> Энциклопедический словарь Гранат, страница 324 > Некрасов

Некрасов

Некрасов, Николай Алексеевич, знаменитыйпоэт,род. 22ноября1821 г. Едва ли есть писатель, жизнь и работа которого возбудили такое разнообразие отношений, оценок, мнений, как поэтическая деятельность и личная жизнь Н. Начавшееся еще при жизни поэта несогласие взглядов продолжалось после его смерти и, пови-димому, не вполне уничтожилось даже теперь. Причиной такого различного отношения были не только противоположные тенденции и различные общественные взгляды ценителей Н., но и не вполне выяснившаяся для современников личность поэта, сложившаяся под влиянием тяжелых условий жизни. Происходя из дворянской семьи, проведя детство в помещичьей обстановке, Н. с юношеских лет вынужден был вести жизнь разночинца. Его сотоварищам по происхождению и художественному творчеству — Тургеневу, Толстому и др. (исключение, может быть, представлял один Достоевский)—совершенно незнакомы были материальные лишения; их литературная деятельность не зависела от необходимости зарабатывать пером деньги для пропита

Ния. На долю Н. эта необходимость выпала не в меньшей, если не в большей степени, чем на долю так называемых разночинцев. Только в характере его оказалось больше твердости и силы, чем у многих представителей разночинства, и обстоятельства, сгубившия не мало талантов, наложив на Н. свою тяжелую руку, не отняли у него возможности выдвинуться и занять место, отвечавшее его богатым дарованиям.

Детство Н. прошло в дворянской усадьбе,—детство безрадостное, небогатое веселыми впечатлениями, омрачавшееся страхом перед отцом и освещавшееся только болезненной любовью к матери. Отец, бывший армейский офицер, женившийся во время походных скитаний на польке, превосходившей его и образованием, и умом, и качествами сердца, держал семью под властью своих деспотических привычек. Страдания матери, грубо оскорбляемой, на всю жизнь остались в воспоминаниях Н., и многие строфы его произведений посвящены памяти об этих страданиях и выражению нежной любви поэта к несчастной их жертве. На 11-м году Н. был отдан к ярославскую гимназию, но курса в ней не окончил из-за проявленного им неуважения к гимназическому начальству. Отправленный затем отцом в Спб. для поступления в дворянский полк, Н. самовольно изменил карьеру, поступив вольнослушателем в университет. Возмущенный отец отказался материально поддерживать сына, предоставивъего собственным силам. Эти силы были велики, и 16-летний мальчик не потерялся в столице, но ему пришлось перейти через столько мытарств, вынести столь долгие „года гнетущих впечатлений1, что на всю жизнь от них остался, как говорит одно покаянное стихотворение Н., „неизгладимый следъ“. Будущему поэту приходилось странствовать по улицам, не имея ночлега, пользоваться состраданием нищих, ясить в их притонах, не зная, когда окончатся мытарства. Н. искал литературного труда, писал рецензии, сказки, азбуки, театральные пьески. Это было времявсеобщого восхищения водевилями, и юный Н., под именем Н. Перепелъского, не раз пользовался одобрением публики и критики, как водевилист. Он организовывал издание сборников, куда, благодаря своей кипучей энергии, собирал многочисленных литераторов; он помышлял об издании журналов. Но призванием своим Н. считал поэзию и в очень еще юном возрасте издал собрание стихотворений „Мечты и звуки“ (он потом скупал экземпляры книги и уничтожал их). Несмотря на неблагоприятные отзывы критиков, которых он ценил, Н. не оставил своих поэтических опытов, и одно из первых стихотворений., служащих отзвуком на печальную жизнь деревни, заслужило одобрительное замечание Белинского. Литературная деятельность поглощала не все время Н. Его организаторский талант выдвинул его вперед в области журналистики: он сделался руководителем наиболее влиятельных русских журналов: „Современника“, который приобрел в 1846 г. и который редактировал до его закрытия в 1866 г., и „Отеч.Зап.“, взятых им под свою редакцию с 1868 г. Во главе „Отеч. Зап.“ он оставался до смерти, последовавшей 27 декабря 1877 г.

Сильная, страстная, но замкнутая личность Н. осталась не вполне ясной даже для его близких знакомых и соратников по журнальной работе. Они пробовали давать его характеристику, но цельного образа не получалось: очевидно, „года гнетущих впечатлений“ отняли у Н. способность открываться даже близким по духу и работе людям; в их изображении он выступал то обладателем необыкновенно сильной воли, не сгибающейся ни под какими влияниями, то жалким и растерянным под напором бросае- -мых ему в лицо обвинений. Со стороны врагов обвинения сыпались в изобилии. Из многочисленных обвинительных и оправдательных отзывов личность Н. до этих пор не кажется менее таинственной,а противоречия в его поведении так и остаются немотивированными. Этими противоречиями вызваны лучшия лирические строфы Н.; ими лсе, может быть, объясняются те „звуки неверные“, которые, по его признаниям, иногда вызывала „у лиры“ его рука в минуты, „когда грозил неумолимый рокъ“.

Литературная деятельность Н.так же, как и его личность, вызывала противоречивия оценки,—от совершенного отрицания поэтического дарования и сведения всей художественной деятельности поэта к писанию „передовиц в стихотворной форме“ до признания Н. поэтом, стоящим выше Пушкина и Лермонтова. Однако, для оценки литературной деятельности Н. нет необходимости сравнивать его с кем бы то ни было. Он занимает совершенно особое, ярко отмеченное место в нашей литературе, — место, которое не определяется часто прилагаемыми к нему словами „певец народного горя“, причем слово народный понимается как деревенский. Горю деревни Н. отдал много произведений, но круг его поэтического воздействия был шире: он касался всякого унижения, испытываемого человеком в столкновениях общественных,семейных,сословных,— унижения нравственного или материального, по большей части стоящого в зависимости от данного социального строя. Для него не было неясности в определении вины оскорбляющих и чистоты оскорбленных. Позднейшия сомнения наблюдателей деревенской и городской общественной жизни, видевших нескончаемую зависимость явлений друг от друга и невозможность найти, как выражался один из героев Гл. Успенского, „первоначалъ“ Человеческих страданий, для Н. не существовали. Как бы ни развертывалась общественная жизнь, как бы ни сцеплялись одно с другим ея проявления, несправедливость казалась ему всегда достойной наказания и оскорбитель никогда не удостоивался сни-схождения.Сомнение не было знакомо Н., и поэзия его была совершенно лишенатой дымки нерешительности и неясности, которая является одной из самых привлекательных сторон творчества многих поэтов. Даже лирические произведения Н., даже его мучительные переживания, изложенные в страстнопокаянных стихах, были результатом не сомнения, а ясного сознания, где правда и где уклонение от нея. Не борьбой долга с чувством проникнуты эти лирические строфы, а сознанием измены должному, ясно восстающей перед взором поэта. Ясность представления того, что не должно быть, была главной чертой Н. Он знал, куда не надо итти, как не следует поступать, чем нельзя руководиться в жизни; и этот известный ему критерий применял к людям, к общественным явлениям, к самому себе. Не то, чтобы идеал общежития ясно рисовался перед его глазами,—этого нельзя заметить в произведениях Н., — но в поэте было своего рода ясновидение того, что не отвечает идеалу. Этой отрицательной стороной человеческих отношений Н., главным образом, и мучился. Какой бы предмет ни восставал перед ним, он прежде всего смотрел, какою стороною своей этот предмет оскорбляет человека. Смотрел ли он на город, ему рисовался „не лучезарный, золотистый, но редкий солнца луч о нетъ! — твой день больной, твой вечер мглистый, туманный медленный рассветъ“.Если взору его представлялись фабрики, он слышал „тихий плач и жалобы детей“, стоящих у фабричных машин. Улица открывала ему воспоминания о ком-то, кого „с детства судьба не взлюбила“; она бросала ему в глаза контрасты между „убогой и нарядной“, между той, которую свет „предает поруганью“, и тою, которой охотно прощают. Благотворительность тотчас выдвигала тип филантропа, подрывающого своим оскорбительным отношением веру несчастных в возможность перемены жизни к лучшему. Если он ехал и „у двора, у постоялаго“ видел няньку, качающую ребенка,—его мысли направлялись в сторону воспитания, которое представлялось ему сборником правил, оскорбляющих человеческое достоинство; из-под пера выступали горячия строки, проклинающия „пошлый опытъ“ и призывающия: „Лиизни вольным впечатлениям душу вольную отдай, человеческим стремлениям в ней проснуться не мешай“. Он

Н. А. Некрасов (1821-1877).

С портрета, писанного И. Н. Крамским (1877).

(Городская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве.) ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ Т-ва „Бр. А. и И. ГРАНАТb и К°.

Наблюдал труд журналиста, и воображение подсказывало ему, как „белый день занялся над столицей, сладко спит молодая жена, только труженик-муж бледнолицый не ложится—ему не до сна“. Несет его железнодорожный поезд, и при лунном сияньи восстает перед ним „толпа мертвецовъ11, — крестьян, нашедших смерть при постройке этой дороги: „прямо дороженька, насыпи узкия, столбики, рельсы, мосты, а по бокам-то все косточки русские11 А когда дело доходит до деревни, то здесь для Н. уже почти нет просвета; кроме крестьянских детей, позволяющих отдохнуть от тяжелых впечатлений, все остальное-унижение, гнет труда, гнет произвола, гнет материальных лишений. Не одно только крепостное право—время, „когда свободно рыскал зверь, а человек бродил пугливо11; над крестьянством, кажется Н., проносились и проносятся несчастия, тя-желе которых не знала история человечества; ни древний Рим, ни средневековье не могут поразить своими стонами знающих русскую деревню: „Храм воздыханья, храм печали, убо-гийхрам земли твоей, тяжеле стонов не слыхали ни римский Петр, ни Колизей11. С таким даромъвидения отрицательных сторон общественной жизни Н. естественно долженъбыл сделаться обличителем, сатириком, проповедником, карающим порок. Он пробовал и обличение, и сатиру, и проповедь. Но для обличения, практиковавшагося в русской литературе с особенным усердием после крымской войны, силы Н. были слишком велики; он не мог останавливаться на мелких фактах, когда перед ним раскрывалась широкая картина человеческих несчастий. Для сатиры он не обладал той гармонией насмешки и негодования, без которой сатирическое произведение переходит или в шарж, или в морализирование; мрачность его настроения не могла удержаться в границах, необходимых для осмеяния. Главным орудием Н. стали „месть и печаль11,—разсказ о скорбях человека под влиянием дурных общественных условий и возбуждение негодования к условиям, которые способствуют умножению скорбей. В этой области он был истинным поэтом, единственным, сильным, волнующим. Конечно, странно было бы его сравнивать с Пушкиным или с Лермонтовым. Он ставил перед своей поэзией совершенно другия задачи, и роду этих задач отвечала та форма, которую он избирал. Нельзя отрицать, что во многих его произведениях нет музыкальности, которую мы считаем одним из главных свойств поэтического творения; даже лю ди, вполне увлеченны е Н- ской поэзией, признают „совершенную не поэтичность11 некоторых его произведений. Но рядом с этими „непоэтичными11 сколько действительно, сильных по образности, волнующей страсти, даже по музыкальности стиха произведений! С такими поэмами, как „Рыцарь на часъ11, с такими строфами, которые во множестве разбросаны в первой части „Несчастныхъ11 и в других лучших образцах Н-ской поэзии, едва ли многое может поспорить в нашей литературе по силе производимого впечатления. Поэзии Н. вредило одно из главных его достоинств: черезмерная ясность мысли, черезмерная определенность взгляда. С задачами, которые ставила перед собой „муза мести и печали11, эти свойства поэта, однако, вполне гармонировали, и резкость образов, точность эпитетов, ясность выражений стали отличительными свойствами Н-ской поэзии. Отсутствию сомнений, характеризовавшему Н. в области отыскания виновников человеческих несчастий, отвечала такая же, если молено так выразиться, несомненность формы, без расплывчатостей, недомолвок, смутностей и неопределенности. А этой форме соответствовали сила душевного натиска, энергия настроения, взволнованность возбужденного чувства. В ту эпоху, когда Н. писал, никто не мог вызвать таких восторженных слез, такой бури сочувствий и негодования, как автор „Размышлений у парадного подъезда11, „Песни Еремушки11, „Убогой и нарядной11. В Н-ской поэзии было тогда так много струн, звучавших в унисон с душевными струнами столь многих читателей. Все, что относилось к деревне и к горю крестьянских женщин, к тяжкому труду и злой доле крестьянских мужчин, было уже по одному своему содержанию близко читателям того времени, а мстительная „печаль“ Н-ской музы действовала не одним содержанием, но и силой и захватом напева.

Может быть, не менее, если не более, сильно действовали лирические произведения Н. Поэт ясно видел дорогу, по которой ему надо былоитти („Я призван был воспеть твои страданья, терпеньем изумляющий народъ“), но он „к цели шел колеблющимся шагомъ“, он „для нея не жертвовал собой“. Ии несоответствие поведения с теми указаниями на должное, которые представлялись сознанию, мучило Н. и находило отражение в лучших его покаянных строфах. „Умру я скоро“, „Ликует врагъ“, „Рыцарь на часъ“ выражали мучительные укоры совести, и среди поколения 70-х годов, жертвовавшего собой, но считавшего свои жертвы малыми, шедшого к цели не „колеблющимся шагомъ“, но упрекавшего себя в недостатке твердости, эти мучительные признания Н. читались, как выражение собственных, читательских, мук и покаяния. Н. был действительным выразителем дум и чувствований того поколения, и понятно, почему за гробом его шла такая огромная толпа, почему в ответ на речи, сопоставлявшия имя Н. с именами Пушкина и Лермонтова, слышались из толпы молодежи возгласы: „Он выше ихъ“. (Библ. указания см. XI, 674/75). И. Игнатов.