> Энциклопедический словарь Гранат, страница 282 > Леонтьев

Леонтьев

Леонтьев, Константин Николаевич, писатель (1831 — 1891). Сын калужского помещика, медик по образованию, в качестве военного врача сделал Крымскую кампанию, потом (с 1863 по 1871 г.) служил по дипломатической части на Ближнем Востоке (на о-ве Крите, в Константинополе, Адрианополе, Тульче, Салониках и так далее). Карьера его шла успешно, он был накануне назначения генеральн. консулом, когда, по мотивам личного характера, внезапно бросил службу и уехал на Афон, чтобы постричься в монахи. Афонские старцы отказались его постричь; ту же участь испытал он сначала и в России (в Оптиной пустыни), и только под самый конец жизни ему удалось из Л. стать о. Климентом. В промежутке он два раза вновь возвращался на службу, ради заработка, был редактором казенного „Варшавского Дневника“ и цензором в Москве. На писательское поприще выступил сначала (в 60-х гг.), как автор романов и повестей („Подлипки“, „В своем краю“, „Исповедь мужа“—все напечатаны в „Отеч. Запискахъ“, затем уже в „Русск. Вестнике“ ряд рассказов „из жизни христиан в Турции“: „Хризо“, „Аспазия Ламприди“, „Одиссей Полихрониадесъ“ и др.; сюда же относится большой неоконченный роман „Египетский голубь“), отчасти и как критик (статья о „Накануне“ Тургенева была первым печатным произведением Л., а большая статья о Л. Толстом, под заглавием „Анализ, стиль и веяние“—одним из последних). Но громкую известность он приобрел, как публицист, главным образом в период обществ. движения конца 70-х—начала 80-х гг. (относящияся сюда произведения Л. собраны в двухтомном сборнике: „Восток, Россия и славянство“). Известность эта очень помешала оценке Л., как писателя, современниками; Л. талантливый беллетрист, Л. оригинальный и меткий критик — все это закрылось в глазах читателей образом Л. — яростного апологета крепостного права во всех его проявлениях и проповедника „сладострастного культа палки“ (слова И. С. Аксакова). Позднейшая, после смерти Л., литература о нем представляет собою реакцию против этого ходячого взгляда. В противовес явно неприемлемым для русской интеллигенции политическим взглядам Л. выдвигают то его мистические искания (Вл. Соловьев), то его эстетику (новейшие „декаденты“, не без основания видящие в Л. одного из своих предтеч). Второе ближе к истине, чем первое: религия в системе Л. не занимала ни первого, ни даже особенно почетного места, как ни велико было ея значение в его личной судьбе. Эстетический масштаб он лично считал первенствующим над всеми другими („мистика—критерий только для единоверцев этика и политика—только для человека, биология—для всего органического мира, физика и эстетика— для всего“). Но безсознательно его социально-политическое мировоззрение доминировало и над религиозным и над эстетическим критерием. Источником этого мировоззрения была крепостная деревня, с которою были связаны для Л. самия дорогия и светлыявоспоминания („Я помню крепостное право; я вырос на нем; полжизни моей прошло при его условиях, и только во второй ея половине (30 лет) я увидал новый порядокъ“. „Крепостное право было в свое время великим и спасительным для России учреждениемъ“); привязанность к своему „дворянскому гнезду“ ярко выражается в его произведениях, начиная с романа „Подлипки“ и до его писем позднейшей поры (письма Л.— не менее литературные произведения, чем письма Тургенева, например): „лишь бы этот зеленый уголок мой был цел, хоть бы не брали у меня эти липовия аллеи, эти березовия рощи, эти столетние огромные вязы над прудом “.Ко всему, что угрожало „зеленому уголку“, были ли это „нигилисты“ или самая мирная буржуазная культура, Л. питал непримиримую, стихийную ненависть. Напротив, все, что способствовало его сохранению, было Л. близко и дорого. В борьбе балканских славян за свою независимость, где было сколько угодно ярких характеров и драматических положений, он не видит ничего красивого и относится к ней без малейшого сочувствия, раз целью ея была презренная „буржуазная свобода“. Когда же заходит речь о русских революционерах, он доходит до предложений, явно неэстетических (апология доноса и совет высечь Веру Засулич). То же и с религией: самое существенное здесь для Л. не религиозное чувство, а религиозная организация; у Толстого и Достоевского „не договорено малости, не упомянуто о самом существенном—о Церкви“. Толстой есть „враг христианства“, потому что он забыл о дисциплинирующей силе религии: „начало премудрости есть страх, а любовь—только плодъ“. Иногда может даже показаться, что Л. лишь терпит религию за поддерживаемый ей спасительный страх, и что помимо этого она ему не более симпатична, чем ненавистный „прогрессъ“ („и христианская проповедь и прогресс европейский совокупными усилиями стремятся убить эстетику жизни на земле, т. е. самую жизнь“). Но тут, конечно, по-

Лезно припомнить меткое самоопределение Л.: „я по складу ума более живописец, чем диалектик, более художник, чем философ, я не доверяю вообще слишком большой последовательности мысли“. Учение Л. представляет собою психологически стройное целое, и эта стройность—результат его органической связи с известным социальным строем; но эта связь им самим далеко не всегда сознавалась. — Названия главных сочинений Л. перечислены выше; теперь они выходят новым изданием. Биографические данные о нем см. в сборнике „Памяти К. Н. Леонтьева“, М. 1910, ст. Еоноплянцева. Из литературы о Л. ценна заметка о нем Вл. Соловьева. Взгляды „декадентовъ“ резюмированы в статье Л. Б. Гриф-цова, „Судьба К. Н. Л.“ („Русск. Мысль“ 1913, I, II, IV). М. П.