> Энциклопедический словарь Гранат, страница 282 > Лермонтов

Лермонтов

Лермонтов, Михаил Юрьевич, великий русский поэт. Родился 2 октября 1814 г. Его биографы с особенной настойчивостью указывают на шотландское происхождение (шотландский предок переехал в Россию за 200 лет до рождения Л.) и на те мучительные испытания, которые пришлось пережить Л. в детстве и в юности из-за разногласий между его бабушкой и отцом. Рано потеряв мать, Л. был взят на воспитание чванной и родовитой бабушкой, Арсеньевой, которая не могла выносить своего небогатого и незначительного зятя, отца поэта, армейского офицера Юрия Петровича Л. Она питала к нему настолько же искренния неприязненные чувства, насколько страстно любила внука. Атмосфера враждебности, истеричной любви, чванства, капризов, тираннии и рабства с детства наполнила душу Л. тяжелыми впечатлениями. С малых лет он почувствовал себя одиноким; с детства уже запали в душу его тоска и протест. Противоречивия чувства, объектом которых он был, как бы нарочно стремились создать обстановку, особенно благоприятную для культуры тех настроений, которые потом с исключительной силой проявились в его лучших произведениях. Уже с детства Л. носил в себе какую - то неведомую другим тайну, созданную необходимостью крепко замыкать от других действительные движения души. Его повышенная чувствительность, его богатый дар фантастики уже с детства находили импульс в искусственном одиночестве, и, вместе с нараставшим „демоническимъ“ протестом в душе его росла тоска по лучшему миру. Уже с детства Л. был во власти романтического влечения к грандиозному в природе, к великому и одинокому в человеческом существе. Десятилетним мальчиком он увидал Кавказ, и впечатление было настолько сильно, что уже во всю жизнь Л. не мог от него отделаться. Впечатления эти, дополненные последующими поездками на Кавказ, как бы ассоциировались с представлением о великой тоскующей среди обыденного мира силе, о „демоне“, образ которого с юных лет и почти до самой смерти не покидал поэта.

Повышенная чувствительность Л. нашла свое выражение и в отношениях к другому полу. Уже десятилетним мальчиком, как раз во время пребывания на Кавказе, Л. испытывает к девятилетней девочке чувство, которое нельзя назвать иначе, как сильной любовью. Стихотворение „К гению“, написанное, когда поэту было 15 лет, начинается строками, напоминающими о том, „что было в Ефремовской деревне в 1827 году, где я во второй раз любил, 12-ти лет, и поныне люблю“. Четырнадцатилетним мальчиком, в 1829 г. Л. пишет „Цевницу“, воспевая места, „где некогда последняя любовь питала сердце мне и волновала кровь“. Стремление к женщине, жажда любви, несмотря на презрение к миру, к „свету“, проходит через всю жизнь Л. и скрашивает многие его произведения. Соединенная с чувством отчужденности от мира и ясно сознаваемого одиночества, любовь приобретает трагический характер, служа источником постоянного страдания, а не удовлетворения. Каждое новое чувство к женщине служит как бы для подкрепления пессимистического взгляда на мир и утверждения в мыслях о собственном одиночестве. Вместе с повышенной чувствительностью, с проснувшимся рано стремлением к женской любви, в раннем возрасте начинает работать в Л. умер Он холодно оценивает не только других людей, не только их отношения, но и собственные чувства, свою собственную отчужденность от мира. 15-ти лет Л. пишет „Портретъ“, в котором набрасывает столь близкие ему черты мрачного одиночества, мучительной неудовлетворенности в стремлении к свободе, видимого равнодушия и презрения к людям: „холодный умсредь мрачных дум не тронут слезы красоты Везде один, природы сынъ“ Но в строках, предшествующих стихотворению, Л. осуждает эгоизм одинокого „холодного ума“. Рано проснувшийся к деятельности, сильный ум подмечает то, что в большинстве случаев скрыто от юношеского возраста,—подмечает не только недостатки и грехи людей, но и несправедливость их огульного осуждения. Одинокий и отчужденный, Л. не только чувствует сострадание к людям, но и сознает эгоизм одиночества, отталкивающую сторону озлобленности. В то же время он знает, что есть души, не созданные для мира; и к этим, для которых мир не создан, с самого раннего возраста влечется его сердце. Уже в ранней юности он ищет отклика на свои романтические стремления в литературе. Отданный в университетский пансион, он вместе с товарищами много читает, знакомится с русской и в особенности с иностранной литературой. Байрон захватывает его мысли и чувства ранее, чем поэту исполняется 15 лет. Гений английского поэта находит благодарную почву во всех прежних переживаниях Л. В Л. уже накоплялось то, что нашло яркое выражение в поэзии Байрона, и, как на родные звуки, отозвался будущий великий русский поэт на строфы великого английского сотоварища. Влияние Байрона было громадно, но не подражательными байроновским звуками звучала лермонтовская лира. Он все-таки был не Байрон, а „другой, еще неведомый избранник, как он гонимый миром странник, но только с русскою душой“. Под влиянием Байрона еще сильнее начинает звучать в Л. та муза, голос которой он слышал еще до близкого знакомства с отцом „байронизма“. К этому же времени относятся годы тяжелых личных переживаний, вызванных теми же непрекращающимися раздорами между бабушкой Л. и отцом. В 1830 г. Л. поступает в московский университет, но не успевает кончить курса в нем из-за какой-то истории. Против желания родных, поступает он затем в Петрограде в Школу гвар-

М. Ю. Лермонтов (1814—1841).

С копии В. Г. Перова, писанной по оригиналу Заблоцкого.

(Городская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ „ГРАНАТ.

дейских подпрапорщиков. Здесь— обычная для того времени жизнь юнкерства, „бури тайные страстей“, бури шумного разгула, кутежи с товарищами, омрачаемые для Л. сознанием ничтожности такого существования. По окончании училища началась жизнь Л. в том кругу, который он же презирал и к которому неудержимо влекся. Протестуя против „света, завистливого и душнаго“, Л. вращался в нем на ряду с людьми, для которых мир его переживаний был менее доступен, чем для крепостного крестьянина той эпохи. Со вступлением Л. в эту среду начались неизбежные столкновения, которыя, при тогдашних нравах, не могли приводить к другому результату, кроме гонений, арестов, ссылок. Первая ссылка была вызвана стихотворением Л. на смерть Пушкина. Самое стихотворение не было бы, может быть, таким боевым и обличающим, если бы Л. не вращался в кругу принципиальных врагов свободной мысли, если бы до него не доносились отзвуки похвал тому иноземному герою, который убил Пушкина. Строфы стихотворения, начинающияся словами: „А вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцовъ“, были прибавлены поэтом уже после того, как стихотворение было совершенно закончено, но когда Л. ближе узнал о светских разговорах, вызванных смертью Пушкина. Понятно, что стихи вызвали бурю негодования в среде „свободы, гения и славы палачей“. Сосланный на Кавказ, Л. продолжал там военную службу, вновь знакомился с неизгладимыми впечатлениями от грандиозной природы, вновь поражался соответствием носившихся в его душе образов с мрачным величием кавказских вершин. Возвращенный из ссылки и зачисленный в тот же полк, в котором служил раньше, Л. вскоре навлек на себя новия гонения; последовал новый арест, новая ссылка на Кавказ в один из пехотных полков. На этот раз ссылка произошла за дуэль с сыном французского посланника Барантом, с которым Л. встретился в том же „свете, завистливом и душномъ“. Самая ссылка считалась некоторым послаблением, оказанным Л.: первоначальное предположение шло гораздо дальше. Гонения не прекратились и после того, как Л. был отправлен на Кавказ. Ему дали, правда, отпуск, в течение которого он мог вновь посетить Петроград, но отставка, о которой он просил, не была принята, явно обнаружилось неблагожелание жандармов, в лице гр. Бенкендорфа, и Л. пришлось вновь ехать „с милого севера в сторону южную“. Участвуя в боях с горцами, ведя временами походную жизнь, Л. не оставлял и того общества, которое успело достаточно показать ему свои темные стороны еще в Петрограде. В знакомой семье пришлось встретиться ему с бывшим гвардейским офицером Мартыновым. В живописном костюме горца, позировавший напускной горячностью и мрачностью, Мартынов возбудил насмешливость Л., приведшую в конце концов к дуэли. Роль некоторых свидетелей истории, разыгравшейся между Мартыновым и Л., не разъяснена окончательно, и позднейшия их объяснения не обелили их участия в этом деле. 15 июля 1841 г. Л. был убит выстрелом Мартынова. К ужасу исхода поединка прибавилась особенная мрачность обстановки. Дуэль происходила у подошвы Машука, одной из гор, окружающих Пятигорск; была сильная гроза; брошенное участниками дуэли, тело Л. в течение долгого времени лежало на том месте, где поэта сразила пуля противника. Извещение о событии отличалось необык-новен. краткостью: говорилось о разразившейся над Пятигорском грозе и вскользь упоминалось о смерти Л.

Как жизнь, так и поэзия Л. отражают волновавшия поэта сложные противоречивия чувства. Он, казалось, не любил „мира“ и страстно влекся к нему; его симпатии были на стороне „демона“, но святые звуки, раздававшиеся в песне „ангела“, никогда не забывались им; он говорил с презрением о женской любви и неудержимо стремился к женщине; ненавидел свет и вращался в нем, прельщенный его блеском;

был весь в порывах и мятежности и обладал холодным скептическим умом, быстро схватывавшим и деятельно работавшим; громадная часть его произведений—увлекательная романтика, но рядом ясное понимание реализма и гениальные опыты реального творчества. Из борьбы противоречивых и непримиримых течений Л. не мог выбраться до конца жизни. Между миром его влечений и миром реальных возможностей пропасть не заполнялась; порывы чувств всегда охлаждались недоверчивым умом; замкнутый круг душевных переживаний не рассеивался впечатлениями объективной действительности. Ибо не было в этих впечатлениях ничего, что для него не было бы изъедено сомнением. У словиями действительности, характером эпохи объясняется многое в той душевной тревоге, которая отразилась на произведениях Л., и многие критики и биографы придают этой связи поэта с его временем главное значение в трагическом круге противоречий, который до конца дней не мог быть разомкнут поэтом. Л., говорят они, совершенно чужд был тем волнениям, котор. жили лучшие люди его времени; блестящий свет, в котором он вращался, не мог удовлетворять его; пустота „света“ ясно сознавалась сильным холодным умом Л., но блеск манил поэта. Оторванный от передовых идей своего времени, замкнутый в себе, он не мог примириться с миром и определить свое в нем положение. Знаменитая „Дума“, характеризующая „наше поколенье“, была возможна только потому, что Л. не был знаком с людьми, служившими действительными представителями идейных течений того времени. Время задавало выдающимся людям известные вопросы, предъявляло к ним известные требования; Л. был безсилен разрешить вопросы, не ясно слышал требования и не знал, как исполнить их. Рядом с этим взглядом есть другой, который, наоборот, считает, что Л. не только был знаком с передовыми идеями своего времени, но что его можно назвать даже „русским интеллигентом 30-40-х годовъ“. Та самая

„Дума“, которую часть критики считает неверным представлением человека, вращавшагося только в светском кругу, в действительности совпадает с мыслями, высказанными Чаадаевым, которого нельзя считать оторванным от круга передовых людей данной эпохи.

Как бы то ни было, но в мысли найти связь между поэтическим настроением Л. и его временем заключается много справедливого. Несомненно Л. не мог не носить в своих разочарованиях и стремлениях отпечатка тяжелых условий времени. Несомненно, оторванный от той среды, в которой он воспитывался и вращался взрослым человеком,он представил бы нам не ту поэзию, с которой мы знакомы, а нечто иное. Все это несомненно, и для выяснения истинной лица великого поэта в высшей степени важны как те работы, которые выискивают причины его отчужденности от общества, так и те, которые заняты выяснением связей поэта с мыслями и стремлениями лучших умов его времени. Но когда современные читатели увлекаются чтением Л., они видят в нем не дитя века, не продукт тех или иных общественных условий, а силу поэзии непосредственной, одинаково понятной и нам, как и людям 30-х и 40-х годов. Главными мотивами этойувлекательнойкипящейпоэзии были протест против стеснения индивидуальной свободы,отчужденность от мира, стесняющого и гнетущого, и влечение к миру иному, неоформленному в ясное видение, не воздвигнутому на вполне определенных устоях,—миру смутному, туманному, но притягательному. По большей части этот притягательный мир находится где-то далеко в прошедшем; он—воспоминание, а не надежда; порою это—небо, иногда—природа, иногда какая-то неясная, но до такой степени увлекательная идея, что даже звукам, выражающим ея темное значенье, „без волненья внимать невозможно“. С идеей этого лучшого мира, который в конце концов дает истинное душевное содержание существу, носящему воспоминание о нем,—с идеей этого

Лучшого мира живут многие герои Л. С ней живет та душа младая, которую ангел „в объятиях нееъ“; для нея лучший мир в тех звуках, которые когда-то, на заре жизни, открылись ей в песне ангела, и отголосок которых „в душе молодой остался без слов, но живой“. Герои, „не приемлющие мира“, почти все носят в душе иной мир, счастливый и увлекательный, но исчезнувший. Арсений в „Боярине Орше“ в наиболее трудную минуту жизни вздыхает „о прежних днях, когда он жил, страстей чужой, с природой жизнию одной“. Мцири весь живет в одной идее; для него нет настоящого, а все будущее лишь в возвращении к прошлому. Он имел „одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть“. И даже Демон, которого „никто не любит и все живущее клянетъ“, который все, что перед собою видел, и презирал и ненавидел,—даже Демон—во власти воспоминаний об ином потерянном прекрасном мире, мире светлых впечатлений и радостной веры: „Когда он верил и любил когда, беспечный, он не знал,— не знал ни злобы, ни сомненья“ И даже люди, не протестующие, не недовольные, с тоской вспоминают о лучших потерянных днях; и перед ними „разсказы долгие о том, как жили люди прежних дней, когда был мир еще пышней“. Это присущее человечеству в лучшия минуты жизни представление о чем-то, что не позволяет признать нашего мира лучшим из миров, что постоянно тревожит и волнует и побуждает к изменениям,—это представление было необыкновенно сильно в Л. Быть может, обстоятельства его жизни способствовали обострению этой тоски по иному миру, быть может, в условиях времени было много благоприятных для такого же обострения причин, но и само по себе, вне условий времени и обстоятельств личной жизни, это стремление свойственно человечеству, и этим стремлением Л. близок современным, так же как прежним и будущим читателям.

На фоне этой тоски по лучшему особенно резко выступает отрицаниесуществующого. И не только отрицание, но отчуждение. В изображении условий, в которых жили герои, нередко есть общее с обстоятельствами, среди которых протекай детские годы самого поэта. Конечно, у Л. не было того рабства, в котором находился Арсений („Боярин Орша“), не было монастыря, служившего тюрьмой для Мцири, не было точного совпадения в деталях детской жизни героев ранних драматических и недраматических произведений („Странный человекъ“, „Menschen und Leiden-schaften“, „Два брата“, „Корсаръ“), но отсутствие близких родных, оторванность от своих, как причина, указываемая с печалью и негодованием этими лицами, были постоянной отравой детских лет самого Л. „Я не видал своих родимых, чужой семьей воскормлен я“, — рассказывает корсар в поэме, написанной в 1828 г., т. е. когда автору ея было не более 14 лет. Но это только внешния причины, очень слабия в сравнении с тем огромным и важным, что живет в героях, что заставляет их бросать другим отважный вызов. „Всегда любя уединенье, возненавидя шумный свет, узнав неверной жизни цену, в сердцах людей нашед измену, ожесточился я“ И так же, как Корсар, далек и чужд миру „Преступникъ“,— герой поэмы, написанной в 1829 г. „Старик преступный, безразсудный, я всем далек, я всем чужой“ Сливаясь или нет со своими героями, оправдывая их или осуждая, Л. интересуется отверженными, находит в них нечто общее своей душе, своим протестам против мира, против обыденности и тихого счастья. Истинное значение люди для Л. приобретают тогда, когда между ними и окружающим миром воздвигается стена, через которую нет пути отщепенцам с их одинокими муками и страстными мечтами. Даже боярин Орша, — не протестант и не отщепенец, — интересует Л. тогда, когда от „придворного шума“ и „трепетных льстецовъ“ Иоанна он удаляется, одинокий и мрачный, в далекий и пустынный дом свой. Арсений рвется уйти от окружающого его уныния. Мцири умирает от исполнения своей идеи уйти из монастыря; только три дня блуждает он вдали от обыденной мрачной обстановки, „и жизнь моя без этих трех блаженных дней была б печальней и мрачней безсильной старости твоей“. Но вершиной протеста и отчуждения от всего мира является Демон, дух изгнанья, изображению страданий которого Л. посвятил много лет; поэму о нем Л. начал в очень ранней юности и, безконечно варьируя и изменяя, перерабатывал чуть не до самой смерти. Если анализировать содержание протеста, с которым выступает большинство этих героев, то по необоснованности стремления, по узости идейного кругозора, по черезмерной, насыщенной изолированности, ни <щин из них, конечно, не способен стать в ряды тех идейных отрицателей, которые прославились в западно-европейской литературе. Конечно, Демон может поразить нас мелочностью своего удовлетворения, незначительностью того идеала земного счастья, который способен, примирив его с миром, вызвать отречение от гордых дум, полным отсутствием представления об идеальном мире, оправдывающем ненависть и презрение к существующему. Но „Демонъ“, как и „Мцири“, как и другия произведения Л., знакомившия с отрицателями, не были идейными произведениями. Нельзя доказать, нельзя идейной подкладкой объяснить, почему, имея под собой струю светлей лазури, а над собой луч солнца золотой, мятежный парус ищет бури, как будто в бурях есть покой. Ничего этого нельзя доказать; идейно это необъяснимо. Но сила и значение „Демона“, как и большинства других произведений Л., где молчал его холодный ум, и где разгуливалась его романтическая фантазия, не в идейном содержании, а в настроении,—в содержании, неопределимом по идеалу, но безмерно волнующем, как те звуки, значенье которых темно иль ничтожно, но которым без волненья внимать невозможно. И „Демонъ“ и „Мцири“ полны глубокого содержания, но содержания, целикомвходящого в область чувства, адресующагося к тем сторонам читательской души, которые складываются из неясных стремлений к внутренней свободе, из туманного представления о чем-то лучшем и более справедливом, чем окружающая жизнь. Как бы эгоистичны даже с точки зрения самого Л. ни были обвинения и проклятия, бросаемия миру его героями, как бы враждебна людям ни казалась отчужденность их, в них ярче всего блестит не эгоистическая основа, а общечеловеческий порыв к свободе,то великое и захватывающее чувство, которое в отдельных случаях прилеплялось, может быть, к мелкому по внешности образу. Истинное значение романтических призведений Л. заключается именно в этом содержании настроения, в этом призыве к внутренней свободе; и даже критическая оценка, ставящая во главу угла общественное значение литературных произведений, не может не увидать за такого рода призывом и за такими порывами огромного общественного служения. Мятеж-ность беспокойного духа, не позволяющая успокаиваться на принятом и обыденном, спугивающая дремотность души, всегда толкающая на новые порывы и манящая к новым берегам,—вот истинное значение того „демонизма“, кот. по общераспространенному определению лежал в основе лермонтовской поэзии. „Меж людей беспечный странник, для мира и небес чужой“, болел в действительности той скорбью мира, которая приближает его к человечеству и роднит с небесами. Совершенно справедливо указание некоторых биографов и критиков, что ни в условиях времени, ни в обстоятельствах личной жизни Л. не мог найти того устоя, который позволил бы ему разрешить эту скорбь мира и примириться с жизнью (конечно, не в пошлом смысле довольства „собой, своим обедом и женой“). Но не подлежит сомнению, что привлекательной стороной его романтических, противоречивых героев были для читателей не их мрачные позы, не их высокомерное презрение к другим, а их неопределенно-возвышенные стремления, их скорбь из-заневозможности осуществить эти стремления, их неутолимая жажда иных человеческих отношений.

Клубок противоречий, который не мог распутать Л., захватывал собой и содержание, и направление, и формы его творчества. Романтические влечения перепутывались с реальными изображениями, область фантастики с ясным, точным, проницательным наблюдением. Уже в ранних драматич. произведениях его, несмотря на демонизм натур, на беспредельное стремление героев к лирическим излияниям, наблюдательная способность и реалистический талант Л. чувствуются с большой силой. В позднейших это еще более заметно. Даже „Маскарадъ“, отдающий дань литературным вкусам эпохи перенесением действия в среду игроков, прожигателей жизни, демонически сильных и неприступных натур,—даже „Маскарадъ“ указывает на склонность к реальному психологическому анализу и на богатый дар наблюдения. Но может быть, всего резче этот талант проявился в „Герое нашего времени“, и не только во второстепенных характерах, но и в изображении главного лида. При жизни Л., кажется, ни одно его произведение не имело такого успеха, как сказание о похождениях Печорина на Кавказе. Романтически привлекательный, страстный и в то же время холодный, снисходительный и в то же время жестокий, Печорин был, конечно, тем разочарованным героем, какими кипела тогдашняя литература, какими изобиловала и великосветская модная жизнь. Но, за внешней банальностью типа, анализ автора различал в Печорине зависимость сложных душевных процессов, как от свойств личной природы, так и от безсодержательности и пустоты обстановки. В Печорине,—в этом не может быть сомнения,—Л. изобразил многие свои черты, — свое сознание превосходства йад другими, свою уверенность в высоком призвании, в том, что ему суждено нечто большее, чем пустое кружение в пустом и бездушном свете, свою тоску по чему-то лучшему, более возвышенному, свою неспособность найти выход измучительных противоречий и, может быть, даже свою невольную порочность и эгоизм. Нет сомнения, что к этим личным переживаниям Л. прибавил несколько черт, более резко выдвинувших жестокую холодность и безсердечие Печорина; нет сомнения, что романтическая фантазия и дань времени придали этому характеру ту заманчивую окраску, которая заставляла думать о полном сочувствии автора всему, что проделывал Печорин. Но уже предисловие к „Герою нашего времени“ показывало, как холодный ум Л. разбирал черствую, эгоистичную холодность Печорина, как отрицательно относился поэт к тем переживаниям, которые были так близки его душе. Может быть, ни одно из произведений Л. не указывает с такой ясностью на мир противоречий, в котором жил автор „Демона“, как „Герой нашего времени“.Ощущение громадных душевных сил, сознание великого предназначения, бурные страсти, с одной стороны; пустота жизни, безцельная жестокость, неудовлетворяющий эгоизм, мельчание среди мелкоты—с другой—таков Печорин.Та-ким себя понимал и Л. Но более,чем Печорин, постигал он своим холодным, самонаблюдающим умом всю действительную слабость такого круженья в противоречиях. Это его холодный ум вкладывал в уста маски в одном из вариантов „Маскарада“ жестокие слова, обращенные к Арбенину: „Ты безхарактерный, безнравственный, безбожный, самолюбивый, злой, но слабый человекъ“ Л., написавший предисловие к „Герою нашего времени“, может быть, готов был бы приложит эти слова и к Печорину. Этот великолепный анализ душевных переживаний лица, так близкого ему по духу, Л. произвел со всей строгостью „судьи и гражданина“ и своим осуждением не только показал вновь свой изумительный дар и спокойно анализирующий ум, но и вскрыл ту глубокую душевную трагедию, которая была последствием как его противоречивых внутренних свойств (.сочетания страстного темперамента и холодного ума), так и жестокого „безвре-

327

Мбнья“, нф дававшего простора избытку душевных сил.