> Энциклопедический словарь Гранат, страница 279 > Левитов

Левитов

Левитов, Александр Иванович (биографические и библиограф. сведения см. XI, 655), беллетрист, выдвинувшийся в 60-х годах XIX столетия в ряду писателеии, которым принято давать название „народниковъ“. Называют так и Л., но в действительности писателем-народником, т. е. изобразителем судьбы и бедствий деревенского жителя в зависимости от его положения среди других классов общества, он не был. Отличался он от прочих писателей, изображавших в то время народ, и своей крайней субъективностью. В то время, как Ник. Успенский, Слепцов и друг. изображали так называемую „голую правду“ о народе, т. е. подбирали действительные наблюдения, смешные, глупыя, трогательные или жалостливыя—соответственно своему взгляду на народ, Л. изображал не столько наблюдения, не столько действительность, как она проявляется во внешних формах, сколько осадок, оставленный действительностью в его собственной душе. Рано брошенный в самостоятельную жизнь, рано прошедший пешком по России тысячи верст, испытавший на себе мучительную и привлекательную сторону бродячей жизни, с ея неуверенностью в завтрашнем и даже в сегодняшнем дне, с ея переменами настроений, постоянной тревогой и постоянными угрозами, он перенес эту тревогу, эти опасения и надежды, эту заманчивую сторону неизвестности в свои лучшия произведения. Как усталый путник, но знающий, найдет ли ночлег, не умрет ли с голоду, не будет ли захвачен чем-то или кем-то неизвестным, страдают в неизвестности действующия лица произведений Л., страдают босяки, бродяги, прохожие, страдают деревенские жители, и подверженные чужому гнету и гнетущие, страдает все человечество и всяприрода. Природапринимает ближайшее участие в человеческих мучениях; она тоже томится и изнывает, несмотряна всю свою красоту, и так же, как путник, не знает, чем разрешится ея томление, откуда надвинетсяновая тревога. Но как у путника вместе 1 съпостоянным беспокойством не умирает восторженное настроение перед новыми неизвестными красотами, так в действующих лицах Л. посреди страданий, тревог, бранных возгласов, пьяной лжи, нелепых рассказов и угроз, живет томительное наслаждение неизвестностью и таинственностью жизни, игрою ея темных непостижимо страшных, но заманчивых сил. И человек и природа сливаются в этом мучительном, но и сладостном томлении. Человек боится назвать собственным именем таинственные силы, населяющия природу; таинственно шепчет он „они“, „она“, „онъ“, наделяя их странными и страшными внешними признаками и свойствами. Он ужасается их, но видит в них поэзию существования, привлекательный предмет для тревоги, нарушающий безконечное однообразие жизни. И этим тревожным настроением заражены не одни только низшие элементы человеческого общества. Конечно, Л. много уделяет места так называемому lumpenproletariat’y, босяку, прохожему человеку больших дорог, деревень и городов, мастеровому, неприкрепленному к месту, отставному солдату, не нашедшему родины. Но в его произведениях фигурируют и люди, материально обеспеченные. И эти не нуждающиеся в куске хлеба далеки от спокойствия; и они—в постоянной тревоге, и для них жизнь в большей своей части страшна, мучительна, но в то же время таинственно красива и притягательна. На грязных, пьяных, лживых представителях сел, дорог и городов лежит одна печать страдания, тревоги, томительного желания что-то постичь, к чему-то боязливо подойти, нерешительно прикоснуться к таинственному источнику жизненной неурядицы. Таков Л. своих ранних лучших произведений, — поэт вселенского горя, вселенской неутолимой жажды и вопля, посылаемого куда-то в неведомую область не только человечеством, но и всей красивой, мучающейся и томящейся в непостижимых страданиях природой. Но дальнейшия произведения его уже не носят этого характера. И в них Л. окнащи-

| вает всякое наблюдение своим отношением к нему; но это уже—отношение озлобленного, измученного и нерасположенного к людям писателя. Он не сливается в одних чувствах со своими персонажами; напротив, он к ним чувствует злобу и отвращение. Из оставленного Л. наследства эти произведения наименее заслуживают упоминания.—По размерам своего дарования Л. стоит много выше большинства других писателей-народников. Но его мятущаяся душа, его неспособность выделить себя из описываемого мира, его субъективизм были тогда не ко времени. И в то время, как некоторые мепее его одаренные поставили вехи в истории русской литературы и в отношении общества к народу, Л. неопределенно причисляется к пн-сателям-народникам, но в действительности стоит отдельно, мало с ними связанный. II. Игнатов.