> Энциклопедический словарь Гранат, страница 302 > Мартынов

Мартынов

Мартынов, Александр Евстафьевич, по согласному признанию всех, о нем писавших,—один из самых талантливых и художественно-значительных актеров русской драматической сцены, с почти гениальною чуткостью в понимании образов, с почти гениальною тонкостью и правдою в их театральном возсоздании. Когда М. только еще начинал свою службу русскому сценическому искусству, Белинский признал в нем „золотой самородок сценического таланта“ и пророчил, что если этот талант получит правильное развитие, „не только водевиль, но и комедия долго еще не осиротеют на Алексан-дринском театре“. А когдаМ. умер, Островский, принявший его последний вздох, писал: „С М. я потерял все на петербургской сцене“. В этих словах — краткое, но выразительное засвидетельствование того, как полно оправдал М. предсказания чуткого критика. О том же свидетельствовали, не говоря о присяжных театральных критиках, и Тургенев (в предисловии к тому пьес), и Григорович, и Дружинин, определивший М., как „мужественного бойца за честь русского искусства“. Значение того, что было достигнуто М. в сценическомискусстве, тем более высоко, что эти достижения добыты среди условий весьма неблагоприятных, не помогавших, но черезвычайно затруднявших рост его дарования и его художественные победы. В репертуаре, который ему приходилось преимущественно играть, М. был „гадким утенкомъ“ андерсеновской сказки: лучшее в его таланте, во всей его сценической организации было не ко времени и иными ставилось ему в упрек, как „комику а froid“. Он был слишком ранним предтечей какой-то новой весны. Лишь через несколько десятилетий после того, как схоронили М., появились в русском театре драматург и драматургия, с которыми талант и сценическая манера М. были бы, вероятно, в наибольшем созвучии: Чехов и его драмы настроения.

Внешняя биография М.—очень бедная. Родился 12 июля 1810 г., в Петрограде, в семье воронежского дворянина, безнадежно бившейся в тисках нужды, почти нищеты; 8 лет помещен в театральное училище, пущен там сначала по балетной части, потом переброшен в декорационный класс, но упражнения в декорационной живописи дальше растирания красок не пошли, и М. стал подумывать о карьере актера. У порога театра улыбнулась и ему счастливая случайность. На утреннем маолянич-ном спектакле 1832 г., в программе которого был популярный водевиль „Филатка и Мирошка“, был император Николай Павлович с детьми; исполнителя роли Ф платки, Воротникова, привезли в театр мертвецки пьяным, не могли протрезвить; среди поднявшагося переполоха М. рискнул предложить директору театров свои услуги,—это был для театра выход рискованный, но единственный. Успех неожиданного дебютанта был полный. Это открыло М. по окончании школы доступ в труппу Александринского театра, где он с 1835 г. и стал играть простаков в водевилях,долгое время—исключительно их.

В этих ролях полагалось только смешить, и не требовалось быть особливо разборчивым в средствах достижения этого эффекта. В М. былкомизм, был юмор, он умел быть смешным. Но, с одной стороны, для буффонады он не был достаточно ярок и беззаботен, потому что на дне его артистической души лежала глубокая, красивая печаль и потому, что в ту пору, да еще в водевиле, охотно ставили знак равенства между яркостью и грубостью. А с другой— самого М. такие достижении радовали и увлекали меньше всего, потому что в нем жил тонкий и требовательный художник. Так сложилась трагедия этого актера. Чем больше он нравился театральному большинству, тем меньше был доволен собой сам. М. стал искать своего, тонко-художественного пути и в водевиле. Он не покорил ему своего таланта, но его покорил своему таланту. С подлинным героизмом повел М. в своей игре борьбу с комическим шаблоном, стал в водевильной навозной куче искать жемчужные зерна, весьма крохотные, художественной правды. И находил, и творил чудо—обращал водевильные фигуры в жизненные, правдивые образы, реалистические типы. Многие годы и много сил ушло на такую работу. Мордашева в глупом водевильчике „Аз и Фертъ“ М. обращал, по свидетельству одного рецензента, в „характер домашнего деспота“, „в самые безжизненные фантомы сцены вкладывал живую душу“ (Н. Долгов), — и потянулась перед изумленным зрителем целая галлерея трепетавших жизнью мелких чиновников, разбогатевших откупщиков, степняков-помещиков и так далее Иногда случалось, что вдруг водевильный хохот смолкал в зрительном зале, хотелось заплакать, потому что М. вскрывал под водевильными оболочками зерно глубоко-человеческих тоскующих чувств. Водевиль гением актера обращался на короткий миг в трагедию повседневности. А когда М. вырвался, наконец, из когтей водевиля, получил более подходящий драматургический материал, — его талант в сейчас указанных его сторонах раскрылся если не во всей полноте и пленительности, то во всяком случае неизмеримо полнее, чем в Мордашевых. Есть предлоложение, что под влиянием М. актер Чернышев написал „Жениха из долгового отделения“, „Не в деньгах счастье“. В этих пьесах, в ролях Ладыжина и Боярышкикова, М. уже с куда большей силою и глубиною показал „трагедию повседневности“ и засвидетельствовал свою способность давать, при большой простоте средств, очень большия драматические впечатления. Для наблюдателя мало внимательного М. делал неожиданный прыжок из водевильного простака в амплуа драматического актера; но это была лишь строго последовательная эволюция.

В репертуаре появились Гоголь, Островский, Потехин, Тургенев. Широкие перспективы раскрылись перед М. и его талантом. Следует отметить: великолепно справившийся с Подколесиным,М. был менее удовлетворителен в „Ревизоре“, в котором играл и Хлестакова, и Осипа, и Бобчинского. ИИо крайней мере сам М. всегда считал так. „В „Ревизоре“, Бог знает почему, мне всегда тяжело; комедия эта—величайшее произведение, но я ведь ни к селу, ни к городу“, — как-то говорил он. Может быть, было так потому, что не находила здесь достаточного приложения мартыновская любовь к полутонам и его способность ими пользоваться, что был ему черезвычайно близок общий дух гоголевской комедии, но не были близки отдельные фигуры ея. Стоит, впрочем, противопоставить самооценке М. оценку Льва Голстого, который видел в Казани М. в роли Хлестакова и пришел в полный восторг, сохранил воспоминание о М., как о замечательном актере. В театре Островского у М.—ряд больших художественных побед: Беневоленский, Коршунов, Брусков, Тихон Кабанов, который в заключительном моменте „Грозы“ получал у М. глубоко-скорбное осенение. М. и С. Васильев сделали такое отношение к Тихону благородною традицией русской сцены. Наконец, полное торжество М. — в пьесах Тургенева, в „Холостяке“ и „Нахлебнике“. Здесь нашли себе наилучшее приложение самия характерные и самия драгоценные стороны тонкого таланта М., таланта полутонов и настроения, грустной недоговоренности и сдержанных чувств. Может быть, никто из драматургов прошлого так не близок к Чехову, как Тургенев. Удивительно ли, что М. особенно хорошо почувствовал себя в тургеневском театре. — М. скончался 16 августа 1860 г., на обратном пути из Ялты в Петроград, в Харькове. Его похороны на петрогр. Смоленском кладбище выросли до размеров большого общественного события. См. Н. Долгов, „М. Очерк жизни и опыт сценич. характеристики“ (1910). Н. Эфрос.