> Энциклопедический словарь Гранат, страница 245 > Киреевский Иван Васильевич литератор

Киреевский Иван Васильевич литератор

Киреевский, Иван Васильевич, литератор, один из основателей славянофильского учения. К. родился в 1806 г. 1812 г. должен был очень рано разбудить в К. чувство патриотического воодушевления, которое в нем к тому же поддерживал и развивал поэт Жуковский, одно время ставший как бы вторым отцом для К. Нельзя не отметить, наконец, также и того влияния, какое оказал на молодого К. его отчим А. А. Елагин, женившийся в 1817 г. на его матери. Елагин был очень образованным человеком и горячим поклонником немецкой философии (Канта, позднее Шеллинга), особенно модной в то время. Юный К. чувствовал себя уже „философом въ15 летъ“ и, действительно, серьезно увлекся философией, с жадностью набросившись на отцовскую библиотеку. В 1822 г. Елагины переехали в Москву, и в их доме, в качестве домашнихъучи-телей, мы видим цвет московской профессуры (Снегирева, Мерзлякова, Цветаева и др-). В то же время К. посещает публичные лекции проф. Павлова, занимается языками и сближается с блестящей плеядой московской молодежи, так называемым „архивными юношами“, в Архиве Иностр. коллегии—Веневитиновыми, Титовым, Ше-выревым, Соболевским и др. Вскоре К. становится членом образовавшагося в их среде литерат. - философского кружка „любомудровъ“. Романтическая закваска, бродившая в нем с детства, развилась и укрепилась в К. еще более. Уже в 1827 г., в письме к А. Кошелеву, К. писал: „мы возвратим права истинной религии, изящное согласимсь нравственностью, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим над чистотою слога Вот мои планы на будущее“. Романтик К. разрывал так. обр. с наследием декабристов, либерализмом и рационализмом ХВП1 в Оставалось только предварительно совершить паломничество в философскую Мекку—в Берлин, к „немцамъ“, где гремели тогда Гегель, Шеллинг и др. Результатом „европейского“ крещения К. явилось прежде всего его „западничество“, хотя Запад и не увлек его слепо („немцы“ ему не понравились). Однако К., подобно Чаадаеву, решительно признал тогда превосходство западного общечеловеческого „просвещения“ над русским и отнесся даже с явным осуждением к „одинокому, китайски отделенному“ от всего мира, „просвещению“ России. В это время К. горячо приветствовал реформу Петра В.: „ибо благоденствие наше зависит от нашего просвещения,—говорил он,— а им обязаны мы Петру“. Вернувшись в таком настроении из-за границы и приступив к изданию журнала, К. не только дал ему название „Европеецъ“, но и в первой же статье своей выступил с апологией западного просвещения, сделав одновременно резкий выпад против тех, кто „говорят нам о просвещении национальном, самобытном, не велят заимствовать, бранят нововведения и хотят возвратить нас к коренному и старинно-русскому“.

Однакопервое литературно е начинани е К.окончилоеь неожиданным крахом: за статыоК. „Девятнадцатыйвекъ“ „Европеецъ“ был закрыт на 2-м же номере, а автор статьи был обвинен в пропаганде революционных идей, после чего он был вынужден сойти с литературного поприща на 12 лет. К. углубляется в самого себя и отдается среди обеспеченного досуга философическим „резиньяциямъ“. Попытка К, в 40-х гг. получить кафедру в ыосков. унив. кончается неудачей, как и попытка стать редактором погодинского „Москвитянина“ в 1845 г. Тот же злой рок преследует К.

при попой попытке сотрудничества в так называемым „Московских сборниках Издание было запрещено при выходе первой же книжки в 1852 г„ а К. получил CTjjorifi выговор и должен был снова умолкнуть. Когда же в 1856 г. явилась, наконец, возможность печататься в славянофильской „Русской Беседе“1, то в первой аие книжке журнала, где появилась его первая статья, читатели прочли и некролог К. Он умер в Петербурге 11 июня от холеры. Все отмеченные выше неудачи в жизни К„ вместе с насильственным отстранением его от любимого Дела, литературы, глубоко отозвались на душевном мире К. В нем обострилось мистическое чувство, таившееся в его сердце с ранних лет. Уже вернувшись из-за границы с щемящим чувством тоски по родине, К. прежде всего встретил в лице своего брата Петра горячого руссофи-ла и самого нетерпимого пропагандиста славянофильских идей. Вскоре после запрещения „Европейца“ К. сближается с Хомяковым и попадает в самый водоворот идейных течений эпохи. К. все теснее постепенно примыкает к славянофильству и, наконец, становится одним из „от-цовъ“ этой доктрины, стремясь подвести под нее идеалистическое основание „откровенной“ философии Шеллинга. С течением времени религиозный мистицизм все сильнее овладевает К., и он начинает увлекаться беседами со старцами Оптиной пустыни, идеализировать православие, самобытное русское „просвещение““, обличая вме сте с тем рассудочную, „гнилую “, пораженную „французской болезнью“ образованность Запада. Постепенно взгляды К. приобретают характер целостной доктрины, которую однако ему не удалось облечь в законченные формы стройной системы. Среди разновременных статей К. наиболее существенное значение имеют: „Девятнадцатый век (1832), „В ответ

А. С. Хомякову“ (1838), „Обозрение современного состояния литературы“ (1845), „О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России“ (1852) и „О необходимостии возможности новых начал для философИи“ (1856).—В основе мистического учения К. лежит представление о „внутренней цельности“ человеческого духа или о „верующем ра-зуме“. Только „живое разумение духа““, в котором гармонически слиты все внутренния силы человека (мысль, чувства и вера), по мнению К, и может сделать доступной людям тайну их бытия. Чтобы достигнуть этого „высшого духовного зре-ния“, источника истинного „живозна-ния“, необходимо 1) „понять мысль чувствомъ“ и 2) „мышление возвысить до сочувственного согласия с верой““, ибо вера — в конечном счете—и является „живым общим средоточием всех отдельных сил разума“. „Человек,—говорит К„— это его вера“. С этой точки зрения, „самая философия“, по словам К., есть „не что иное, как переходное движение разума человеческого из области веры в область многообразного приложения мысли бытовой“. Подобное „высшее мышление“, т. е. мистическое восприятие мира „всем своим существомъ“, К. и называет „разумомъ“ или „разумностью“: „дляцель-ной истины нужна цельность разума“, говорит он. Но от этой разумности, от этого „богословско-философского способа мышления“, он резко отличает так называется „разсудочность“, рационалистическое мышление XVIII в., в котором „логическое, опытное познание“ подчинило себе „внутреннее сознание“. По мнению К., такое „рациональное мышление“, пригодное в сфере научных изысканий, способно однако создать лишь ограниченное, одностороннее и притом чисто внешнее представление о мире. Оно не дает нам познания „сущности“ вещей. Но эта „логнчески-техническая образованность“ становится уже прямо опасной и вредной, коль скоро она претендует быть единственным нашим знанием, единственным мерилом вещей. Разсудочное знание безсильно осветить нравственный мир человека, оно способно только иска-зить все наши моральные понятия.— Противополагая столь резко друг другу „разумность“ и „самомышление“ рассудка, К. вместе с тем сводил свою антитезу к противопоставлению „двух образованностей“ или исторических культур, якобы воплотивших в себе эти полярные типы мышления — культуру „западную“ и „восточную“, мир романо-германский и славяно-русский, католико-протестантский и православный. Европ. Запад и славянский Восток, по словам К., и являлись носителями этих двух цивилизаций, построенных одна на началах рассудочности, другая — разумности: „раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выражением западно-европейской и древне-русской образованности“, говорит К. Понятно, что при таких предпосылках „не племенные особенности“ положил К. в основу своего культурноисторического деления человечества, а различие веры, как последнего основания всякой культуры. По его мнению, вся беда Запада заключалась в том, что христианство там пало на богатую почву Рима языческого с его классическою образованностью и должно было приспособляться к новой государственности, возникшей на почве „насилий завоевания“ германских варваров, Отсюда произошло искажение истинного духа христианства в римской церкви, а вместе с тем и ложное направление всей культуры Запада: в церкви — вечная смута, раскол (реформация, протестантизм); в государстве — перевороты, революции, „договорныя“ ассоциации, искусственные правовия гарантии; в нравственной сфере — ложь, обман, разврат, господство иебоузданной личности с ея эгоистическими стремлениями, торжество „промышленныхъ“ интересов. В результате — „гниение“ западной культуры, ея одичание и тщетные поиски „спасающого догмата“ (социализм, философия рационализма, пиетизм), стремление „выдумать“ новую религию. Основные этапы этой последовательной эволюции внутреннего разложения „западнаго“ мира К. резюмирует в характерной формуле: „сперва схоластическая философия внутри веры, потом реформация в вере и, наконец, философия вне веры“. Совер

шенно иначе представляются ему судьбы славяно-русского Востока. Последнему, правда, не были известны сокровища классического мира, но зато он не знал и „неправды“ этого мира, не знал ни „завоеваний“, нии схоластической философии, ни папизма. Христианство было воспринято Русью из чистого источника восточной вселенской церкви и пало на девственную почву кроткого и мирного народа. „Русский православный духъ“.и был „духом истинной христианской веры“. Благодаря же указанной „особенности“ православного Востока, он мог сохранить в своей истории, на ряду с цельностью веры, цельность своего быта, а следовательно, и „цельность разума“, никогда не зная „раздвоенности“ Запада. Ясно, что при таких условиях оказывалось, что тайна вселенской истины была открыта только „святой Руси“, которой на долго ивы-пала мировая миссия—поведать народам вечную правду и стать во главе будущого человечества. Запад поэтому получал теперь единственную возможность спастисьценою „подчинения“ своей образованности „господствующему духу православно-христианского любомудрия“, т. е. путем восприятия русского православного „начала“, которое одновременно являлось палладиумом и русской народности и общечеловеческой истины. Исключительность начала, лежащого в основе русского „просвещения“, обусловила, по словам К., и совершенное своеобразие судеб русского народа, не знавшего ни завоевания, ни эгоизма личности, ни переворотов, ни замков, ни рыцарства, ни сословий, ни политической и нравственной борьбы, ни формальностей общественных отношений. Вся русская история, „все классы и виды населения“ русской земли—по его словам—всегда были „проникнуты одним духомъ“, вся страна представляла искони „семью маленьких общинъ“, живущую внутренней „жизнью духа“. И „этот русский быт, созданный по понятиям прежней образованности и проникнутый ими, еще уце-лел,—говорит К.,—почти неизменно в низших классах народа“ до последних дней. Русская „народность“

сохранилась так. обр. во всей своей святости в „народномъ“ быту. Говоря так, К. имел в виду ту часть обракованного русского общества, которая, по его мнению, слепо поклоняясь Западу, оторвалась еще со времен Петра от быта и верований „простого народа“. Подчеркивая зло и опасность подобного „разрыва“ интеллигенции с народом, К. однако выражал надежду, что, „вырвавшись из-под гнета рассудочных систем европ. любомудрия, русский образованный человекъ“ вновь „обратится к чистым источникам древней православной веры своего народа“ и в конце концов сольется с ним умом и сердцем, восприняв еще раз живую мудрость „цельного умозрения святых отцов церкви“. Так. обр. в последнем итоге К. нашел решение мировой проблемыв решеииинационального русскоговопроса. Отождествив „православие“ с истинным христианством и объявив, что „наша образованность есть наша церковь“, К., естественно, пришел к тому выводу, что на долю русского народа выпала великая миссия создания общечеловеческой христианской культуры. Но с торжеством „русского начала“ должно будет победить и начало „разумности“, т. е. отдельные науки до и лены будут „примкнуть к своему общему центру— философии“, а „философия“ в свою очередь должна будет „слиться с верою в одно умозрительное единство“. Так сочетал К. свою мистическую философию с славянофильскими построениями русского национализма перв. полов. XIX в См. „Полное собрание сочинений К.“ под ред. М. Гершензона, т, 1—2 (1911 год); JX- Писарев, „Русский Дон-Кихотъ“ (Сочинения, т. И);

А. П. Пътин, „Характеристики ли-терат. мнений 20—50 гг.“; П. Г. Виноградов, „И. В. К. и начало московского славянофильства“ („Вопросы философии и психологии“, 1891 г.); М. Гершензон, „Исторические записки“.

В. Сыромятников.