> Энциклопедический словарь Гранат, страница 289 > Лотоносов

Лотоносов

Лотоносов, Михайло Васильевич, первый по времени русский гениальный ученый, родоначальник русской литературы нового европейского направления, создатель русского литературного языка, родился в 1711 г. около дер. Денисовки, близ Холмогор Архангельской губернии, в семье достаточного помора-крестьянина Василия Тимофеева Ломоносова. До конца 1730 г. Л. живет дома в значительной степени в обычных условиях среды: ходит с отцом на промысел, работает дома. Но и в этих условиях были свои особенности, до некоторой степени, вместе с личными качествами Л., определившия его наклонности и нашедшия себе отзвук в зрелом возрасте; при общем складе жизни в семье, воспроизводящем уклад XVII в., здесь были уже и прогрессивные веяния переходной эпохи: отец Л., любознательный человек, трезвопрактичный, не чужд был этих веяний, свободно и смело перенимая, например, те улучшения в области промысла, какие шли от более культурных соседей и приходивших с Запада в Архангельск мореходов. Мальчик Л. с детства, повидимому, отличался большой наблюдательностью и любознательностью; эти качества вели к тому, что он особенно мог использовать впечатления окружающого, на что указывают его поздн. сочинения, обнаруживающия хорошее знакомство его с природой и бытом Севера, а также с живой речью родины (данные местного говора им использованы в его работах по созданию русской литературной речи). Той же любознательности обязан Л.-мальчик и ранней грамотностью: церковные книги, единственно доступные на родине, он быстро научился читать у своего родственника Ивана Шубного, с жадностью поглощал то немногое, что можно было найти на месте, даже на время увлекся этой церковной литературой (одно время он примкнул к секте беспоповцев, но скоро формализм сектантства его оттолкнул). Не остался чужд Л. и своеобразной „научной11 литературы в духе XVII в:.

в числе прочтенных и изученных им книг были популярная грамматика Смотрицкого (1619 и сл.), арифметика Магницкого (1703). А отзвуки научно-литературного движения, совершавшагося в конце XVII и в нач. XVIII в Москве, также доходили до Л. через Архангельск, бывший уже крупным культурным центром, единственным портом для сношений с Западом. В декабре 1730 г., отчасти побуждаемый тяжелым семейным положением (отец его женился в третий раз, мачеха создала тяжелую атмосферу для Л., рожденного от первого брака), Л. выхлопатывает себе с позволения отца отпуск в Москву, чтобы уже более не возвращаться на родину. В начале января 1731 г: он уже в Москве, в Славяно-греко-латинской академии, для поступления в которую ему пришлось скрыть свое крестьянское происхождение, не дававшее ему права на поступление в школу. Это несправедливое отношение к простому крестьянину, испытанное не раз и после Л. (когда он хотел одно время стать священником при научной экспедиции на север, пришлось опять выдавать себя за холмогорского поповича), заставило его впоследствии (при выработке проекта ун-та) требовать общедоступности образования, освобождения из податного сословия для окончивших „разночинскую“ гимназию и поступивших в ун-т. Учение Л. в московской академии продолжалось не много более 4 лет, с кратким перерывом в виде командировки в киевскую академию для изучения там математики и физики (1735 г.). Испытывая острую нужду в необходимом, изредка получая через земляка ИИятухина, бывавшего в Москве ежегодно, немного денег из дому, Л. усердно занимался, но удовлетворения в школьной науке старого типа не находил; поездка в Киев также не дала того, чего желал Л. В результате, однако, не говоря уже о пройденных науках и хорошем знании латинского языка (который ему после пригодился, так как латынь в качестве ученого языка еще не утратила своего значения, применялась также вученой переписке, например, у того же Л. с Хр. Вольфом), он получил здесь то, чего трудно было достичь самоучкой даже гениальному от природы человеку — общее образование; а такие науки, как логика и философия, несмотря на свой схоластический характер, несомненно способствовали выработке ясности и правильности мышления, которые так отличают Л.-ученого. Жизненная тяжелая школа закалила энергичный, деятельный характер Л., что ему очень пригодилось позднее, и даже очень скоро. Т. о., как факт нашей культуры, Л. любопытен как талантливый образец людей переходной эпохи: выросший в старом, XVII в., укладе, проходя школу также старого типа, он сумел взять из того и другой все, что было в них здорового, прогрессивного, и с этим багажем перешел к передовой, европейской, западной по типу науке. Случай дал Л. то, чего он не мог найти дома: настоящую науку. В 1734 г. для улучшения дел в Академии наук, для подготовления в академич. университете кадра ученых, были вытребованы 20 лучших учеников из московской академии, а в числе их и Л. Но на деле произошло нечто большее: вместо более или менее европейской науки в академическом ун-те, Л. в конце 1736 г. попадает в марбургский ун- т к знаменитому ученику знаменитого Лейбница—Хр. Вольфу для изучения горного дела и металлургии, а также для изучения языков немецкого и латинского. Это широко открыло Л. двери европейской науки и литературы. Заграничная командировка Л. продолжалась до половины 1741 г.; за это время Л. слушал лекции Хр. Вольфа (по физике, механике, философии), Дуй-зинга (по химии)—в Марбурге, овладел окончательно новыми языками, рисованием, затем занимался во фрейберге у Генкеля (специально горное дело, металлургия). Несмотря на довольно безшабашную жизнь, полную приключений (в роде солдатчины в Пруссии, неожиданной женитьбы), постоянное безденежье, ссоры с Генке-лем, Л. много и продуктивно работал и явился в Россию европейски образованным человеком и солидным, уже знающим цену себе и науке ученым, первым русским идейным представителем европейской мысли. С этого времени началась его разнообразная деятельность научная и литературная (последняя фактически началась раньше, повидимому, еще в московской академии с подражаний Симеону Полоцкому и др. виршеслагатф-лям ХВН в., а в 1739 г. им написана первая тоническая, новая по языку ода—на взятие Хотина). Будучи прежде всего ученым, страстным поклонником науки, ея общедоступности, Л. прежде всего ставил своей задачей прививку этой науки практически к русской почве, а затем уже был писателем - художником. Даже и в этой области—области поэзии—он выступает как ученый столько же, сколько поэт. В области литературы он прежде всего теоретик, создатель для русской литературы новых форм, нового литературного языка.

Сообразно с тогдашним положением литературы в обществе, еще не бывшем в состоянии оценить литературу и ея идейное содержание, как силы общественные, Л., как и другие его сверстники, Тредьяковский и Сумароков, не мог быть только поэтом, не будучи чем-либо иным, и он был ученым, которому по временам, по побуждениям, мало имевшим общого с задачами литературы, приходилось становиться поэтом; поэтому большого поэтического подъема, искреннего настроения в поэтических произведениях Л. не много, если дело не касалось его любимых идей, каковы идея великого значения для народа науки, личность Петра I, в котором Л. видит прежде всего государя, водворявшего науку в России, откуда и его отношения к „дщери Петровой“, от которой он чает мира, как залога для продолжения начатого Петром. Сверх этого, Л., как писателя-поэта, но в то же время и писателя-ученого, отличают его любовь к родине, к народу, стремление к широкой общественности; сам вышедший из крестьянской среды, знавший народную жизнь, умевший ценить ея положительные стороны,

Л. является первым писателем, вносившим народность в нашу литераТУРУ> несмотря на свою зависимость от западно-европейской, т. наз. классической (французской), литературы, претендовавшей на космополитическое значение.

Внешняя жизнь Л. по возвращении его в Россию протекает, главным образом, в связи с Академией наук, где его значение постепенно возрастает все более и более, а деятельность его в ней становится все более и более значительной, выходя и за пределы Академии. Первое время по возвращении Л. определенных занятий не имел: занимается своими диссертациями, описывает коллекции минералов, собранные в академии, переводит статьи для „С.-Петербургских Ведомостей“, сочиняет по заказу оды (например, на день рождения Иоанна Антоновича, победу при Виль-манстранде). В 1742 г. он становится адъюнктом по физике, в 1745 г.—полноправным членом академии — профессором; к этому времени относятся сделанный Л. перевод „Экспериментальной физики“ Вольфа (долгое время служивший в России учебником), первия его лекции по физике на русском языке. С 1748 г. начинаются его заботы по упорядочению высшого образования в России (выработка устава для университетов), в 1749 г.—он добивается постройки первой химической лаборатории. Это было временем преимущественно теоретической разработки научных вопросов по физике, химии, геологии. После этого в связи с лабораторными работами Л. строит мастерскую для изготовления мозаики, делает ряд удачных опытов в этом отношении („Полтавская баталия“, портрет Петра I). С 1752 г. Л. работает уже в новой области— изучения электричества вместе с Рих-маном. 1754/1755 гг. отмечены энергичным участием Л. в создании московского университета. К 1761 г. относится наибольшее влияние Л. на дела академии: как член правления академии, он особенно хлопочет о поднятии академического университета и гимназии; в 1762 г. Л. принимаетдеятельное участие в составлении громадного географического атласа России. Т. о., к концу жизни, к ученой и литературной деятельности прибавилась еще административная. В научной области Л. все шире и шире захватывает поле науки, особенно в своих „Словахъ11, произносившихся им по разным поводам, каковы: „Слово о рождении металловъ1, о точности морского пути, о пути морском через Сибирь в Восточную Индию, о ледяных горах в северных морях, по вопросам астрономическим. Эти работы перемежаются с литературными, поэтическими и теоретическими сочинениями в той же области. Эти последния и создали в XVIII и нач. XIX в Л. славу поэта, писателя литературного, заслонив собою его деятельность, как ученого, чем на деле, он и был прежде всего. Скончался Л. 4 апр. 1765 г. в Петрограде.

Если Л. прежде всего был ученым, притом ученым-естествоиспы-тателем, то это отнюдь не умаляет его заслуг перед русской литературой. Его литературные труды, если они и были в значительном количестве лишь выполнением служебных обязанностей Л. или выражением его отношений к придворным сферам, либо выражением его научно-публицистических взглядов, они остаются крупным явлением в области литературы: они выводилирусскую литературу, до этих пор жившую традициями чуть не XVII в., давно отжившими в Европе, на современный европейский путь, создавали, культивировали впервые на русском- языке новия формы, давали образец нового литературного языка: не даром Л. считают в ХВПИ в и нач. XIX в отцом новой русской литературы. Получивши литературное образование (помимо старой школы) главн. обр. в Германии, Л. усвоил французский классицизм преимущественно в его немецкой обработке (его „Риторика“ создана под сильным влиянием „ Ausfiihrliche Redekunst“ Гот-шеда), его собственная поэзия испытала также преимущественно влияние немецких же образцов (например, поэта Гюнтера). Но в отличие от Тредьяковского и др., являвшихся только подражателями или инстинктивно вносившими элемент приспособления в иноземную теорию, Л. отнесся к своим образцам сознательно, трезво постарался наметить и применить национальные основы к литературе запади, пошиба на русск. почве. Поэтому изменение старых литературных форм на новия связывалось для него с изменением и старого литературного языка на новый. Поэтому-то теоретические работы Л. в области литературного языка должны были стать краеугольным камнем в создании и развитии этого языка и в дальнейшее время. В теоретических работах по-русскому литературному языку (каковы: Письмо о стихотворстве, приложенное к его оде на взятие Хотина (1739), Разсуждение о пользе книг церковных в российском языке (1757), Российская грамматика (1755) и др.), Л-у в значительной степени помогло его происхождение, давшее ему чувство и знание живой речи, его первоначальное образование в школе с церковным языком: освещенные исторически с обычными для Л. чувством действительности и трезвостью мысли, знания эти помогли ему вскрыть действительно жизненную основу русской литературной речи, определить роль и значение теХ наслоений из иных языков, которые исторически налегли на живую, развивающуюся русскую речь, именно: в основе русской литературной речи, по Л., должен лежать говор московский (т. е. южно-великорусский), как исторически центральный, общерусский по значению, язык государства, его исторического средоточия; развитие этого говора в применении к литературной речи, новым понятиям, входящим в обиход, должно совершаться на основах отношений этой московской речи к другим: ближайшим говором, годным для развития московского, является говор северный (что и правильно: он ближайший и наиболее архаичный), за ним идут другие, затем язык польский, как более других в прошлом соприкасавшийся с русским (отношения Руси и Польши), затем уже иные. Роль славянского книжного языка, как нетолько родственного, но и служившего долгое время языком русской литературы в прошлом, притом в области наиболее важной в духовном отношении,—церковной, для Л. несколько особенная: ц.-славянский язык определяет собой не только состав русской литературной речи, но и ея характер, стиль: большее или меньшее присутствие элементов церковного языка в литературной речи придает ей более или менее торжественный, важный тон. Т. о., Л. вводил, придавши самостоятельное значение церковному языку, учение о стилях, рекомендуемое западными риториками, положив в основу музыкальную в общем сторону речи. Этому взгляду— принципу музыкальности речи — верен он и в своих воззрениях на стихотворную форму: это и привело его к тоническому размеру, как единственно свойственному русской стихотворной речи, что практически и осуществлялось им в его стихотворных произведениях, начиная с оды на взятие Хотина (1739 г.).

Как практик прежде всего, он дал образцы почти всех видов литературных произведений европейских литератур в своей деятельности: писал и торжественные оды (около 20), и послания, идиллии — подражания классич. образцам, и эпиграммы („надписи“), сатирические эпиграммы, оды духовные (переложения псалмов — отзвуки старого типа поэзии в роде Симеона Полоцкаго), поэмы („Петр Великий“—не окончена) и трагедии („Тамира и Селимъ“) и похвальные слова и так далее Чисто с литературной точки зрения подошел Л. и к истории: в „Древней российской истории“ (1758), „Кратком российском летописце“ (1760), Л. более ритор, панегирист славного прошлого России, нежели ученый историк; этого требовала эпоха торжественных, хвалебных од, в которую жил Л. Т. о. и в области литературы, как и науки, Л. пришлось открывать собою новую эпоху и установить историческую связь старого с новым, давши старому, поскольку оно было жизнеспособно, определенное назначение в новом. В этом великое значение Л. и историческая ценность его литературной деятельности.