> Энциклопедический словарь Гранат, страница 318 > Магистерская диссертация М

Магистерская диссертация М

Магистерская диссертация М ., его лучшая с научной точки зрения работа, отражает на себе более всех других его сочинений влияние „Духа римского нрава“ Иеринга. Но она идет далее задач объективного исследования и прослеживает творчество римских юристов с тем, чтобы,—как это верно замечено одним из учеников М., проф. Нечаевым,—проложить путь к созданию нового права „на почве русской правовой косности“. Док-тирская диссертация М. борется, как и Иеринг, и на основании той же „юриспруденции действительности“ с увлечениями немецкой „исторической школы“ и формальной юриспруденции, и если ее можно упрекнуть в некотором догматизме и преувеличении роли „психического труда“ в процессе образования и методологии нрава, то она все-таки остается на высоте современных научных требований. „Гражданское право древнего Рима“ резюмирует проникнутое теми же началами преподавание этого предмета в московском университете, и если этому труду также недостает детальной разработки отдельных институтов римского права и сравнительноисторического материала, вводимого сюда новыми исторнкамн-юристами, то не надо забывать, что эта книга М. имела целью представить лишь общую картину развития римского права, что она вышла еще в 1883 г. и не могла избежать всестарящого действия времени. Но то, что в этой книге было нового, т. е. соответствующого научному течению в правоведении: понимание права в смысле не неподвижной системы юридических понятий, а последовательного наслоения интересов и идей, отражающих на себе влияние племени, рода, семьи, военного и государственного строя, религии и вообще всей окружающей среды, и отвечающее такому пониманию права изучение его в связи со всеми другими общественными явлениями и с помощью всех других общественных наук,— все это не может считаться устаревшим потому, что научные положения, вопреки закону давности,никогда не старятся. Другая работа М., „Определение и основное разделение права“, вместе с его малыми брошюрами и статьями, стоит уже прямо на почве современных целей теории и практики права, первая—в несколько сухом и чистоформальном анализе понятия права и его элементов, последния—в несравненно более ярком и живом изложении роли судьи в современном творчестве права и точном разграничении задач догмы, истории и политики права. Здесь Много спорного и требующого поправок, но безспорно то, что составляет сущность проповеди тесного союза между теорией и практикой права: первая без последней была бы формой, лишенной содержания, а последняя без первой давала бы, вместо права, ябеду. Поэтому М

и мог бы сказать словами одного немецкого юриста: „Чем более судебная практика будет философской,тем более в ней будет и практичности“.

Проведение этой мысли как в теории, так и в практике составляет тем большую заслугу М., что защищать эту мысль приходилось не против убежденных и сознательных оппонентов, а, с одной стороны, против таких, мало причастных к науке и бюрократических представителей ея, какими были, например, Боголеповы, Пахманы и им подобные, а с другой—против судебной рутины, не желавшей знать ничего, кроме текста закона и его словесного толкования. Но мало-но-малу под развернутое М. знамя становится все больше и больше юристов, отчасти его учеников по университету и отчасти единомышленников из практиков-судей и адвокатов, постоянно собиравшихся под его председательством то в Юридическом обществе, то в комиссиях по разработке различных законодательных вопросов, то в редакции руководимого им же „Юридического Вестника“. Все это, т. е. университетское преподавание М. и руководимые им Юридическое общество и „Юридический Вестникъ“, было как будто уничтожено нашей скорее безсильной, чем всесильной реакцией, так как ей не удалось уничтожить жатвы, которую дали семена, зароненные М. и некоторыми из его товарищей по университетскому преподаванию, например, А. И. Чупровым и М. М. Ковалевским. Университетская постановка экономических и юридических наук стала неизмеримо выше того, чем она была до их выступления на своих кафедрах. Единовластие формального закона и подьяческого буквоедства поколеблено в своем основании. Судебная практика вдохновлена приемами свободного толкования и необходимого творчества в случаях пробелов и несовершенств закона. Наконец, один из главных виновников этого переворота не казнен, а удостоен высшей почести воплощением в своем лице всего, что есть лучшого и нравственно сильного в его отечестве.

ИО. Гамбаров.

Об общественной и иолнтич. деятельности М. см. некролог М. М. Ковалевского, т. IV, вначале. Устраненный от политической деятельности приговором суда за подписание Выборгского воззвания и приговором дво-рянск. собрания Моск. губ. исключенный из дворянск. общества, М. последние годы вернулся к адвокатуре, хотя публичные выступления его в суде были затруднены тем же приговором моск. дворянства. Умер внезапно 4 окт. 1910 г. в Москве и погребен в Донском монастыре при небывалом, самом грандиозном после похорон Баумана стечении народа. Над его могилой памятник, исполненный кн. II. Трубецким. В последние годы жизни М. начал собирать в отдельные сборники свои мелкие произведения. Таких сборников, под общ. заглавием „Статьи и речи“, вышло в 1907/10 гг. четыре.

В России в последния пять лет жизни М. не было человека, который пользовался бы таким огромным, таким единодушным почитанием, как он. Точно все время стоял он на пьедестале из белоснежного мрамора, высоком и недоступном, и лишь изредка сходил с него, чтобы окунуться в гущу жизни, словом и делом провести в ней глубокую борозду и уйти,—с печатью величавого спокойствия на челе, в ореоле мученика за право и правду. Товарищи всегда берегли его для выступлений самых ответственных: когда важность минуты требовала только одному ему свойственных тона и жеста. В этих случаях М. не задумывался. Он шел к цели прямо, уверенной поступью, с высоко-поднятой головою, полный гордого, несокрушимого, подавляющого достоинства. Перед его огромной нравственной силой нельзя было не преклоняться. Если авторитет русской Государственной Думы сразу сделался так велик, то этим Россия обязана в большой мере и М. Никто не умел ни до, ни после него так заботиться о достоинстве Думы. С первого своего появления на трибуне,под гром аппло-дисментов,приветствовавших его единогласное избрание, и до знаменитого „Кто меня судитъе“,он не забывал ни-

Мурильо (1618 — 1682).