> Энциклопедический словарь Гранат, страница 255 > Кони Анатолий Федорович

Кони Анатолий Федорович

Кони, Анатолий Федорович, сын Ф. А. К., выдающийся судебный деятель, оратор и писатель. Родился в Петербурге 28 янв. 1844 г., воспитывался сначала в немецком училище св. Анны, затем во 2-й гимназии и, окончив шесть классов, прямо сдал экзамен в Петерб. университет, куда и был принят в 1861 г. на мате-мат. фак. Но вскоре разразились известные события, повлекшия за собою закрытие этого университета, и К. перешел в Московский университет, но уже на юридическ. факульт., курс которого окончил в 1865 г., получив степень кандидата за работу „О необходимой обороне“. Эта работа была первым шагом по пути научной деятельности и подготовки к профессуре по кафедре уголовного права, но приостановка в это время заграничных командировок заставилаК. искать службы, которую он проходил сперва по государственному контролю, а потом по главному штабу. Но эти стадии оказались весьманепродолжительными: как только была введена в России судебная реформа, К. переходит в судебное ведомство, которому посвящает с этих пор все свои силы. В 1867 г.К. состоял секретарем при прокуроре моеков. судебной палаты, известном Ровинском (смотрите); в том же году перешел товарищем прокурора в Харьков; в 1870 г. он выполняет въкачестве прокурора казанского окружного суда при введении здесь судебной реформы важную миссию организации прокурорского надзора и с честью выходит из трудной задачи наладить правильные отношения между самостоятельным новым судом и администрацией, представителем которой являлся в то время известный крутым образом действий и крайним самовластием губернатор Скарятин. В 1871 г. К. возвращается прокурором суда в Петербург и через 6 лет в том же суде занимает председательскоекресло.Недовольство, создавшееся в сферах в связи с приговором по делу Засулич, на котором председательствовал К., вызывает ого невольное превращение из криминалиста в цивилиста: его назначают председателем гражданского департамента петербургской судебной палаты, и эта своего рода почетная ссылка в места, отдаленные от излюбленного К. уголовного права, длится четыре года, и лишь в 1885 г. он назначается на пост обер-прокурора уголовного кассационного департамента. Шестьлет он занимает этот пост; в 1891 г. его делают сенатором того же департамента, но быстро оказывается, как незаменим К. в роли ответственного и влиятельного руководителя и направителя уголовной кассационной практики, и уже год спустя, оставляя К. в звании сенатора, на него возлагают исполнение обер-прокурорских обязанностей. Лишь через 5 лет К. снова возвращается к сенаторской работе, а с появлением у нас представительных учреждений призывается на пост члена Государственного Совета.

Но эта обширная деятельность не мешала К. энергично работать и на других поприщах. В течение почти семи лет он читал лекции по уголовному процессу в Училище Правоведения; эту же кафедру до самых последних лет он занимал в Александровском лицее; не раз он читал и публичные лекции, всегда привлекающия массу слушателей; он деятельно работал во многих ученых, литературных и благотворительных учреждениях.

Многочисленные научные и литературные труды К. получили полное признание. В 1890 г. Харьковский университет подносит К. ученую степень доктора уголовного npaBahonoris causa; его избирают почетным членом Московский университет, Харьковский университет и несколько юридических обществ; со времени открытия разряда изящной словесности в Академии Наук К. был избран почетным академиком и всегда уделял много внимания как разряду, так и Академии вообще.

Прежде всего К. выдающийся судебный оратор, дающий редкую гармонию содержания и формы (смотрите его „Судебные речи“ и „За последние годы“).

Блестящая форма его речей чужда внешних эффектов; содержание отличается разносторонней эрудицией, где обширные познания в области юриспруденции сочетаются, с одной стороны, с познаниями из области других научных дисциплин, особенно психологии, а с другой стороны— дополняются богатым знакомством с изящной литературой. Отсюда— оригинальность речей К.; как справедливо отметил министр юстиции Н. В. Муравьев, „этим речам нельзя подражать, но по ним нужно учиться“. Каждая речь представляет законченное целое; каждая речь отмечена всесторонним и вдумчивым изучением всех особенностей данного случая. Преступление предстает перед нами в речах К. не как нечто изолированное и формальное; К. подвергает личность преступника глубокому анализу; он умело вскрывает не только внешнюю обстановку и условия среды, где возникло преступление, но и истинную душу преступления,— его мотивы, без установления которых дело всегда остается темным и загадочным. Устраняя все несоответствующее высоким и важным задачам суда, К. на кафедре прокурора не знает ни сентиментальности, ни ожесточения. Извлекая из дела все, что говорит против обвиняемого, он иногда произносит незабываемое сурово - правдивое слово (вспомним хотя бы его знаменитый термин „кандидат бесправия“, примененный к отличившемуся на поприще произвола кандидату прав), но в то же время он всегда видит в преступнике человека. Эти же качества отличали К. как на обер-проииурорской трибуне, так и на председательском кресле, где он дал примеры образцовых заключений и резюме, всегда содержательных, всегда тонких, но в то же время всегда хранящих правильность „судебной перспективы“, глубоко беспристрастных и чуждых малейшого уклона в сторону обвинительных тенденций, столь частых в новейшей судебной жизни.

И как оратор, и как судебный деятель вообще, и как писатель, и на профессорской кафедре, К. пре-

А. Ф. Кони (род. в 1844 г.).

С портрета, писанного И. Е. Репиным (р. в 1844 г.).

(Городская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве.) ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К>«

жде и больше всего подчеркивал этические начала и принципиальные основы. К—враг оторванного от жизни догматизма и бездушного формализма. Он не восхищается (столь нередкими и теперь среди юристов) „людьми приказного склада, для которых мертвия правовия схемы казались скрижалями завета, -заставлявшими чаяния и упования жизни смолкать перед своим мертвым глаголомъ“. Уважение к закону К. гармонически сочетает со стремлением к тому, чтобы правда материальная, правда житейская „выступала наружу, пробивая кору формальной и условной истины“. Отсюда решительное отрицание всего того, на чем лежит отпечаток „бездушной узости и казуистичности“, отсюда резкое и справедливое порицание таких построений и таких толкований закона, которые исходят от „хладных духом скопцовъ“, стремящихся не к расширению юридических норм, а к „болезненно и насильственно“ производимому втискиванию жизни в их узкие рамки. Эта чуткость к биению пульса жизни и к ея назревающим потребностям, соединенная с высокими этическими критериями и богатством данных, налагает яркий отпечаток и на произведения К. и на всю его разностороннюю деятельность.

Новым духом давно уже веет в судебном ведомстве; почти забыты заветы творцов судебных уставов, но тем ярче вырастает значение верных этим заветам требований К., который не устает подчеркивать, что работа в судебном ведомстве должна быть не заурядной службой, а высоким служением: строгая разборчивость в оценке материала, терпеливое внимание, отсутствие предвзятости и угодливого склонения перед мнением высших, стремление не к одному правомерному применению карательных определений закона, но и к возможному осуществлению закона нравственного,— все это должно неизменно сопровождать работу судебного деятеля. Поэтому, если мы видим перед собой „поругание человеческого достоинства“ или даже просто „забвение проживого человека, способного на чувство страдания“, то мы должны „вменить в ничто и ум и талант судебного деятеля и внешнюю предполагаемую полезность его работы“. Краткая, но незабываемая по силе формула К. дает поэтому судебным деятелям основной завет: „следовать точным требованиям судебных уставов и быть слугою, а не лакеем право-су дия“.

Нельзя далее не отметить важное историческое значение трудов К. В настоящее время явилась бы невозможным делом попытка написать историю нашего дореформенного суда, а равно и историю нового суда, не собрав тех фактов и указаний, которые обильно дает К. в своих произведениях. Благодаря мастерской кисти автора, в них, независимо от бытовых контуров, вырисовываются целые институты и целия полосы судебной жизни, непреложно убеждающия нас в том, что судебные уставы удачно поставили дело русского правосудия, и что, пока дух их был жив, новый суд находил принципиальных и соответствующих работников, будем ли мы говорить о мировых судьях, следователях, адвокатах, прокурорах, сенаторах— безразлично.

Особенным видом творчества К. являются характеристики и портреты. Они написаны с особой мягкостью и объективностью; там, где автор рисует дорогие ему и светлые образы, он ярко оттеняет каждую черточку; там, где приходится говорить о людях недоброй памяти, он ничего не замалчивает, но в то же время хранит историческую перспективу и показывает нам этих людей без сгущения красок и в условиях, питавших их отрицательные черты. Иногда это обширные очерки, иногда небольшия статьи или речи, но всегда это ценные по содержанию и блестящия по форме произведения, где меткими и оригинальными штрихами изображены деятели на самых разнообразных поприщах. Тут и целый ряд старых соратников автора— судебных деятелей и деятелей науки, таких как Спасович, Неклюдов, Урусов, Ровинский и мн. др.; тут и корифеи изящной литературы, о которых, казалось-бы, трудно сказать что-либо новое, но это новое находится у автора неизменно; тут и государственные деятели разного направления, начиная С в кн. Константина Николаевича и в кн. Елены Павловны и кончая такими административными фигурами, как Трепов и Скарятин, тут, наконец, разнообразная серия других деятелей, начиная со „святого доктора“1 Гааза и кончая артистом Горбуновым.