотел Триента и Триеста, но Пруссия заключила мир, не посоветовавшись с ним, и он должен был довольствоваться тем, что есть.

Что касается Рима, то Наполеон, под влиянием французских клерикалов, объявил, что он не позволит присоединить его к И. французский гарнизон почти не покидал Рима, — он был удален согласно конвенции 15 сент. 1864 г., но возвращен уже в 1866 г.—и итальянское правительство, боясь осложнений с францией, не позволяло революционерам посягать на столицу. Гарибальди, провозгласивший девиз „Roma о mor-te“, дважды пытался захватить Вечный город, и дважды его отряды натыкались на неодолимое сопротивление: при Аспромонте (1862) ему преградила путь итальянская армия, а при Ментане (1867) — французский отряд. Только после первых поражений в войне с пруссаками Наполеон окончательно отозвал французский гарнизон из Рима, и 20 сентября 1870 г. итальянские войска овладели Римом, шутя одолев сопротивления опереточной армии Пия IX. Пий отлучил своих победителей, но население горячо приветствовало присоединение к королевству.

Мечта Маккиавелли сделалась плотью. А. Дживелегов.

VII. После объединения. В январе 1871 г. столица королевства перенесена в Рим, а 2-го июня в него торжественно вступил Вик. Эммануил. Объединенному королевству предстояли крупные внутренния задачи и, прежде всего, поправление финансов. Дело объединения вовлекло И. в почти 10-миллиардный долг, несмотря на. сильный промышленный подъем всей страны с 1861 г. Кабинету Миигетти удалось к 1875 г. устранить хронический дефицит итальянского бюджета. Упрочилось и внешнее положение И., когда ея король е 1873 г. посетил венский и берлинский дворы и.