> Энциклопедический словарь Гранат, страница 253 > Кольцов

Кольцов

Кольцов, Алексей Васильевич, родился 3 октября 1809 г. в Воронеже, в довольно зажиточной мещанской семье. За краткими и маловыразительными внешними фактами его жизни—поступление в 1818 г. в уездное училище и выход из него через год с небольшим, поездки по торговым и тяжебным делам отца в Москву, Петербург (1831, 1830, 1838, 1810—41 гг.) —скрывалась тяжелая драма гениального самородка, обреченного на страдания, загубленного обстоятельствами, не сказавшего всех свонх слов не по своей вине. Ряд непримиримых противоречий сковывал его жизнь: поэт волей Божией, художник, озаренный вдохновением свыше, ощущавший сладкие мгновения поэтического творчества—и прасол, продавец, торговец скотом, шерстью, салом; мечты о знании, жажда знать „свою русскую историю, потом естественную, всемирную, потом выучиться по-немецки, читать Шекспира, Гёте, Байрона, Гегеля, прочесть астрономию, географию, ботанику, физиологию, зоологию, Библию, Евангелие“—и необходимость подчиниться воле кулака-отда, бросить школу, взяться за „дела“, сознавать, что запросы останутся неудовлетворенными: ведь в Воронеже „о словесных предметах и на Рождество Христово не услышишь11, близкие смеются, называя его речи вздорными; знакомство при посредстве Станкевича с избранным кругом интеллигенции — Белинским, Полевым, Аксаковым, Чаадаевым, Тургеневым, ласка Жуковского, Пушкина, новый мир вопросов, нахлынувших после бесед с идеалистами 30-х годов, упивавшимися немецкой философией,—и мучительное сознание безсилия понять, оформить мыслью возникшие вопросы: „субъект и объект, писал он в 1838 г., я немножко понимаю, а абсолюта ни крошечки, а если и понимаю, то весьма худо11; поэтическое одушевление, набегавшее особенно ярко во время поездок в степи, стремилось излиться в стихе, но подсекалось в ранние годы неуменьем схватить ритм, строгим вкусом приятеля Серебрянекого, потом горьким сомнением в своих силах, как поэта - песенника: „сколько ни бьюся, писал он однажды Белинскому, с самим собой, но все эстетическое чувство не управляет мной, не обладаю им я, как бы хотелось—хотьляг да умри“;

желание личного счастья, любовь к одной девушке были разбиты: отец продал ее за Дон, далеко; твердое намерение пойти по стопам сделавшихся известными поэтов из народа—Алппанова, Слепушкиша, уехать в Петербург и остаться там навсегда, бросив „тихий, материальный“ Воронеж, и в то же время неизбежность однообразных и наскучивших дел: „торговля, стройка дома, судебные дела, счеты, разечеты“; оскорбления родных, издевательства отца, не понимавшего сыиа-поэта и видевшего в нем лишь рабочую силу, болезни,—всф пришлось вынести К., ожидавшему от жизни счастья, гармонии. То и дело вырывались у него признания: „в Воронеже долго мне не сдобровать горько жить это не житье, а каторга“; „грустно думать, что не выполнишь того, что выполнить надо“. Прикованный к постели чахоткой, он лелеет мечту о родной литературе, боится „умственного холода“, не сдается перед мрачными думами о разбитой своей жизни и, медленно угасая без поддержки, без помощи, с страстными стремлениями к знанию, без возможности утолить эту жажду, полон желаний, устремлений, бодро отвечает петербургским друзьям, опасавшимся за него, что он погибнет в Воронеже: „буду жить, пока живется, работать, пока работается буду биться до конца края нет, духом я не упал и беде моей смотрю в глаза я прямо. Я не бегу, а стою и жду бури: сломит—упаду, выдержу—пойду вперед. Но не стану перед ней на колени, не буду слезно молить о пощаде и бабой выть, нет, этого не будетъ! Я русский человек Духом я не упал и не упаду, разве мощь изменит, разве от напряжения силы тело лопнет,—тогда коиедъ“ Этот конец „гордой речи“, смелому вызову судьбе, надеждам на радостное будущее наступил для К. на 34-м году его жизни: 29 октября 1842 г. забытый, одинокий, он умер. Первые стихи К. относятся к 1826—27 г., 18 стихотворений было издано на средства кружка Станкевича в 1835 г., первое посмертное издание вышло в

1846 г. с вступительной статьей Белинского. В своих песнях К. и воплотил тоску свою о счастье, жажду воли и знания, тревогу мысли, искание красоты, восторг перед необъятным простором русских степей, гимн смелым, бодрым, переступающим через невзгоды и печали, апофеоз трудовой жизни, мечту о дельном, гармоничном человеке, свободно удовлетворяющем свои желания, словом, все то, что наполняло его душу, что волновало его. С редкой отзывчивостью откликался он на явления жизни. И природа во всей ея изменчивости— от глухих завываний снежной бури до нежной зелени весеннего цветка, и человек с его многообразием настроений и впечатлений, душевной тишиной и мятежными порываниями, и религия, как вечная потребность человека разгадать тайны мира, понять свое назначение и связь с Высшей Силой, — все обвеяно песней К, Он не только поэт-пахарь, в песнях его не только поэзия земли, „аржаного хлеба“; в своих стихотворениях К. не ограничивается и пересказом только личных настроений, в его „Думахъ“ решаются вопросы о смысле жизни, о назначении человека. К.—настоящий художник. Он окинул мир взглядом человека, человечностью напоил мироздание, слил людское с жизнью природы, от земн. радостей перекинул мост к высш. стремлениям человека. Для К. везде жизнь, все живет, радость переплетается с горем, свет и тени сливаются в высшей гармонии. У него природа дышит единой жизнью с человеком, все явления очеловечены („рожь зернистая дремлетъ“, „хлеб сиротой некошен стоитъ“, зима „в теплой шубе идетъ“ и мн. др.). Человек К. всегда с природой; все его думы, страсти, печали развиваются вместе с ней („Пора любви“). Человек дорог К. со веемн его страстями, помыслами: любовь поэта разлита и па юность с ея „волшебной далью“ и на старость с ея седою мудростью. Любимая тема стихотворений К.—труд человека, и здесь мягкие, радостные тона („Песня пахаря“). Смело глядит в очи судьбе его человек;налетают напасти, беды,

но человек не сгибающееся существо, он идет в путь-дорогу „жизнью тешиться, с злою долей переведаться“. Жизнь для К. полна ценностями: как возвышает любовь! В этой любви для поэта дорого идеальное содержание, чувственное всегда отступает в ней перед человеческим. Братски обнимая человека, сливаясь с природой, К. ые мог не задуматься над теми тайнами, кот. скрываются в природе, не мог не чувствовать потребности решить вопрос о назначении человека. Поэзия его— это чувство пантеиста, вечное ощущение гармонии, разлитой во вселенной, безмолвное преклонение перед Бозсеством. В его „Думахъ“ нет сомнения, вера К. светит в них ровным светом, цельным духом познающого человека, без рефлексий. Поэт верит всей полнотой своей души в высшее назначение человека, и в этой вере нет раздумья: „ей жизнь моя полна, безконечно в ней стремленье, в ней покой и тишина“. Великой любовью веет от поэзии К., сильной своей человечностью. Садко XXX века, многим обязанный песням своих безымянных предшественников из народа, он превратил песню в лирически законченный стих, из песенника стал поэтом. По форме близкий к народному, стих его остался не превзойденным другими „подражателями“ народной песне; облик поэта стал в галлерее наших классиков.

Н. Бродский.