> Энциклопедический словарь Гранат, страница 304 > Маццини

Маццини

Маццини (Mazzini), Джузеппе, величайший из деятелей итальянского рисоржименто и один из замечательнейших людей XIX в., родился 22 июня 1805 г. в Генуе в семье врача. В пятнадцать лет случайная встреча на набережной Генуи с удалявшейся в изгнание группою карбонариев—участников пьемонтской революции 1821 г. произвела на него такое потрясающее впечатление, что он тут же дал аннибалову клятву посвятить свои силы делу освобождения родной страны. Сейчас же по окончании в 1827 г. университета, где изучал юридические науки, он вступил в ряды карбонариев и стал принимать активное участие в их революционной работе. В ней, впрочем, он скоро разочаровался и, упрятанный по доносу провокатора в савонскую крепость, в невольном досуге задумал новую революционную организацию, существенно отличную по задачам и методам действия от карбонарской. В 1831 г. вт. Марсели, где он жил в качестве политического изгнанника, он основал „Молодую Италию“, „братство итальянцев, верующих в закон прогресса и долга и посвятивших свог. мысли и свою объединенную в ассоциации деятельность великой цели восстановления Италии в виде единой, независимой и суверенной нации свободных и равныхъ“. С этого момента и до последнего его вздоха у М. нет более личной жизни. На протяжении сорокалетнего периода, начинающагося заключением в савонской крепости и заканчивающагося заклки-чением в гаэтской, жизнь его в такой мере неразрывно сливается с историей итальянского освобождения и объединения, что нельзя рассказать его биографии, не повторив этой истории во всех ея существенных деталях. Для М., за исключением краткого времени римской республики 1849 года, то был сплошь период истинно мученической, полной нужды и лишений жизни политического изгнанника, над головой которого висело два смертных приговора—1834 и 1857 гг., причем первым из них он объявлялся вне закона, предоставленным, как „бандит первого класса“, „общественной мести“, которого плотным кольцом окружали беспрерывно расставлявшие ему сети шпионы и предатели, которого систематически травила и преследовала полиция пьемонтская, бурбонская, папская, австрийск., французская и частью английская,—по крайней мере, перлюстрировавшая его переписку,—против которого, наконец, вели беспощадную борьбу „умеренные“, не стеснявшиеся выбором средств, забрасывавшие его инсинуациями, ложью и клеветою. В то же время это было для М. сорок лет неустанной и пламенной пропаганды его идей в ряде основанных им периодических изданий, в массе написанных им воззваний, манифестов, летучих листков, расходившихся по всей Италии и частью в Европе, в невероятном количестве писем, адресованных им разным лицам, в том числе государственным людям и коронованным особам (Карлу Альберту и Пию IX), с каковыми (Виктором Эммануилом, Бисмарком, Николаем I) он охотно вступал в переговоры и соглашения, когда то могло служить его целям, отнюдь не отказываясь на ряду с этим от неутомимой беспрерывной организации заговоров, восстаний и революций. Словом, то было сорок лет открытой и конспиративной пропагандистской, агитационной и организационной революционной деятельности, совершенно феноменальной по интенсивности, размаху и объёму, по поводу которой у Меттерниха в его мемуарах вырывается следующее характерное признание: „Мне пришлось бороться с величайшим из солдат, мне удалось привести к соглашению императоров и королей, царя, султана, монархии и республики, я двадцать раз запутывал и распутывал нити придворных интриг, но никогда и никто в мире не доставлял мне больших хлопот, чем итальянский разбойник,—худой, бледный, весь в лохмотьях, но красноречивый, как буря, пламенный, как апостол, хитрый, как вор, развязный, как комедиант, неутомимый, как влюбленный, — имя которому было Джузеппе М.“. В своем месте {см. XXII, 412/419) указана роль, которую этой деятельности суждено было сыграть в деле освобождения и объединения Италии, что же касается личности М., то лучший ключ к пониманию ея дают, мне кажется, два заявления в его переписке. Пытаясь в одном из писем к матери объяснить мотивы своих действий в связи со своими внутренними переживаниями, он пишет: „Это — некоторая непреодолимая, мне самому необъяснимая потребность, управляющая всеми моими действиями и имеющая природу религиозного стимула, которому, когда я его чувствую, мне кажется преступлением не повиноваться“. И в другом письме читаем: „Что представляет собою эта жизнь, если она не посвящена какой-нибудь идеее Я сию минуту покончил бы с собою, если бы у меня ея не было“. Тут — в этом непреодолимом, мистическом внутреннем импульсе к действию и в этой невозможности жить, не служа идее—тут все, что нужно, чтобы сделать человека апостолом и подвижником, живым, как М., воплощением лозунга, начертанного им на знамени движения и гласящаго: „Мысль и действие“ Мысль же, идея, вернее, учение, М. имело своим исходным пунктом положение, что Великая французская революция, провозглашением прав человека завершив его освобождение, закончила собою эру индивидуальную, на смену которой наступила эра социальная. Новая эра требует соответственно новой религии, ибо таковая представляет собою не что иное, как „разоблаченную гением (Христа, Сократа, Лютера) коллективную мысль эпохи“, новой этики, новой политики, нового искусства. Все должно быть перестроено заново, должна быть основана новая цивилизация. И на место выполнившего свою историческую задачу христианства,— религии индивидуальной, воплощающей Бога в человеке, презирающей землю и зиждущейся на догмате греха и искупления,—М. строит религию земную и социальную, воплощающую Бога в человечестве („ассоциации всех прошлых, нынешних и грядущих поколений“) и зиждущуюся на догмате прогресса, безграничного развития и совершенствования, неизменному и всесильному закону которого подчинено человечество. Жизнь, ставшая в отошедшую эпоху индивидуальной, черезмерно понизилась поэтому в своей ценности. Должно возвратить человеку сознание собственного могущества, для чего необходимо, говорит М., „поднять значение жизни индивидуума, приведя ее в контакт с жизнью мировою, возбудив в каждом из нас то, что я назвал бы чувством коллективного, указав каждому его назначение в традиции вида, оживив братское общение между всеми живущими“. Основанием новой этики является поэтому положение: „жизнь есть миссия“, развитое М. в замечательное учение о долге, „об обязанностях человека“—прежде всего по отношению к человечеству, которое выше и святее всего, затем по отношению к отечеству, как к отдельному отряду человечества, по отношению к семье, как к его колыбели, наконец, по отношению к самому себе, именно как к органической части человечества, им питающейся и его питающей. Огромная работа прогресса, выполняемая человечеством, может быть успешной только при условии разделения труда. Такое разделение и выполняется отдельными нациями, каждой из которых принадлежит особая миссия в общей работе- Но выполнить свою миссию нация может, только будучи свободной и независимой. Однако, свобода и независимость не являются целью сами по себе, а имеют ценность только в качестве средства для организации нации, а через нее и человечества, на началах социальной справедливости. Поэтому никакая революция не должна быть исключительно политической, поэтому всякая революция, которая „ие приводит социальный прогресс в соответствие с политическимъ“, есть „нарушение Божьяго плана“, есть „ложь и зло“; поэтому революции должны быть совершаемы не иначе, как „для народа и при посредстве народа“, ибо „народ—то начало, на которое должно опираться все политическое здание“, ибо он — „великое единство, объёмлющее все, соединение всех прав, всех сил, всех воль—живой закон мира“ Народничество М. делает естественным признание им республики единственной „логической формой демократии“, но только республики „социальной“, в которой „привилегии отвергаются закономъ“, в которой „нет класса, нет индивидуума, которому не доставало бы необходимаго“, и так далее Подобно политике, и искусство должно быть социальным. М. претит идея искусства для искусства: для него оно прежде всего—могучее средство для подготовки и расчистки пути, ведущого к грядущему социальному строю. В строю же этом, как он рисуется М., не будет пролетариата, наемного труда, эксплуатирующого его капитала: капитал и труд будут соединены в однех руках, земля будет национализована, производство будет находиться в руках свободных коопераций, коллективный капитал которых будет неделим и неотчуждаем; та частная собственность, которой останется место в этих пределах, не сможет иметь другого источника, кроме трудового.