> Энциклопедический словарь Гранат, страница 293 > Л

Л

Л .—художник оригинальный, у него свой стиль, своя манера. Л. Н. Толстой очень кратко и метко охарактеризовал индивидуальность Л. в своем письме к нему (1890 г. 9 дек.): „Мне очень понравился тон и необыкнов. мастерство языка, но потом выступил тот особенный недостаток, от которого так легко, казалось бы, исправиться и кот. есть сам по себе качество, а не недост.— exuberance образов, красок, характерных выражений, которые вас опьяняют и увлекаютъ“. Излишек таланта, черезмерность, перенасыщенность образов, какая-то непростительная расточительность, пестрота и разбросанность ярко проявляются в каждом как крупном, так и мелк. произв. Л. Художник, которому недоставало внутренней цельности, создавал произв., в кот. не было центра и было множество „вводных лицъ“ и вводных глав. Художник „с фантазией“, обладавший необыкновенным искусством выдумывать и в то же время гордый своим опытом и знанием России, перегруженный фактами, Л. был лишен чувства меры и уменья экономить и материал и внимание читателя. Даже лучшия вещи его—„Левша“, „Очарованный странникъ“, „Запечатленный ангелъ“, „Соборяне“, „Овцебыкъ“—утомляют читателя своей художественной черезполосицей. Перед вами проходят безконечной вереницей все эти „оригинальнейшие“ люди, „необычайныя“, „легендарные личности“ и легендарные характеры, все эти чудаки и блаженные „с фантазией“, все эти злодеи и праведники, все эти „новые люди“ и „антики“, их жизнь полна невероятнейших приключений, их рассказы—тысяча и один анекдот, икогда они „заводят историю“ своих похождений, этой истории конца нет.

На ряду с избытком образов и анекдотов, бросается в глаза избыток „характерных выражений“, „выкрученных словечекъ“, которые перегружают его произв. Он, как Пимен из „Запечатленного ангела“, говорил „с таким хитрым изви-тием слов, что удивляться надо было его речи“ (т. III, стр. 12). В своих рассказах он заставляет героев пересыпать свою речь множеством местных, технических, редких слов, но этого мало, он образует множество новых словечек, любит производить от существительных глаголы: „очудачелъ“, „баснитъ“, „бирюзитъ“, „оевропеился“, „за-аминилъ“, и так далее Как это ни странно, в этом отношении он является предшественником футуристов. Свои легенды и истории Л. не просто рассказывает, а стилизует. Его великолепный „Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе“ — классическое произвед., выдержанное в народногероическом жанре и проникнутое редким юмором. Стилизованы его подчеркнуто-упрощенная сказка „Маланья—голова баранья“, и „Сказание о федоре - христианине и о друге его Абраме-жидовине“, „Запечатленный ангелъ“, рассказ из раскольничьяго быта, и многие его легенды и истории. В 36 томах, издан. Марксом,—много сырого материала, много в художественном отношении слабых, не ценных произведений; некоторые из них, как „Некуда“ и, в особенности, обличительный, пасквильный роман „На ножахъ“ должны быть отброшены и забыты, как явно и грубо тенденциозные, ошибочные, как нехудожественные произведения; они, как черные кляксы, затемнили, заслонили то ценное и важное, что останется в истории литерат. Если Лескова нельзя поставить рядом с Толстым и Достоевским, Тургеневым и Щедриным, то во всяком случае этот писатель занимает видное место в русск. лит. Перед нами не писатель-анекдотист, не писатель реакционного лагеря, а неугомонный искатель, бунтарь, вечный странник, влюбленныйв красоту души простого народа, в смиренный подвиг „евангельских людей“, писатель, переживающий „томленье духа“. В этом беспокойстве, в этом вечном странничестве, в этом бунте, в этом избытке силы, не нашедшей точки своей, проявился характер Л.-человека. Он сам напоминал героиню романа „Некуда“ Лизу Бахареву, „со всеми и всем расходящуюся девушку“. Он, как Лиза и как „Овцебыкъ“, тоже не знал, в сущности, куда итти. Он восстал против всех знамен, против лозунгов и формул, и новых и старых людей, он оттолкнул от себя и церковников и атеистов, но у самого Л. не было знамени с огненными словами „сим победиши“. У Л. была огромная вера в народ и неугасимая жажда жизни, построенной на любви. Он все чаще и чаще в последние годы, вслед за Толстым, противопоставлял жизни „особенной“ жизнь „вместную“, жизни, построенной на раздоре, жизнь, построенную на согласии; братоненавистникам он противопоставлял терпимых и дружных людей. Л. не был непротивленцем и не звал в келью под елью. В годы безвременья и бездорожья, апатии и равнодушия, в годы национальной вражды он проповедовал активную любовь.Вместе с „Федором-хри-стианином и Абрамом-жидовиномъ“, „разноверными детьми“, он хотел бы построить из своего богатства такой дом, „где был бы приют всем бедным детям, всех вер без различия, чтобы они с детства друг с другом свыкались, а не разделялись“. Если для создания такого дома братства и единения Л. внес свой вклад, он искупил свой грех, свою вину перед русской общественностью. К этому надо добавить ценную черту Л., как художника. Он никогда ни к кому не подлаживался, искренне искал, искренне заблуждался. Он, как Тубе-розов, с полным правом мог сказать: „Я из-под неволи—не проповчъд-никъ“. В рассказе „Чертовы куклы“ он самым резким, беспощадным образом осудил талантливого художника Фебофиса, который стал подневольным. И если Маркевичи и Крестовские—„чертовы куклы“ реакции, то Л.—бунтарь, не знавший, куда идти и слитком поверивший в свою силу.

В. Львов-Рогачевский.