> Энциклопедический словарь Гранат, страница 238 > Катков Михаил Никифорович

Катков Михаил Никифорович

Катков, Михаил Никифорович, известный публицист, родился 1 ноября 1818 г. в Москве, где отец его служил в губернск. правлении. В 1834 г. поступил на словесное отдел. моск. ун-та. Здесь интерес к философии сблизил его с кружком Станкевича, где К. познакомился и близко сошелся с Белинским и Бакуниным. Под влиянием Белинского началась журнальная деятельность К. в „Московском Наблюдателе“. После закрытия этого журнала К. стал сотрудничать в „Отечеств. Запискахъ“, где поместил несколько критических статей. Окончив в 1839 г. ун-т, К. в слъд. г. поехал за границу, где провел 2 года, главным образ., в Берлине, слушая лекции вместе с Бакуниным и занимаясь преимущественно философией. Уже на этой почве началось охлаждение между К. и бывш. членами кружка Станкевича: те склонялись к левому гегельянству, К. увлекался Шеллингом последнего периода и его философией откровения. Еще дальше разошлись недавние друзья на общественной почве: настроение Белинского и др. становилось все оппозиционнее, К. же мечтал о чиновничьей карьере, хлопотал о месте в минист. внутр. дел. От этих намерений его отвлекло только предложение попеч. моск. окр. гр. Строганова—готовиться к профессуре в моск. ун-те. В 1845 г. он защитил магистерскую диссертацию „Об элементарных формах славяно-русского языка“. Хотя диссертация была филологическая, читать стал К. в ун-те философию. Как лектор, он успехом не пользовался. В 1850 г. преподавание философии в ун-тах перешло к профессорам богословия. К., оставшись без кафедры, начал хлопотать о месте цензора, когда, в 1851 г., случайно открылось другое место, редактора „Московских Ведомостей“, тогда офиц. газеты, редактор котор. назначался администрацией. Редакт. место совершенно обеспечило К. материально, но сначала мало повлияло на направление его занятий; газета мало отвечала современному пониманию этого слова: самостоятельн. политического отдела в ней совершенно не было, разрешались только перепечатки из других изданий. К. и в это время больше всего занимался философией, печатая свои работы в „Пропилеяхъ11 проф. Леонтьева (смотрите), с которым тесно сблизился еще во время профессуры и был, м. сказать, неразлучен до самой смерти Л. (в 1874 г.). Публицистическая деятельность К. начинается с новым царствованием: в 1856 г. он получил разрешение на издание „Русского Вестника“. Редактором он оказался образцовым: новый журнал собрал вокруг себя лучшия силы тогдашней литературы, и художественной, и научной. Сам К. вел в журнале „Современную Летопись“, политическое обозрение. Занятая им позиция отвечала интересам тогдашнего передового дворянства: идеалом К. была Англия, как понимали ее Гнейст и др. публицисты-консерваторы, подчеркивавшие значение в Англии землевладельцев и сосредоточенного в их руках местного самоуправления. Последнее уже тогда было поставлено на очередь в ряду правительственных реформ, а т. к. дальше К. в своем англофильстве не шел, то принципиального конфликта с правительством, несмотря на „либерализмъ“ К., не получалось. Уже очень скоро, напротив. к нему начинают благосклонно прислушиватьсявысшия сферы. В конце 62 г. К. был представлен имп. Александру II, по собственному желанию государя. При таких условиях он стал вторично редактором „Московских Ведомостей“ (свое официальное редакторство он должен был оставить, став издателем „Русск. Вестника“). Газета из официального издания стала частным, и отдавалась в аренду с торгов моск. ун-том. К. предложил яко бы наиболее выгодные условия: в обществе тогда ходили слухи, потом повторявшиеся и печатно (и притом не врагами К.), что газету просто приказано было отдать именно ему.„Моск. Вед-сти“ редакции К. и Леонтьева начали выходить с 1 янв. 1863 г. Вспыхнувшее в том же январе польское восстание дало

К. возможность в полной мере оправдать оказанное ему доверие. В то время, когда русские войска усмиряли восставших открытой силой, газета К. взяла на себя задачу оправдать усмирение перед общественным мнением. Своего апогея „патриотическое“ одушевление К. достигло в тот момент, когда несколько иностранных правительств (Англия, франция и Австрия) сделали весьма мало энергическую попытку дипломатически Рмешаться в пользу поляков. В дипломатической обороне против этого вмешательства „Моск. Вед.“ были правой рукой кн. Горчакова. По мере того, как поражение поляков становилось все более и более несомненным и борьба с ними—все менее благодарным делом, К. перешел к другим категориям „внутренних враговъ“. Благодарной темы „польской интриги“ К, однако же, не оставил вовсе, возвращаясь к ней до конца жизни, и объяснял ей чуть не все русское революц. движение; только рядом с польской интригой появился целый ряд других „интригъ“: остзейская, финляндская, армянская и так далее В то же время „М. В.“ продолжали выказывать горячее сочувствие темъре-формам, которые проводило в то время правительство: судебной и земской. Это сбивало с толку публику, политически еще очень неопытную; К. продолжал пользоваться симпатиями некоторых слоев общества и однажды стал даже предметом сочувственной манифестации московских студентов. Безтактность некоторых „либеральныхъ“ министров того времени, сначала Головнина (пока цензура была в руках мин. нар. просв.), потом Валуева, пытавшихся бороться с несимпатичным им редактором „Моск. В.“ полицейскими средствами, позволяла последнему выступать иногда не только в либеральной, но как бы даже в оппозиционной роли оскорбленного защитника свободы слова. На самом деле, это был единственный русский журналист того времени, который цензуры не боялся, но которого цензора боялись. Попытки Головнина привели только к тому, что для К. комит. министров создал особую цензуру; а „предостережений“ Валуева (на основании нового закона о печати) К. просто не печатал в своей газете, и вышел из такого беспримерного в истории русской печати конфликта с полным торжеством (отчасти благодаря покушению Каракозова, 4 апр. 1866 г., толкнувшему высшия сферы в сторону решительной реакции). Реформа среднего образования в духе преобладания древних языков была тогда (конец 60-х гг.) в центре внимания К. Лично он, если верить его словам, ценил, главным образом, культурное значение классической литературы, вероятно, под влиянием Леонтьева. Но К. считал излишним обращаться к обществу. „Не В обществе дело“, говорил К. „Реформа решается не в обществе, а в министерстве, в правительственных сферахъ“. А там всего более способны оценить полицейскую роль классицизма, как средства умственной дисциплины. Как бы то ни было, для самого К. классицизм отнюдь не был только чистой теорией: вместе с Л. он учредил в Москве классическую гимназию, с университетскими классами („Лицей цесаревича Николая“), при щедрой правительственной субсидии. В области внешней политики К. этого времени был решительным сторонником Германии и Бисмарка, что не помешало ему 15 лет спустя сделаться таким же решительным сторонником русско-французского союза. Вообще, повороты в направлении симпатий и антипатий К. всегда совпадали с поворотами правит. политики. Он был сторонником земства, когда правит. его вводило, и лютым гонителем земских учреждений, когда „земское двизкение“ 70-х—80-х гг. показало опасность земства для абсолютизма. Новые суды, когда они были правит. начинанием, возбуждали в нем симпатию; но после того, как присяжные оправдали В. И. Засулич, правительство потеряло к ним доверие, а К. стал говорить о „шемякином суде“. В 60-х годах у нас действовали очень легкие, сравнительно, таможенные тарифы, и К. был фритредером; с конца 70-х гг. правительство опять вступило на путьпротекционизма, и К. стал требовать запретительных пошлин. Само собою разумеется, что в глазах современной публики эти повороты не были так грубы: превосходно осведомленный о настроении „сферъ“, К. заблаговременно начинал поддерживать то течение, которое в его глазах имело шансы на успех, гораздо раньше, чем оно обнарузкива-лось в чем-нибудь осязательном. Но как ни внимательно следил К. за переменами наверху, ошибки здесь были неизбезкны. Ошибка в угадывании грядущого дня в области внешней политики (К. некстати горячо выступил против мин. ин. д. Гирса) вызвала гнев высших сфер: К. на время лишился их милости. Опала, вероятно, быстро прошла бы; но здоровье К. было уже подточено старым недугом, и огорчение от опалы ускорило его смерть (20 июля 1887 г.). К этому времени от прежних наивных симпатий к нему общества не оставалось узке и следа; непопулярность правительства, начиная с 70-х гг., должна была неизбежно отразиться и на К.; некоторые отдельные его выступления, а в особенности отношение „Моск. Вед.“ к избиению московск. студентов охотнорядцами в 1878 г., сделали его имя одиозным для русской интеллигенции (на банкете по случаю открытия памятника Пушкину в мае 1880 г. произошел известный инцидент, в одном жесте символизировавший отношение общества к К.: когда он протянул свой бокал Тургеневу, тот от него отвернулся). Исключительно злобный тон статей К. за последние годы его зкурнальной деятельности объясняется отчасти сознанием своей явной непопулярности. Но, нужно сказать, по отношению к тем, кто не был для него страшен, он не стеснялся и ранее: прямая брань с явными намеками на павших министров не редкость в „Моск. Вед.“ с 60-х годов. Только этою несдержанностью языка можно оправдать легенду о „громахъ“, якобы „гремевшихъ“ со страниц этой газеты. За исключением резких выражений, стиль К. был всего менее громоносным. Он писал слогом очень правильным, даже красивым (всегда тщательно отделывая свои статьи), но обыкновенно—без увлечения и подъема. Главное его литературное наследие, статьи „Моск. Вед.“, изд. его вдовой („М. Н. Катков. Собрание пе-редов. статей М. В.“, М. 1887 и сл.). Литература о К.: С. Неведгьнский, „К. и его время“, Спб. 1888;Н. А. Любимов, „М. Н. К-в и его историческая заслуга“, М. 1889; Greg. Liwoff, „Michel К. et son epoque“, Paris, 1897. M. П.