> Энциклопедический словарь Гранат, страница 352 > Первым проявлением новой переселенческой политики был указ 1о марта 19о6 г

Первым проявлением новой переселенческой политики был указ 1о марта 19о6 г

Первым проявлением новой переселенческой политики был указ 10 марта 1906 г ., предоставивший „всем крестьянским обществам и отдельным семьямъ“ право свободной посылки ходоков и распространивший на всех переселенцев, зачисливших землю через ходока, все установленные законом 6 июня 1904 г. льготы; указ этот гарантировал „действительную свободу общого пользования льготами по II., ограниченную лишь количеством свободных душевых долей на заготовленных для П. участкахъ“,—ограничение, выражавшееся в предоставленном главноуправляющему землеустройством праве приостанавливать выдачу ходачеекпх свидетельств „в те районы водворения, где обнаружится недостаток свободных переселенческих участковъ“. Попрежпему особо поощряемое, II. в Прпамурский край дозволено было указом и без предварительной посылки ходоков,—изъятие, которое, в виду особой трудности и рискованности ГИ. на дальний восток, нельзя признать целесообразным и которое в следующем же 1907 г. вызвало массовый наплыв переселенцев в Приморскую область, а затем—и небывалое по своим размерам обратное П. из этой области. Указ, таким образом, отменял закон 1904 г. в самой существенной его части—в его стремлении регулировать П. из отдельных местностей согласно видам правительства. Однако, правительство не остановилось па этой разумной мере. В П. был усмотрен „наилучший исход из тяжелого экономического положения“ стесненных малоземельем крестьянских хозяйств; было признано, что только „достаточно широкая постановка П. может сколько-нибудь заметно повлиять на аграрные отношения во внутренних губернияхъ“; расширение П. было признано „одной из важнейших задач Главного управления землеустройства“. В соответствии с этим с думской кафедры заявлялось о „громадных пространствах пригодной для заселения земли, пустующих ныне в азиатских владениях империи“; правительство, по официальному свидетельству (сметная записка 1907 г.), „широко распространяла издания, рекламирующия П.“, вообще стало па путь „особой пропаганды переселенческого движения“. „Принятыми мерами переселенческое движение уже в 1906 г. было поднято до 220 тыс.“, в следующем году до вдвое большого размеряющее число прошедших в Сибирь заИЭОб—1910 гг. переселенцев и ходоков достигло 27а миллионов— вдвое больше чем за целоо десятилетие 1896—1905 гг. Между тем, во время войны кредиты были сокращены, и землеотводные работы почти приостановлены; в 1906—7 гг. последния тоже не получили достаточного развития. Вследствие этого „спрос па земельные доли резко опередил все работы по заготовлению земельного фонда, не говоря уже о приспособлении наскоро отводимых участков к более или мепее культурпому заселению, и в результате огромное количество прибывающих оставались вовсе неустроенными“ (Вощинин). К весне 1908 г. во всех районах водворения насчитывалось пе более 50 тыс. свободных долей, между тем как предвидевшийся спрос исчислялся сотнями тысячдолей. При таких обстоятельствах „поиски земель для переселенцевъ“ стали „первою и главною задачею“ переселенческого ведомства, перед которою „отступали все остальныя“,—и это обстоятельство наложило яркую печать на всю переселенческую политику 1907—10 гг. Однако, сразу заготовить требовавшееся огромное количество вемель не было возможности,—пришлось поэтому, с одной стороны, приостановить выдачу ходаческпх свидетельств, а с другой—для устройства уже нахлынувших в Сибирь переселенцев прибегнуть к таким экстренным мерам, как передача под заселение оброчных статей, запасных участков, лесных дач и тому подобное. и как „условное зачисление долей па участках еще не готовыхъ“. Значительную помощь оказала в этот трудный момент состоявшаяся по указу 19 сент. 1906 г. передача для заселения свободных кабинетских земель Алтайского округа,—здесь быстро и легко удалось заготовить почти 3 миллионов десятин с 202 тыс. душевых долей. Чтобы разом привести в равновесие спрос и предложение земель, нужно было бы заготовить сразу до миллиона долей. Это было немыслимо, и землоотводным партиям было поставлено задание довести годовую заготовку до 350 тыс. душевых долей. Это задание было исполнено: в одном 1908 году было нарезано 389 тыс. долей, всего же за пятилетие 1906—10 гг. было заготовлено 21,8 миллионов дес. с 1.329 тыс. долями, против 11,6 миллионов дес. и 619 тыо. долей, нарезанных в предшествовавшия 13 лет. Такой количественный успех был достигнут, в значительной степени, в ущерб качеству работ: при малоподготовленном персонале повышенные вдвое задания межевых техников исключали возможность удовлетворительного выполнения съемки; спешка, а в особенности условные зачисления обусловливали неразборчивость в выборе земель, участки отводились площадью до 6—71/ тыо. дес., что создавало большия неудобства в землепользовании переселенцев; „гидротехнические работы аопрежнсму отставали от работ по образованию земельного фонда“, и это вместе с бездорожьем обусловливало образование значительного „мертвого фонда, только номинально числящагося на учете“. Конечно, при таком огромном расширении землеотводных работ возникала задача „изыскания среди пустующих пространств азиатской России земель, пригодных под заселение“, а это, „при отсутствии данных об их почвенных, ботанических и климатических условиях, выдвинуло вопрос об организации соответствующих научных исследований“. Были организованы почвенные и ботанические экспедиции, под руководством видных специалистов. Экспедиции эти сделали очень много для научного выяснения естественно-исторических условий азиатской России, но практическое значение их работ для переселенческого дела было незначительно. Официально, правда, уже с первых шагов работы экспедиций заявлялось о пайденных ими „обширных пространствах удобных для заселения земель“, и еще в начале 1914 г. количество их определялось „примерно“ около одной пятой части исследованных пространств. Заявления эти, однако, едва ли достаточно обоснованы уже в виду продолжительности времени, требующагося для метеорологических наблюдений и агрономических опытов, и во всяком случае не считаются с вопросом о конкретной колонизационной пригодности обследованных земель. Фактически найденные экспедициями среди незаселенных пространств удобные площади были весьма мало использованы для работ по нарезке участков, которые в последние годы вновь сосредоточились в Сибири „почти исключительно на отрезках от поземельного устройства старожилов и на кабинетских земляхъ“, в степном крае—„преимущественно в северных уездах и в лучших по своим хозяйственным условиям волостяхъ“. Впрочем, и до того центр тяжести „поисков земель“ оставался именно в этих районах, чем особенно обострялся вопрос об отношении землеотводных работ к правам и интересам туземного и русско-старожилого населения.

В предшествовавшее 1906 г. время правительство черезвычайно бережно относилось к земельным правам и интересам сибирских старожилов и туземного населения Сибири и Степного края. С 1906 г. отношение к ним резко изменилось, и интересы П.были выдвинуты на первый план. Поземельное устройство сибирских сгорожилов в 1907 году было передано в административном порядке в ведение переселенческого управления, а чины поземельного устройствавведепы в со“ став районных переселенческих организаций. А так как переселенческое управление и его районные организации заинтересованы прежде всего заготовлением возможно большого количества переселенческих участков, и так как „отрезки“ из пользования старожилов представляли собой земельный фонд, наиболее соответствующий потребностям переселенческого дела, то интересы землеустроителей, очевидно, стали разрез интересам устраиваемого населения. ИИо смыслу поземельно-уотроптельнагозакопа, образование переселенческих учаотков из „излишковъ“ могло иметь место лишь „одновременно с окончательным поземельным устройством старожиловъ“, по установлении их земельных прав я интересов и по выполнении установленного законом, для ограждения этих прав процессуального порядка. Переселенческое управление нашло, что „птти этим путем значило бы отложить использование огромного земельного фонда на десятки летъ“, и повело дело в другом, более соответствовавшем его интересам порядке: поземельное устройство селений, из пользования которых намечались к изъятью излишки, „сопутствовало образованию переселенческих участковъ“, причем „для ускорения дела устранен был ряд процессуальных формальностей“; мало того, циркуляром было указано, что „для расширения колонизационных работ не следует останавливаться перед формальными затруднениями, но лишь иметь в виду существо и пользу дела“. В тех же случаях, „когда излишки землепользования старожилов представлялись заведомо значительными и могли быть точно определены, образование участков было допущено“ и вовсе „без одновременного отвода старожильских наделовъ“, чтб являлось уже несомненным нарушением буквы и смысла поземельно-устроительного закона. Несмотря на все это, действующий закон все-таки продолжает несколько стеснять ведомство в изъятии „излишковъ“. Поэтому Главное управление землеустройства еще в 1912 году знесло в Государственную Думу проект нового закона о поземельном устройстве, который, с одной стороны, придает 15-десятинной норме более безусловное значение и уничтожает право малоземельных старожильских обществ на прирезки, с другой—значительно суживает право старожилов на сохранение их фактического землепользования и в конечном счете открывает для переселенческого ведомства возможность отрезать из пользования старожилов гораздо более значительные „излишки“. В том же направлении изменилась и политика правительства по отношению к инородцам, в особенности к киргизам. До 1906 г. при определении размера и самого состава могущих быть отрезанными для П. излишков стремилиоь оставить киргизам простор для кочевого или полукочевого хозяйства сложившагося типа, а вместе с тем—обеспечить им возможность дальнейшого перехода к оседло-земледельческому быту. Теперь кочевой быт признается „нетерпимым более по экономическим условиям и соображениям государственной пользы“. В основу исчисления излишков ранее были положены нормы, определенные специальною экспедицией под руководством Ф. А. Щербины, на основании естественноисторического и хозяйственно-статистического исследования землепользования и хозяйства киргиз. Теперь выработанные экспедицией нормы были признаны слишком широкими; с одной стороны было признано, что экспедиция Щербины без надобности „намеренно повышала“ нормы (имеются в виду прибавки, делавшиеся из осторожности к получавшимся по вычислению цифрам.; с другой исходили из мысли,что происходящий под влиянием наплыва в степь переселенцев процесс оседания киргиз „понижает средние размеры их потребности в земле, так как при земледельческом хозяйстве норма земельного обеспечения двора значительно уменьшается по сравнению со скотоводческокочевою“. Было организовано повторное исследование (В. К. Кузнецова), которое выработало значительно пониженные нормы; количество неиспользованных „излишковъ“, например, в кокчставском у. возросло с 130 тыс. до 1.766 тыс. дес.; общее количество „излишковъ“ по пяти киргизским областям определилось в 21 миллионов део., отрезки же, которые до 1906 г. выражались 200—300 тыо. дес. в год, в 1906—1910 гг. выражались, погодно, следующими цифрами: 709—1461—1807—1650—1788 тыо. дес. Наиболее детальная критика приемов, приведших ктакому понижению норм и увеличению „излишковъ“, сделана Н. П. Огановским, который указывает между прочим, что в основу вывода норм был положен учет „наиболее используемых площадей“, т. е. односторонний отбор наиболее многоскотных и малоземельных, в то же время лучших по качеству угодий общин. Так как исчисленные излишки в интересах П. нужно было попользовать в лучших по почве, водоснабжению и тому подобное. местностях, то участки, как и прежде, „образуются в наибольшем количестве в таких районах, где особенно резко выражено оседание киргиз и где, следовательно, изъятие должно’ быть признано особенно нежелательным, особенно тегостпым для туземцевъ“ (Купласт); причем „прямо сгоняют и разоряют тысячи киргизских хозяйствъ“.В целях дальнейшого увеличения площади используемых излишков в административном порядке „разрешено, попутно с заготовкой земель для переселенцев, отграничивать оседлые наделы для кочевников, пожелавших получить участки, на одинаковых основаниях с переселенцами“, т. е. по установленным для переселенцев более низким, уже совершенно не сообразованным с потребностями скотоводческого хозяйства, нормам. До начала 1914 г. такие „оседлые наделы“ получило до 60 тыс. киргизских хозяйств. Мера эта мотивировалась „стремлением киргиз к оседлости“ и желанием дать им способ оградить себя от дальнейших отрезок. В отдельных случаях она и в самом деле могла быть выгодна для окончательно осевших и притом малоземельных киргизских общин. Но чтобы оградить себя от неограниченных отрезок, на отвод оседлых наделов приходилось соглашаться и таким киргизам, для которых такой отвод был связан с коренною ломкою хозяйства. Давление в этом направлении должно было проявиться особенно резко в виду принятого правительством решения не оставлять остающимся при кочевом быте киргизам используемия ими земли, пригодные для зернового хозяйства, и „всеми мерами содействовать переходу их от кочевников к русскому земледельцу“. Практически эта мысль особенно резко выразилась в „переселении многоскотных хозяйств в районы, использование которых для целей колонизации невозможно, но в которых совершенно обеспечено кочевое скотоводство, в виду обилия как летних, так и зимних пастбищъ“; такому смещению подверглись, например, в 1909 году 140, в 1910 г.—уже 580, в 1912 году 745 хозяйств. Официально эта мера изображается как „не нарушающая жизненных интересов той киргизской массы, которая не сумела еще приспособиться к современному хозяйственному укладу“. В действительности кочевники едва ли могут обойтись без откочевывания на известное время года в северные степи; вытеснение их отсюда навсегда преграждает им возможность перехода к оседло-земледельческому быту, а в то же время усиленные отрезки сокращают кочевой простор даже и в тех неудобных для колонизации районах, куда они смещаются. Конечно, влияние всех этих мер на положение инородцев официально изображается в благоприятном свете—как „глубокая эволюция киргизского быта, заканчивающаяся массовым переходом киргиз к оседлости“. Автор настоящей статьи считает правильным обратное мнение: оседание киргиз началось задолго до „отрезокъ“ и массового П. в киргизский край; прежде оно „стимулировалось относительно умеренною колонизацией и связанными с ней не особенно обремепительными отрезками“; и, напротив, теперешния „усиленные отрезки излишков, имеющия, по словам правительства, целью понудить киргиз к скорейшему переходу к земледелию, оказывают обратное влияние“ (Огаповский), сопровождаясь массовым разрушением очагов киргизской оседлости.