> Энциклопедический словарь Гранат, страница 276 > Латарк

Латарк

Латарк, Жан Батист, Пьер Антуан де Моне, шевалье де Л. (1744— 1829), один из выдающихся натуралистов конца XVIII и начала XIX ст., биолог (самое слово биология принадлежит ему) и пионер эволюционного учения, принадлежал к старому, захудалому дворянскому роду. Одиннадцатый ребенок в семье, он, какводилось в таких случаях, предназначался в духовные и получил воспитание в иезуитской школе в Амьене. Но по смерти отца, увлеченный страстью к военной службе, еще семнадцатилетним юношей, в сопровождении еще более молодого мальчика из своих крестьян, явился в армию прямо к сражению под Бсрген-ан-Цумом. При общем отступлении его маленький отряд был забыт, и, когда все офицеры были перебиты, старые солдаты выбрали его командиром, предлагая отступить, но он решительно отказался, пока не получит на то приказа. Наконец, приказ был получен, а он за обнаруженную храбрость тут же на поле сражения произведен в офицеры. Военную службу покинул по болезни и поселился в Париже. Здесь занялся естественными науками, вскоре сосредоточившись на ботанике, и в 1778 г. приобрел ужеизвестность своей „Fiore framjaise“, в которой приложил дихотомический прием, так облегчающий определение (нередко он считается его изобретением, хотя был известен еще грекам). Этот труд открыл ему доступ в академию наук и обратил на него внимание Бюф-фона, который предложил ему сопутствовать своему сыну в путешествии но Европе, продлившемся два года. По возвращении Л. принял участие в „Энциклопедии11, поместив в ней два объёмистых труда: „Dictionnaire de botanique“ в четырех томах, за которым последовал „Illustrations des genres“—в семи. После Жюсьб он был самым выдающимся ботаником во франции. Когда наступила революция, по меткому замечанию его биографа Шарля Мартена, конвент, сумевший найти в тяжелую годину 1793 г. организатора победы в Карно, сумел найти организатора науки в Лаканале, который принялся за свою задачу с характеристическим для той эпохи энтузиазмом. Между проч., ему предстояла реорганизация Jardin du Roi в Museum d’histoire naturelle. Для кафедры ботаники сам собою намечался Лоран Жюсьё, только что осуществивший свою революцию в этой науке (смотрите Жюсьё), но в зоологах ощущался недостаток. Молодой, талантливый Жоффруа брался только аа позвоночных; остальные отделы представляли какой-то хаос, которого все избегали. Лаканаль обратился к JL, который попросил год на подготовку и в 1794 г. выступил со своим курсом того, что в первый раз так и назвал отделом беспозвоночных. Изследования в этой области составили главный труд его жизни: „Histoire naturelle des animaux

sans vertebres“ в 7 томах (с 1813 но 1823), значение которого не оспаривалось даже его врагами, равно как и такого же оригинального, но менее обширного труда—„Sur les coquil-les fossiies des environs de Paris“, lie оценены были современниками его глубоко оригинальная „Philosophie Zoologique“ и некоторые важные мысли в „Hydrogeologie“, о чем речь впереди, но совершенно справедливо осуждены его неудачные выпады против химической реформы Лавуазье и столь же неудачные попытки предсказания погоды (в его „Annuaires Meteorologiques“, выходивших с 1800 по 1810 г.). Старость была крайне тегостной для Л. Усидчивая работа с лупой над мелкими формами беспозвоночных животных имела последствием раннюю порчу зрения, а в последния десять лет и полную его потерю. К этому присоединялась крайняя бедность, и только самоотверженная преданность дочери смягчала ужас его положения.

Научный характер Л. отличался двойственностью — крайней осмотрительностью и осторожностью в чисто описательных трудах и слишком смелым, порою опрометчивым стремлением к умозрению и даже простым догадкам в трудах более общого, философского характера. Это подало повод современникам слишком несочувственно и сурово отнестись к этой стороне его деятельности, в чем главная вина падала на его талантливого, но слишком осторожного, или, правильнее, столь же неосторожного, но в другом направлении противника—Кювье, который в своей академической поминальной речи не имел достаточно великодушия, чтобы отнестись снисходительно к ошибкам своего навсегда смолкшого соперника. Кювье сам не дожил до произнесения этой речи и, по справедливому замечанию Блен-виля, академия оказала бы одинаковое уважение к памяти обоих умерших, если бы не допустила ея произнесения. Как бы то ни было, эта речь дала основной тон всем последующим суждениям о Л. и его „Philosophic Zoologique“ чуть не в течение полувека. Странная судьба постигла идеи, разбросанные в этой замечательной книге. Когда ровно через иолвека после ея появления (1809—1859) вышло „Происхождение видовъ“ Дарвина, оне получили справедливую оценку для того только, чтобы вскоре сделаться в руках слепых врагов Дарвина оружием для его воображаемого поражения и, наконец, для того, чтобы в руках ботаников нео-ламаркистов принять ту уродливую форму, от которой Л., конечно, первый отрекся бы. Посмотрим, что же в этой книге может быть и теперь признано за прочную заслугу Л., и что приписывает ему медвежья услуга новых поклонников. Эволюционные идеи высказывались многими писателями XVIII в (особ. Эразмом Дарвином), но мы не будем здесь поднимать бесплодного вопроса о приоритете,тем более, что все эти попытки были скорее беспочвенными умозрениями философов и мечтателей, чем строго научными обобщениями ученых. В значительной мере тот же характер имеют и рассуждения Л., но рядом с ними встречаются и положения строго научные и новыя. Каким требованиям должно удовлетворять научное эволюционное учениее— Оно должно: 1) доказать наличность эволюционного, т. е. исторического процесса превращения однех форм в другия; 2) указать на естественные факторы, превращающие этот процесс в прогресс, т. е. процесс совершенствования в смысле установления соответствия организации с условиями существования; 3)объяснить антиномию, лежащую в основе органического мира и заключающуюся в единстве целого и присутствии перерывовмежду группами всех порядков. Един-ственн. учение, удовлетворяющее этим трем требованиям,—дарвинизм. Ни одна попытка, ни ранее ни после него, не удовлетворяла им; то же относится и к ламаркизму. По отношению к первому пункту Л. был первым, указавшим на полную допустимость тех громадных промежутков времени, без которых немыслим этот исторический процесс. Это было тем более смело, что большинство ученых не решалось освободиться от господствовавшей библейской космогонии, опиравшейся на авторитет церкви и государства. В этом отношении, как и по основной мысли, что объяснение геологических явлений нужно искать в „ныне действующих причинахъ“, Л. был несомненно предшественником Ляйелля. Вторая несомненная заслуга Л. заключалась в отрицании неподвижности видовых форм. Он утверждал, что это постоянство наблюдается только при тождестве условий существования, что с изменением географического местонахождения вид обнаруживает и значительные черты различия. Он указывал, что по мере того как растут наши сведения, увеличивается и затруднение в разграничении ближайших видовых форм (даже примеры, которые он приводил, как, например, Ниегасишп и осока—те же, на которые преимущественно ссылаются и теперь). Он приводил классическое и столько раз повторявшееся сравнение, что воззрение ученых па неподвижность видов то же, которое существо, живущее одну секунду, составило бы себе о неподвижности минутной стрелки и так далее

Переходя ко второму пункту, должно прежде всего отметить, что Л. постоянно впадал в ошибку petitio prin-сирии. Указывая, но примеру Лорана Жгосьё, на то, что организмы представляют восходящую лестницу усложнения и усовершенствования, он в этом факте, нуждающемся не только в засвидетельствовании, но и в объяснении, усматривал проявление какого-то первичного закона совершенствования. Переходя к тем факторам, которые, по мнению Л., вызывают изменения существ, нужноотметить, что он давал совершенно различные объяснения по отношению к растениям и по отношению к животным, — это в особенности необходимо напомнить ботаникам, величающим себя нео-ламаркистами, но от которых Л. отрекся бы и был бы вдвойне прав: во-первых, потому что ему приписывают то, чего он не высказывал, а во-вторых, потому, что приписываемое ему не имеет смысла. По отношению кърастениям Л. стоял на строго научной почве фактов, и высказанные им мысли сохранили полное значение и в настоящее время. Источником изменения растений он считал исключительно влияние внешних условий—среды. Стоит указать на блестящий приводимый им пример—на Ranunculus aquatilis, речной лютик, представляющий две формы, смотря по тому, растет ли он в воде или на воздухе, которые его предшественники принимали за два самостоятельных вида. Он указывал далее на растения, представляющия то развитые стебли с рассеянными листьями, то укороченные стебли с сидяч. на земле розетками листьев (случай, тщательно изученный в недавнее время Бонье). Указывал он и на появление или исчезание колючек,—все в связи с переменой условий существования. На основании этого Л. следует признать одним из провозвестников того плодотворного направления современной ботаники, которое получило название экспериментальной морфологии. Можно сказать, что если бы Л. ограничился своими ботаническими воззрениями, потомство без оговорок признало бы его одним из блестящих пионеров эволюционного учения, выдвинувшего вперед несомненно важнейший фактор изменчивости органических существ — действие внешних условий. К сожалению, он счел невозможным распространить эту точку зрения на животных и прямо отрицал непосредственное изменение животных форм под влиянием внешних факторов. Переходя к животному миру, он находил возможным дать одно обшее объяснение и для изменчивости и для целесообразности этих изменений,

Ламарк (1744—1829).

ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К0-

f

i

утверждая, что изменение животных форм происходит исключительно под влиянием их собственной деятельности. Он утверждал, что собственными усилиями, упражнением животное может не только развить уже существующий орган (“что наблюдается, например, при упражнении мышц), но даже создать новый. Здесь он впадал в крайности, которыми его противники воспользовались, чтобы выставить его учение в комическом свете. Таково, например, следующее место его книги: „В порывах гнева, столь обычных у самцов, внутреннее чувство, вследствие своих усилий, направляло жидкости к этой части головы, вызывая в одних случаях отложение рогового, в других смеси рогового и костного вещества, давших начало твердым отросткам: таково происхождение рогов, которыми вооружены их головы“. Эта теория происхождения органов путем „стремлений“, „внутреннего чувства“ и так далее заслонила все, что было разумного, строго научного в его идеях, а сама оказалась недопустимою с двух точек зрения: во-первых, не доказана возможность возникновения новых органов под влиянием одного психического импульса, а с другой стороны, более чем сомнительна возможность передачи изменений, приобретенных путем упражнения. Часто смешивают унаследование приобретенных признаков с унаследованием признаков, приобретенных упражнениями,—если первый факт еще является предметом горячих споров, то второй можно считать опровергнутым или во всяком случае лишенным опоры. Что касается третьяго основного пункта всякого эволюционного учения, т. е. противоречия между общим единством органического мира, проявляющемся в естественной системе, и разрозненностью отдельных групп, начиная с видовых, то Л. оставляет его без всякого объяснения. Он признает, что все систематические группы „искусственныя“ произведения человеческого ума, но так как этому противоречив основной факт существования разрозненных видовых групп, то Л. замечает, что „по счастию“ для искусства классификации в большинстве случаев промежуточные формы исчезли, без чего, невозможна была бы никакая классификация. Какая разница с Дарвином, у которого это разграничение групп („расхождение признаковъ“ является только необходимым последствием того же основного принципа „естественного отбора“). В итоге, Л. по отношению к изменчивости растений стоял на твердой почве наблюденных фактов, сохранивших до этих пор свое значение, но зато не давал объяснения для целесообразности этих строений и, наоборот, приписывая изменчивость животного психическому воздействию самого организма, он, пожалуй, мог бы дать объяснение целесообразности строения, но зато исходил из вымышленных и в настоящее время отрицаемых посылок. Правда, существуют современные зоологи нео-ламаркисты в роде палеонтолога Кокена, утверждающого, что скелеты ихтиозавров и плесиозавров производят на него впечатление, будто они произошли под влиянием воли самого животного, но такое заверение, очевидно, остается делом личного вкуса. Что же ка-саетсянео-ламаркнстовтзвъродефрансё и его поклонника у нас проф. Половцева, приписывающих психическую деятельность растению, то они даже не имеют права называть себя ламаркистами, потому что, как уже замечено выше, Л. определенно высказался, что все то, что он говорит о высших животных, не только неприменимо к растениям, но даже и к простейшим животным. Попытки выдвинуть Л. в качестве соперника Дарвину или даже отстаивать его преимущество перед последним во франции развились исключительно на почве шовинизма, а в Германии позднее на почве политического антагонизма с Англией. Но если во франции нео-ламаркизм исповедуется и некоторыми противниками нео - витализма, то в Германии он идет исключительно рука-об-руку с этим явно ретроградным движением (смотрите витализм). Неутомимый ученый, глубокий мыслитель, Л. был велик и сточки зрения научной этики. Едва ли какой ученый испытал такое враждебное отношение со стороны своих противников, вплоть до дерзкого публичного оскорбления, нанесенного ему Наполеоном на торжественном приеме академии, и, однако, это не ожесточило его, не позволило ему примешивать в деле науки хотя бы тень оскорбленного самолюбия. Только человек, совершенно свободный от какого бы то ни было личного чувства, видящий в науке одно чистое служение истине, мог высказать мысль, встречающуюся на первых страницах (Avertissement) знаменитой книги: „пожалуй, лучше, чтобы вновь открытая истина была обречена на долгую борьбу, не встречая заслуженного внимания, чем, чтобы любое порождение человеческой фантазии встречало обеспеченный благосклонный приемъ“.

По случаю исполнившагося столетия со времени появления „Philosophie Zoologique“ французская нация вспомнила обиженного судьбою ученого и воздвигла Л. памятник в том Jardin des Plantes, где протекла его неутомимая двоякая деятельность, в качестве ботаника и зоолога.