> Энциклопедический словарь Гранат, страница 352 > Переселение и переселенческий вопрос в России

Переселение и переселенческий вопрос в России

Переселения и переселенческий вопрос в России. Слово II. в установившемся у нас словоупотреблении обозначает передвижения земледельческого населения внутри госуОирственных границ, с целью поселения в новых, необитаемых или малообитаемых областях, и притом—обычно—для ведения здесь земледельческого хозяйства. Па Эападе нашим II. аналогична прусская innere Kolonisation, в Америке— передвижение земледельцев из восточных, сравнительно густо населенных, в западные, редко населенные штаты. Совершаясь в пределах одной государственной территории, И. обеими своими сторонами—выселением и вселением—подведомы одной и той же государственной власти, одинаково заинтересованной и в колонизации однех областей и в разрежении населения других, и в судьбе самих переселяющихся. Отсюда—большая сложность нашей переселенческой политики по сравнению с чисто-эмиграционною или чисто-иммиграционною политикою других стран. Исторически русские П.—прямое продоллсение процесса заселения государственной территории. Еще в средине XIX века завершалось заселение средних черноземных губерний, в 70-х годах переселение шло еще очень интенсивно в южные степи, до самого конца XIX ст.—в Предкавказье и в восточные и юго-восточные губернии, а теперь каждый из этих районов дает болео или менее значительное выселение. То же в Сибири: Тобольская губ. уже в 80-х гг. давала значительное выселение, а среди первых поселенцев Приамурского края видное место занимали выходцы из средней Сибири и Забайкалья.

До начала XIX ст. выселения или,

лучше сказать, бегство из центральных областей обусловливались, главным образом, „теми преследованиями, которые выпадали на долю крестьян: ияжелия подати, бремя крепостничества, бродяжничество, раскол и сектантство—вот причины, которые гнали русских людей за Волгу и Уралъ“ (Исаев).В настоящее время из всех таких мотивов некоторую роль играют, может быть, религиозные мотивы, в массе же своей современное П. вызывается экономическими мотивами, к которым подмыливаются трудно уловимия движения народной психологии. Ходячий взгляд, в частности самих переселенцев, усматривает основную причину П. в безысходной нужде, главный источник которой — малоземелье. Однако, понятие „малоземелья“ крайне расплывчато как в представлениях самих крестьян, так и в мнениях деятелей, наблюдателей и исследователей П. С другой стороны, представление о „малоземелье“ и о безысходной нужде, как основной причине П., противоречило таким фактам, как преобладание среди переселенцев среднесостоятельных элементов и значительное участие в П. достаточно обеспеченных землей крестьян; как участие в П. не только густо гаселенного земледельческого центра, но и редко населенных губерний востока и северо-востока, в последнее время и степного юга; как более значительное, в ряде губерний, выселение из реже населенных и обильнее обеспеченных землей уездов; как преобладающее, в ряде местностей, участие в П. лучше обеспеченных землей бывших государственных крестьян; наконец, как вселение пришлого элемента и одновременно—выселение местных крестьян. Все эти факты заставили первых исследователей П. (кн. А. И. Васильчиков, И. А. Гурвич) противополагать среднерусский район, как область, где П. обусловливаются, действительно, малоземельем и его спутниками—дороговизной аренды, неудобством конфигурации наделов, невозможностью использовать свой труд и т. д„ и восточный, где П. вызываются кризисом крестьянского землевладени г и земледелия, необходимостью и, вместе с тем, трудностью перехода от первобытного захватного землепользования и переложного земледелия к душевому пользованию и трехпольному земледелию. Однако, такое противоположение едва ли правильно. Последней причиною П. и в редко населенных местностях является сгущение населения и относительный недостаток земли, не позволяющий оставаться при экстенсивных способах хозяйства. О другой стороны, главная масса крестьян средней полосы могла бы безбедно существовать на своих наделах, если бы перешла к более производительным способам эксплуатации земли. И здесь, значит, дело в кризисе отживших свой век способов хозяйства; местные исследования выяснили для ряда местностей (Рязанская, Курская, Вятская губерния), что П. растет там, где население переживает переход к новым способам хозяйства, и останавливается по миновании кризиса. Отсюда—формулированное автором этой статьи объяснение П., как результата относительного малоземелья и кризиса в господствующей системе полеводства: данная густота населения требует перехода к более интенсивной культуре; переход этот задерживается экономическими и культурными условиями и инертностью масс, а при отживших способах хозяйства существующее земельное обеспечение недостаточно. Лишь в меньшей части случаев П. вызывается абсолютным малоземельем, т. ф. значительно меньшею, против средней в данной местности, обеспеченностью землей, исключающей самую возможность перехода к более производительным способам хозяйства. Объяснение это, между прочим, легло в основу переселенческого закона 6 июня 1904 г. В последнее время к нему предложен ряд поправок. И. Л. Ям-зин подчеркивает, что относительное малоземелье „в последнем счете в сознании крестьянина преломляется как абсолютный недостаток в земле, восполнимый лишь расширением площади землепользования“; он сводит понятие относительного малоземелья к несоответствию земельного обеспечения трудовой, абсолютнаго—потребительной норме. Н. О. Огановекий предлагает более

широкую формулу: „несоответствие между плотностью сельского населения и господствующей в районе системой хозяйства“; объяснение П., как следствия кризиса экстенсивного хозяйства, он признает правильным для прошлого времени, в настоящем же видит главную причину П. в „остром абсолютном малоземелье“. Затем, на ряду с так или иначе понимаемым „малоземельемъ“, как основною причиною П., влияют плохое качество и односторонний состав угодий, неудобная конфигурация или чрфзполосность, невыгодная конъюнктура на арендном и рабочем рынке и тому подобное. Сюда же привходит влияние таких обстоятельств как неурожаи и тому подобное., которыя, с одной стороны, усиливают стремление к IL, но с другой—отнимают у крестьян последния средства и тем нередко задерлсивают осуществление этого стремления. Видную роль играют двшкения народной психологии; так, сокращение П. в первые годы XX века обусловливалось, в значительной мере, ожиданием „слуш-ного часа“, рост его в 1907—1909 гг.— наступившим разочарованием (Оганов-ский). Видную роль играют правительственные мероприятия ограничительного (понижения переселенческой волны в 1893 и особенно в 1897 г., также в 1910—1911 г.) и в особенности поощрительного характера (рост двшкения в 1895—1896, в особенности же в 1907— 1909 гг.), которые нередко преломляются в народном сознании в крайии преувеличенном или даже просто искаженном виде. Иногда движение в известной местности принимает чисто стихийный, стадный характер (Пензенская губ. в 1895 г.). Говорят и вообще о „бродячих инстинктахъ“ русского крестьянина и отсутствии у него крепкой связи с землей; в общей форме такой взгляд не имеет за собой никаких доказательств, но „вторичное“ переселение, вероятно, объясняется отчасти утраченною и не создавшеюся вновь связью с землей.

Дальнейший вопрос—при наличности известных общих причин, вызывающих П„ какие именно элементы переселяются, в смысле земельного обеспечения, обепеченности рабочей силой и имущественной еостоятельно-

510

сти. Вывод, сделанный автором этой статьи в 1905 году, из анализа данных о земельном обеспечены переселенцев, сводился к тому, что среднее земельное обеспечение переселенцев приблизительно соответствует среднему земельному обеспечению наличного домохозяйства у бывших помещичьих крестьян; что главпую массу переселенцев составляли наделенные землей ниже этой средней, но что довольно значительная часть переселенцев (в северно-черноземном районе около трети) имела земельные наделы, превышающие эту норму. Новейшие исследователи—Ямзин и особенно Оганов-ский—приходят к выводу, что „подавляющее большинство переселенцев рекрутируется из наиболее малоземельных и безземельных элементов деревни“, средние же наделы переселенцев „составляют всюду меньше половины крестьянскихъ“. При этом „с течением времени переселенческая масса становится еще более малоземельною, и особенно возрастает контингент вовсе безземельныхъ“. Однако, это последнее положение опровергается цифрами: за время с 1907 по 1911 г. процент безземельных и малоземельных (до 3 дес.) неправильно колеблется; растет, хотя и слабо (с 30,2 до 32,8%), среднеземельная группа (3—10 дес.); очень сильно (с 5,0 до 8,8%) растет группа многоземельных (свыше 10 дес.), средний же размер переселенческой обеспеченности землей поднимается с 3,5 до 4,4 дес. на двор. Из общого числа переселившихся в 1907— 1911 гг. 339 тыс. семейств было: безземельных 24%, с наделом до 3 дес. 38,6°|0— сравнительно же хорошо обеспеченные землей группы составляли: имевшие 6—10 дес—10%, имевшие более 10 дес.—б,9°/0. По данным переписи 1911 г., средний размер земельного обеспечения переселенцев из черноземной полосы мало отличается от среднего размера земельного обеспечения всего населения главных переселенческих губерний. Существенные различия замечаются между отдельными переселенческими районами: юго-западный черноземный район „характеризуется крупным процентом выселения безземельных, при очень слабом срфднем земельном обеспечении остальныхъ“; южный черноземный район „счастливо отличается, при высоком проценте выселения безземельных, хорошим земельным обеспечением остальныхъ“, центральный же район отличается, „при малом относительном количестве безземельных, средним землеобеспеченифм остальных переселяющихся домохозяевъ“ (Турчанинов в „Вопросах колонизации“). В отношении обеспеченности рабочей силой дело обстоит яснее: сильная семья имеет, при устройстве на новых местах, большия преимущества перед слабою; в условиях 90-х гг„ по исследованию автора этой статьи, бедная, но многорабочая семья имела больше шансов на преуспеяние, чем обеспеченная деньгами, но слабая рабочей силою; даже в современных условиях „труд и капитал одинаково влияют на размеры хозяйства“ (Огановский). Естественно, при таких условиях, что „уходят с родины более обеспеченные рабочей силою хозяйства“: по подсчетам О. А. Шкапского, средняя переселенческая семья имеет 1,6—1,7 работников муж. пола, у всех крестьян—всего 1,2; на работника приходится у всех крестьян 4,8—4,9 едоков; у переселенцев всего 4,1—4,3, причем, с течением времени, замечается вполне соответствующее растущей трудности устройства на новых местах (смотрите ниже) повышение обеспеченности переселенцев рабочей силою. С материальною обеспеченностью вопрос обстоит не так просто. „Нужда, вызывая движение, вместе с тем и задерживает его“ (В. Н. Григорьев); пли, как говорят крестьяне: „бедному переселяться не на что, богатому не для чего“. Чтобы переселиться, и в особенности, чтоб устроиться на новом месте, нужны средства; и если стоимость проезда в Сибирь, благодаря развитью путей сообщения и льготным тарифам, сократилась, по сравнению с прежним, в несколько раз, то, наоборот, значение денег для устройства на новом месте возросло. 15—20 лет тому назад, при дешевизне продуктов и инвентаря, при хороших заработках, недостаток средств мог уравновешиваться повышенною работоспособностью. Это гораздо менее возможно теперь, когда с массовым наплывом переселенцев и перемещением колонизации в слабо заселенные или трудные районы, заработки сократились, а инвентарь и продукты вздорозкали. Во всяком случае, при равных условиях, состоятельный переселенец имеет больше воз-мозкности переселиться и больше шансов на успех, незкели неимущий. А между тем, хотя в среде переселенцев всегда были и есть такие, которые идут не „от нужды“, а чтобы на просторе полнее развернуть рабочую силу семьи и найти выгодное приложение для капитала,—но массовый крестьянский опыт говорит, а статистика (в частности, исследования автора этой статьи по Томской губернии) подтверждает, что переселенец, в среднем, тем менее выигрывает от переселения и тем более рискует потерять, чем он состоятельнее. Далее: интересы колонизации окраин требуют переселения возможно крепких и зажиточных элфмен тов; интересам же районов выселения соответствует, напротив, выселение людей, не могущих прокормить себя при существующих условияхъ“ (Тернер). Примирением всех этих сталкивающихся мотивов и интересов является переселение средне - состоятельных элементов. Они всегда и составляли главное ядро переселенческого движения. Сопоставление средних цифр лошадности (1,2—2,0 у переселенцев и 0,8—1,8 у всего населения почти всех мест выхода) и процентов безлошадных (18—20% у одних и 11—34% у других), проведенное по данным 90-х гг. XIX в., позволяло утверждать, что средняя обеспеченность скотом переселенцев, в общем не низко средней обеспеченности всего населения. Увеличившаяся трудность и рискованность устройства на новых местах должна была отпугнуть от П. более состоятельные элементы, а облегчение проезда должно было усилить П. беднейших. Поэтому естественно было озкидать общого понизкения имущественного уровня переселенцев. Официально (между прочим, в мотивах нового ссудного закона) многократно высказывался взгляд, что состоятельность переселенцев в самом деле, в самые последние годы резко понизилась. Но сделанная И. Л.

Ямэиным и Н. П. Огановским сводка новейшого статистического материала не подтверждает этого взгляда; сведенные первым данные попрежнфму „говорят о преобладании в составе переселенцев средних крестьянъ“. При этом денелсная обеспеченность переселенцев заметно возрастала до первых годов XX века, резко упала в 1902— 1903 гг., в самые лсе последние годы опять заметно возросла. Конечно, значительную роль могли сыграть здесь, созданные указом 9 ноября 1906 г., облегченные условия ликвидации надельной земли, но во всяком случае рост средней денеясной обеспеченности переселенцев исключает возмолсность говорить о каком-либо понижении общого уровня состоятельности переселяющихся. Уровень обеспеченности переселенцев, естественно, изменяется в зависимости от направления П. Еще в 80-х годах В. Н. Григорьевым было установлено, что выселившиеся из Курской губернии в Сибирь имели с собой, в среднем, по 143 рубля, в новороссийские и малороссийские губернии 68 и 84 р., в Предкавказье и заволжский край по 38 и 32 руб., менее обеспеченные семьи лишены были возмолоности переселяться в отдаленную Сибирь. По данным переписи 1903 года, среди переселенцев сибирской степи и лесостепи менее 50 р. принесли с собой 40 и 43%, в подтаёжном и таёжном районе 29 и 32%; свыше 200 руб. принесли в степи и лесостепи 16 и 10%, в подтаёжных и таёжных местностях 16 и 20%,—судя по этим данным, переселенцы разной степени состоятельности размещаются, в массе, в некотором соответствии со стоимостью обзаведения в каждом из перечисленных районов. По данным переписи 1911 г., наоборот, средний размер принесенных средств водворившихся в зап.-сиб. степи (деньгами 209 р.) значительно выше, в урман (131 р.)—значительно ниясе среднего для всех вообще районов (172 р.).

Резко различаются по местностям и результаты, достигаемые переселенцами на новых местах. Благосостояние переселенцев, в массе, растет в течение нескольких лет с момента их водворения на новом месте, после же того рост их благосостояния приостанавливается или замедляется. Так, по массовым данным 1898 года, переселенцы прибытия 1895—1898 гг. засевали в среднем 3,9, прибывшие в 1890 г. 5,5, прибывшие ранее 1889 г.—8,4 дес., среднее число рабочих лошадей по тем же трем группам было 2,4, 3,4 и

4,0. При этом в одних районах рост признаков благосостояния останавливается после меньшого (4—5), в других—после большого (7—8) числа лет. Если взять одних переселенцев, проживших на новом месте не менее 4—5 лет, то местные исследования середины и конца 90-х гг. дают для них такие коэффициенты: для Тобольской губернии—в среднем приблизительно 2 лошади и около 3,5 дес. посева, при 12—19% безлошадных и 8—12% беспо-севных; для Томской—4,9 дес. посева и 1,9 лошадей, при 10% беспосевных и 22% безлошадных и однолошадных. У переселенцев Енисейской губернии средний размер посева был около 7,5 дес., среднее число лошадей свыше 4-х — безлошадных при этом было всего 4—5%, беспосевных 7—11%. Для Алтайского округа получилось в среднем 8—11 дес. и более 4 голов рабочого скота, при всего 3—4% беспосевных и с посевом менее десятины, но при 25 и 11% безлошадных и однолошадных. По Тобольской губернии цифры,—впрочем, явно преуменьшенные, — крайне неблагоприятны; оне говорят не о выигрыше, а о проигрыше от переселения. По Томской губернии цифры несколько благоприятнее, но так как „десятина“ и „лошадь“ в Сибири значат далеко не то, что на местах выхода переселенцев, то выигрыш оказывается тоже незначительным. Значительно благоприятнее цифры по Енисейской губернии и по Алтайскому округу—даже при соответственной „уценке“ количественных признаков положение переселенцев на новом месте все-таки гораздо лучше, нежели было на родине,—сопоставление лсе данных о хозяйстве новоселов с данными о хозяйстве сибирских старожилов окончательно убеждает в том, что переселенцы достигли достаточной степени благосостояния. Значительные цифры безлошадных с однолошадными, беспосевных с имеющими пичтолсный посев и так далее свидетельствуют, однако, о большом проценте переселенцев, которым и в этих, лучших, районах не удалось стать на ноги и обзавестись хозяйством. Сомнения всегда возбуждала и устойчивость благосостояния переселенцев: их хищническое хозяйство обещало скоро привести их к кризису, явственные признаки которого уже в то время замечались и среди старожилого населения. Сомнения эти находили себе опору в значительном обратном переселении (смотрите приложение), а также в переходах переселенцев с одних мест на другия: так, внутри излюбленного переселенцами Алтайского округа с 1889 по 1892 г. перешло с места на место 22 тыс. человек; в Томском районе переменило место почти 15% всех переселенцев и так далее В настоящее время, как упоминалось, условия водворения переселенцев гораздо менее благоприятны: старые колонизационные районы переполнены, новые, за исключением, может быть, туркестанских областей, гораздо менее благоприятны для водворения; в невыгодную для переселенцев сторону изменились и условия заработка и цены продуктов и предметов обзаведения. Тем не менее, цифры, добытия выборочными переписями 1904 и затем 1911 гг., мало отличаются от приведенных. По исследованию 1903 г., у переселенцев, проживших 5 лет и более, оказалось в среднем на двор

2.7 голов рабоч. скота, 2,2—2,4 коровы, 4,9—5,3 дес. посевов, причем, однако, около 6% оказалось без посева или с посевом менее десятины, 25—30% с посевом от 1 до 3 дес., очевидно недостаточным для удовлетворения первых потребностей переселенческой семьи; 22% оказалось не имеющими скота или с одною головой рабочого скота, следовательно, при двуконных пахотных орудиях не могущими вести самостоятельного хозяйства. Цифры исследования 1911 г. несколько выше, что, впрочем, до известной степени может быть отнесено на счет нецелесообразной организации отбора переписанных поселков. При этом переселенцы, прожившие более 8 лет, дают в среднем 5,6—6,8 гол. крупного скота и 7,3—

7.8 дфе. посева, прожившие 4—8 лет уясе только 4,0 гол. крупного скота и 5,2

дес. посева—очевидный результат указанного ухудшения в самые последние годы условий водворения переселенцев. Приведенные средния обобщают, однако, весьма резко расходящиеся порайонные коэффициенты. По переписи 1903 г., степь дает в среднем для проживших 5 л. и более на двор 7,3—7,5 дес., лесостепь—4,2—4,8, тайга всего 3,1—3,5 дес. посева. Перепись 1911 г. дает в среднем для проживших 4 и более лет: для степи и зап.-сиб. лесостепи 8,5, для вост.-сиб. лесостепи 4,9 и 5,7, для урмана и тайги 2,7 дес. посева; соответственные цифры крупного рогатого скота 5,6, 4,9, 4,2, 3,4 голов. Положение водворившихся в тайге и урмане, таким образом, крайне неблагоприятно, и недостаточность посевов не компенсируется промыслами, среди переселенцев развитыми слабо. Напротив, данные для степи и лесостепи, даже при необходимой „уценке“ цифр, можно было бы признать вполне благоприятными, если бы не особо хищнический характер хозяйства степных переселенцев и не особенно резко выралсенные в степи колебания урожаев, а отсюда—особая неустойчивость благосостояния переселенцев. Благосостояние переселенцев даже в лучших районах—„состояние неустойчивого равновесия при данном уровне сельскохозяйственной культуры переселенцев, при их хищнической эксплуатации почвы“ (Ямзин). Упрочение благосостояния переселенцев мыслимо лишь при переходе к навозному трехполью или даже к улучшенному зерновому хозяйству с травосеянием. Рио для этого требуется усиленное развитие скотоводства, а между тем с течением времени наблюдается относительное сокращение кормовой площади, а вместе с тем и скотоводства (Ога-новский). Во всяком случае, однако, для настоящого момента положение переселенцев, если исключить таёжные районы, рисуется в достаточно благоприятном свете. Рио это относится только к полноправным, „причисленнымъ“ переселенцам. Положение непричисленных, поставленных в зависимость от случайностей аренды и от произвола обществ, в среде которых они проживают (число их несколько лет тому назад доходило, по официальнымсведениям, до 700 тыс.), гораздо хуже. Перопись непричисленных, произведенная в Томской губернии в 1909 году, дала 48% совершенно без посева, 22% с посевом менее 2 десятин и только 13% с посевом свыше 5 десятин; в среднем на одно хозяйство посев занимал по рассчету на всех непричисленных 1,9 дее., на одних только сеющих 3,6 дес.

Возможное влияние П. на условия землевладения и хозяйства на местах выхода переселенцев зависит прежде всего от колонизационной ёмкости зауральских областей, т. ф. от величины запасов свободных земель, могущих по всей совокупности естественных и экономических условий поступить под заселение. Громадность площади азиатских владений порождает естественное предположение, что их ёмкость черезвычайно велика. Предположение это находило себе выражение в делавшихся разными авторами (Ядринцев, Исаев и др.) выкладках, приводивших к возможной ёмкости в 50 и в 100 миллионов душ. Правительство до середины 90-х гг. прошлого столетия, повидимо-му, не ставило себе вопроса о возможных размерах П. Впервыф этот вопрос был поставлен в 1896—97 гг. Под влиянием замешательств, вызванных небывалым ростом переселенческого движения, правительство пришло к тому убеждению, что сравнительная ограниченность запасов земель, реально-годных для заселения, не допускает слишком широкого развития П. и заставляет вести колонизацию Сибири в более медленном и осторожном темпе. Через немного лет возобладал, однако, другой взгляд, нашедший себе выражение в записке министра финансов Витте по его поездке в Сибирь: „Сибирь,—писал Витте,—так обширна и так еще мало исследована, что количество земель, годных для колонизации, едва ли может быть определено сколько-нибудь точно, все же данные за то, что оно громадное“. В то время этот взгляд не оказал ощутительного влияния на переселенческую политику. Однако, уже в 1906 г. правительство сочло возможным с думской кафедры заявлять о „громадных запасах пригодной для обработки земли, пустующих ныне в азиатских владениях империи“, а Главное управление землеустройства сделало своим лозунгом „расширение переселенческого движения в Сибирь“ (смотрите ниже). Возникшия замешательства скоро заставили правительство вернуться к более сдержанной политике, однако еще в начале 1914 года официальные „Итоги“ деятельности переселенческого ведомства говорят лишь о „временномъ11 истощении в Сибири запаса земель, сравнительно легко доступных для заселения“. Обращаясь к существу вопроса, необходимо прежде всего отказаться от каких бы то ни было цифровых разечетов возможной „ёмкости“, потому что действительная емкость того или другого района опрделяется не числом десятин или квадратных верст свободных земельных площадей, а сложною совокупностью естественно - исторических и экономических условий, с одной стороны, и культурно - экономическими особенностями, привычками и потребностями переселенцев— с другой. Решающее значение при этом имеет то обстоятельство, что „подавляющее большинство оставшихся незаселенными казенных земель Сибири лежит в лесной полосе“ (Оганов-екий)—в урманах и тайге. Старая колонизация целиком направлялась в издавна заселявшуюся неширокую южную и,главвым образом, юго-западную полосу коренной Сибири с Алтайским округом, в последния два десятилетия—в тоже неширокую северную полосу киргизских степей. Симптомы переполнения этих пространств (конечно, относительнаго!) начали обнаруживаться еще в последние годы XIX ст. Продвигать колонизацию в огромные южнее лежащия пространства среднеазиатских степей оказалось невозможным в виду климатических условий, исключающих возможность посевов под дождь, и отсутствия воды для искусственного орошения. В коренной же Сибири и в Приамурском крае расширять колонизацию можно было исключительно за счет лесных, в главной своей массе урмаиных и таёжных, пространств. Как ни велика доля последних, занятая горами, болотами, сосновыми борами, систематические изискания уже обнаружили и еще, несомненно, обнаружат среди тайги и урманов очень обширные, в общей сложности, пространства земель, могущих поступить под заселение и разработку. Опыт старожилого населения таёжных и урманных местностей показывает вместе с тем, что колонизация таких местностей при известных условиях может давать результаты хотя и менее блестящие, но более устойчивые, нежели колонизация степей. Но это именно только при известных условиях и, в частности, при соответствующем подборе переселенцев. Наше П.—это, главным образом, П. из черноземной полосы,— последняя дает три четверти и более общого числа переселенцев. Но черноземные переселенцы решительно не идут на подтаёжные и тем более таёжные земли. По моим подсчетам (1900 г.), из числа переселенцев, водворенных на лесных участках, не более 3% приходилось на долю выходцев из южной части черноземной полосы и 7% из черноземного центра и Заволжья; по подсчетам г. Шкапского (1904 год), в таёжной полосе водворилось всего 6% выходцев из степных губерний. Неуспех ходаческих поисков в таких излюбленных переселенцами районах, как Алтай и Акмолинская область, в подавляющем большинстве случаев объясняется формальными причинами или заполненностью участков; в Енисейской губернии больше трети, в Иркутской целых три четверти случаев безуспешного ходачеетва обусловливается „неудобством почвы“, „суровым климатомъ“ _ и тому подобное. Теми же причинами обусловливается по Енисейской губернии треть, по Иркутской до трех пятых всех случаев обратного переселения. Сделавший сводку новейшого материала по вопросу о колонизационной ёмкости Н. П. Огановский приходит к заключению, что западная Сибирь в ближайшие же годы станет почти совсем недоступной для переселенцев из черноземной полосы, потому что „во всей западной Сибири свободные переселенческие участки остаются в таёжных северных частях Тобольской и Томской губерний“. В восточной Сибири „редко наблюдается соединение всех условий, необходимых для удачной сельскохозяйственной культуры. Если встречаются в степях хорошия почвы, то недостаток влаги является часто почти непреодолимым препятствием для их использования; в лесах и на горах, наоборот, земледелию мешает избыток летних дождей, суровия зимы и ранние морозы; почв, пригодных для земледелия, там гораздо меньше, и оне разбросаны редкими оазисами на больших пространствахъ“. Природные условия Приамурья, наиболее характерными чертами которых являются, „кроме наводнений, неблагоприятного климата и заболоченности“, еще „дурное качество почвы“,—эти условия „во всяком случае не могут дать прочного базиса для широкой земледельческой колонизации“. В степных областях правительство насчитывает более 20 миллионов десятин свободных „излишковъ“ (смотрите ниже), но „чем больше найдено излишков в данной местности, тем меньше в их числе удобных для колонизации земель“ (Огановский); реальное колонизационное значение имеют лишь неиспользованные еще излишки в призимо-вочных пространствах, надежды же на южные „полупустыни“, даже при условии мелиораций, признаются „красивою и заманчивою мечтою“. В Туркестане, даже по официальному признанию, „запасы земель, непосредственно пригодных для заселения, будут относительно невелики и составят всего сотни тысяч десятинъ“. Более широкие виды открываются лишь при создании крупных оросительных соорузкений, но ограниченность неиспользованных запасов ирригационной воды ставит возможную колонизацию дазкф и этого, наиболее ценного колонизационного района, в относительно тесные пределы. В конце концов правительство, убедившись в тщетности попыток широко использовать сибирскую тайгу и южные киртз-екие степи, еще осенью 1911 года заявило о намерении „перевести нарезку переселенческих участков в районы более доступные и более привлекательные для переселенцевъ“, а именно: в коренной Сибири почти „исключительно на отрезки от поземельного устройства старо-зкилов и на кабинетские земли“ (Алтай), в степном крае „преимущественно в северные уезды и в лучшия по своим хозяйственным условиям киргизские волости“. И тут и здесь, однако, интересы колонизации сталкиваются с интересамги местного населения: в Сибири — главным образом крестьян-старожилов, в степном крае—киргиз; колонизация возможна лишь за счет земель, в той или другой мере используемых этим населением, следовательно, возможные размеры вселения зависят от того, как правительство относится к его правам и интересам. Еще недавно правительство строго руководствовалось по отношению к сибирским старожилам началами изданных для Сибири в 1896 и следующих годах законов о поземельном устройстве, которые тщательно оберегали сложившееся землепользование крестьян, вводя последнее в определенные границы, оно всемерно избегало насильственной ломки сложившихся хозяйственных порядков. Так же ставился и вопрос о правах и интересах инородцев: правительство стремилось согласовать интересы русской колонизации с законными правами и насущными интересами туземцев, не отнимая у них возможности не только вести хозяйство установившагося кочевого или полукочевого типа, но и развивать последнее в направлении к оседло-земледельческому быту. Мало того: права и интересы как сибирских старожилов, так и в особенности инородцев (бурят, киргиз) нередко понимались слишком широко, что местами и по временам существенно тормозило П. В 1906 г., когда интересы П. были выдвинуты на гораздо более видное место, отношение правительства к правам и интересам как сибирских старожилов, так и в особенности инородческого населения, резко изменилось. Кочевое хозяйство признается „нетерпимымъ“. Тем из инородцев, которые перешли к оседлому быту или изъявляют готовность (как видно будет из дальн. изложения, вынулиденную!) перейти к нему, признается достаточным отводить „оседлые“ наделы в одинаковом размере с переселенцами, если же кочевники „определенно заявляют о своем намерении продолжать скотоводческоехозяйство“, то считается излишним „требовать оставления им пахотных земель, пригодных для зернового хозяйства“, напротив, признается необходимым „всеми мерами содействовать переходу их от кочевников к русскому земледельцу“. Мало того, поощряется „добровольный“ переход еще не осевших кочевников из земледельческих районов в скотоводческие, чем навсегда пресекается для них возможность перехода к оседлому быту. Предпринимая оросительные работы в Туркестане, правительство определенно подчеркивает, что „земли, орошенные на средства казны“ или, по договору с нею, частными предпринимателями, „должны быть всецело предоставлены для русского переселения“. Полукочевому населению этого края отрезывается этим возможность дальнейшого перехода к оседло-земледельческому быту, одновременно же с этим во все увеличивающихся размерах производится изъятие из их пользования земель, на которых зиждилось их кочевое хозяйство. Еще более резкое выражение изменившееся отношение правительства к инородцам нашло себе в последовавшем в 1912 г., по инициативе св. синода, распоряжении водворять переселенцев вперемежку с киргизами и притом в преобладающем числе, „дабы православные люди при решении всех .вопросов, касающихся их хозяйственного быта и нужд, могли иметь преимущество перед инородцами“ (цирк. 27 июня 1912 г.).

Этим изменившимся отношением правительства к правам и интересам сибирских старожилов и инородцев объясняется изменившееся в последние годы представление о размерах могущого быть использованным для нужд П. земельного фонда: до 1896 г., когда к этим правам и интересам относились бережно, ёмкость тех местностей, которые представлялись наиболее ценными для колонизации, могла считаться более или менее исчерпанною, и имелось полное основание утверждать, что „мощная, по тогдашним представлениям, волна переселения“ уже недолго будет переливаться в Сибирь; что „отлив не заставит ожидать себя, и только слабый ручеек будетструиться там, где теперь с величайшими усилиями удается удержать в берегах бушующия волны переселенческого потока“ (Wiodenfeld). Когда изменившееся отношение к правам и интересам старожилого и инородческого населения позволило пойти гораздо дальше в использовании всякого рода „излишковъ“ (смотрите ниже, стб. 539/41), оказалось возможным довести П. в точение нескольких лет до втрое большого размера, чем какой-либо был достигнут в предшествовавшее время. И все-таки уже в 1908 году переселенческому ведомству приходится констатировать „растущую год от года затруднительность отвода“ потребных для широкого переселения миллионов десятин, в начале же 1914 года ему приходится официально признать наличность „временного истощения в Сибири запаса земель, сравнительно легко доступпых для заселения“. „Отрезки — как-никак — источник временный“; в некоторых районах он уже почти изсяк, в других изсякнет через несколько летъ“ (Ога-новский), и тогда перед нашей колони-зацией вновь встанет вопрос о малом соответствии огромных еще пустующих земельных пространств действительным потребностям П. Официально подчеркивается, что „действительная колонизационная ёмкость в гораздо большей мере определяется условиями хозяйствования на новых местахъ“, что „всякое улучшение этих условий, всякое приближение рынков сбыта и путей сообщения увеличивает возможные размеры вселения“;что „каждая железнодорожная линия в местности сравнительно даже более населенной и мепее плодородной увеличивает приток туда переселенцев и, изменяя меру и ценность земли, открывает возможность устройства новых хозяйствъ“, и что таким образом „земельный простор Сибири как бы растет по мере приближения к нему человека“. Не подлежит сомнению и то, что колонизационный земельный фонд может быть значительно расширен путем мелиораций—осушения и орошения. Но роль мелиораций прежде всего ограничена: возможность орошения, даже если забыть о праве на еще неиспользованную воду местного населения, ограничивается наличностью могущей быть использованною воды и измеряется, во всяком случае, не десятками миллионов, а миллионами десятин, следовательно, но миллионами, а сотнями тысяч возможного вселения. Осушка технически мыслима, повидимому, на гораздо более обширных пространствах, но „за те же деньги молено превратить в культурное состояние, гораздо скорее и относительно дешевле, громадные площади в самой Европейской России, а следовательно, получится экономия в тех суммах, которые тратят теперь переселенцы на переъзд, водворение и обзаведение в новом для них крае“ (Клягин в „Вопрое. колопиз.“) и устранится всегда значительный риск переселения. притом мелиграции во всяком случае не могут быть ведены в том темпе, в каком шло переселение в первое время после 1906 года. Что касается влияния путей сообщения, то оно не подлелсит сомнению. Но земледельческая колонизация может развиваться лишь при наличности благоприятных для того естественных условий. Для массовой земледельческой колонизании таёжные пространства Сибири никогда не будут играть серьезной роли, как не будут играть ея и безводные „полупустыни“ среднеазиатских областей.

В виду всего изложенного, я и теперь могу лишь повторить тот конечный вывод, к которому я пришел в 1905 году на основании всей тогда имевшейся, конечно, сравнительно ограниченной, совокупности данных о колонизационной ёмкости азиатской России: „запасы земель, могущих действительно служить для целей переселения и колонизации, хотя и исчисляются, конечно, миллионами десятин, однако совершенно ничтожны по сравнению с тем, что потребовалось бы для такого развития П., при котором оно действительно могло бы оказать серьезное влияние на аграрные и хозяйственные отношения русского крестьянства“; „практически неограниченным молено считать предложение лесных земель, т. е. тех именно, на которые предъявляется наименьший спрос и которые обладают наиболее односторонней колонизационною пригодностью. И напротив, крайне ограничен запас таких земель, которые были бы

526

способны служить для водворения пере- j селенцев из черноземного центра и юга Европейской России“. С существенными, быть может, частными поправками, этот вывод остается верным и для настоящ. времени и не может быть ослаблен никакими арифмфтич. рассче-тами.

Мы подошли таким образом к вопросу о возможном влиянии, П. на условия землевладения и хозяйства на местах выхода переселенцев, вообще о роли его в экономической и аграрной политике страны. Очень распространенные течения русской общественной мысли еще недавно признавали, а частью и сейчас признают эту роль очень значительною. Еще в 70-х гг. XIX в.

кн. А. И. Васильчиков писал: „никакой аграрный и социальный строй не может быть признан довершенным, полным и прочным, если он не дополняется правильною системою колонизации“. Писатели народнического направления подчеркивали, что „колонизация есть самое могучее средство к расширению народного землевладения“ (Южаков). Этот же взгляд проводился и правительством, впрочем, лишь в течение короткого периода, непосредственно последовавшего за революционным движением 1905 года. В П. официально усматривался в то время „наилучший исход из тяжелого экономического положения“ крестьянских хозяйств; официально признавалось, что только „достаточно широкая постановка переселенческого дела может сколько-нибудь заметно повлиять на аграрные отношения во внутренних губернияхъ“. Даже и сейчас в официозном органе переселенческого ведомства „Вопросы колонизации“ высказывается взгляд, что „переселение играет крупную роль в деле переустройства земельных отношений русского крестьянства“, чго оно „является виднейшей составною частью проводимой теперь в России аграрной реформы“. Однако ясно, что П. не может играть столь важной роли в народной экономии. Если причина П., в конечном счете, кроется в кризисе переставших соответствовать современной густоте населения экстенсивных способов земледельческого хозяйства, или, по Огановскому, в „несоответствии между плотностью сельского населения и господствующей системою хозяйства“, то, значит, П. лишь в том случае могло бы существенно улучшить положение населения, если бы оно могло устранить это несоответствие, разредить население до той меры, при которой устаревшия системы хозяйства снова сделались бы соответствующими густоте земледельческого населения, при которой в районе переложного хозяйства земля опять стала бы получать достаточный отдых, а в трехпольной полосе сделалось бы возможным восстановить пошедшую под распашку кормовую площадь. Но это, очевидно, было бы мыслимо лишь при разрежении населения где вдвое, где втрое против современной густоты. Для этого пришлось бы выселить из Европейской России, притом в короткое время, уже не миллионы, а десятки миллионов человек. Между тем выселение „может совершаться и совершается лишь медленно, настолько медленно, что оно далеко не поспевает за естественным приростом населения“ (А. И. Чупров). В тех размерах, как П. происходило в период до 1905 г. (смотрите приложение), оно могло уносить какую-нибудь десятую или даже восьмую долю естественного прироста населения. А отсюда естественно вытекало заключение, что П. „в лучшем случае может на короткое время задержать дальнъйший упадок крестьянского благосостояния“; что оно, „не устраняя причины кризиса, не может сколько-нибудь заметно повлиять на благосостояние крестьянъ“. В период после 1906 года П. достигло небывалых до того размеров. Но даже в годы максимального подъема „наше переселенческое движение было лишь слабым паллиативом по сравнению, например, с ирландским, которое за 30 лет понизило вдвое наличность сельских жителей в стране“. К этому общему заключению новейшие авторы (Огановский, Ямзин) вносят, однако, существенные поправки: П. „носит гнездовой характер, т. е. из одних областей, районов, губерний, уездов крестьяне выселяются массами, из других же почти не уходят в Сибирь“, и вот, „для этих гнезд переселенческого двшкения, в некоторые нериоды, оно может иметь существенное значение, как средство избавиться от избыточного населения“. Уже в погубернских итогах П. по целому ряду губерний (Киевская, Полтавская, Курская, Черниговская, Могилевская, Витебская) П. за пятилетие 1906—1910 гг. унесло около половины прироста; из отдельных уездов оно унесло, вероятно, и весь прирост, в отдельных волостях и тому подобное. оно привело и к прямому разрежению населения. Поэтому „местное значение П. может быть довольно существенным, и пренебрегать П., как одним из элементов рациональной аграрной политики, неправильно“ (Ога-новский). Конечно, и для таких „гнездъ“ П. является паллиативом, необходимость которого, на ряду с более радикальными способами улучшения положения народных масс, вытекает из тех затруднений, которые встречает переход к более совершенным способам использования земли вследствие недостатка знаний и средств у населения. Высказывалось, однако, в частности—автором этой статьи—мнение, что в условиях „относительного малоземелья“ П. „даже в качестве паллиатива приносит в сущности очень сомнительную пользу, не разрешая, а только растягивая и затягивая болезненный кризисъ“. Выход из последнего — только в интенсификации хозяйства. При инертности народных масс такой переход может наступить лишь под влиянием фактора нужды, под влиянием прогрессирующого утеснения“. П., ослабляя действие этого фактора, за-дерзкивает переход к более интенсивному хозяйству, оттягивает, следовательно, коренное улучшение положения населения; П., вообще расширение размеров крестьянского землевладения и улучшение земледельи, культуры, не могут быть поэтому рассматриваемы как явления параллельно действующия,—это скорее явления полярные друг другу“. Такая точка зрения встретила, однако, возражения (проф. А. А. Чупров, Ога-новекий, Ямзин).

Спор идет также по вопросу, что вносит П. в экономическую и культурную жизнь окраин. Безспорным является непосредственное влияние заселения пустующих пространств и сгущения населения в районах издавней колонизации. По подсчетам г. Огановска-го, частью совпадающим с официальными, население паших азиатских окраин за 1897—1905 гг. возросло на 13,4%, за 1905—1911 гг., в период наиболее интенсивного П., на 27,7%, всего за 14 лет на 45%, причем не менее половины этого прироста должно быть отнесено на счет П.; в частности, городское население возросло почти вдвое сильнее, чем сельское. Посевная площадь в районах наиболее интенсивной колонизации (8 губ. и обл.) с 1904 по 1911 г. возросла с 3,3 миллионов до 5,0 миллионов дееят., т. е. на 1,7 миллионов дес., или на 51,6%, тогда как в остальной части империи посевы увеличились всего на 2,3 миллионов дес. Прирост четырех главных видов скота (лошади, рогатый, овцы, свиньи) по тем зке восьми губерниям и областям составил 63, 72, 65 и 51% против 14, 16,-1 и +7% общого прироста во всей стране; „рост посевов и скота значительно обогнал рост населения, что свидетельствует о таком развитии производительных сил в сельском хозяйстве, какое никогда не наблюдалось в Европейской России, где производительность сельского хозяйства до этих пор отстает от роста населения“ (Огановский). Выше указывались, однако, факты, заставляющие сомневаться в прочности результатов колонизации. К этим фактам надо прибавить давно отмеченное исследователями пониэкение урозкаев. За последния 15 лет урожай всех хлебов, в пятилетних средних, выра-зкался цифрами 53,9—52,3—51,0 пудов; за пятилетие 1896—1900 гг. урожай только раз падал ниэке средней за 15 лет, за время 1901—1910 гг. это случилось 6 раз. „Амплитуда колебаний близка к амплитуде колебаний черноземной полосы Европейской России за 1880—1890 гг.— годы кризиса экстенсивного трехполья, вызванного истощением неудобряемой почвы“, и „этот широкий размах амплитуды—грозный предвестник кризиса хищнического экстенсивного земледелия“ (Огановский).

Еще более сомнительна культурная роль П. в районах, заселенных сибирскими старозисилами и инородцами. В литературе неоднократно высказывались в этом отношении крайне оптимистические взгляды. „Тот, кто не был в степи и не имел возможности наблюдать соприкосновение русской народности с киргизскою, не может себе представить, насколько велико культурное влияние нашего крестьянина-пересе-ленца на киргиза-кочевника“; в частности „переселенец является учителем киргиза в области хозяйственной, он учит его пахать, сеять, косить, молотить и даже потреблять хлебъ“ (Щербина). Даже в Туркестане с его тысячелетней культурою П. признается „одним из надежнейших средств проникновения в массу туземного населения новых приемов обработки земли, новых приемов лгивотноводства и прочие“ („Труды с.-х. комитета“, 1902 г.). Мало того, переселенцы несут улучшенную земледельческую культуру и к русскому старожилому населению Сибири: сибирский крестьянин достигает большой залситочности „при самых несовершенных приемах труда и с помощью первобытных орудий“; переее-ленецч> обладает лучшими орудиями и навыками, он „подходит к делу с правильным хозяйственным рассче-том; он вовсе не спрашивает, какой доход давала старолшлам земля; он пытается выяснить, что она ему может дать, если он перенесет на нее свои орудия, свое трудолюбие и свои рабочие приемы“ (Исаев). Однако, даже тот же А. А. Исаев признает, что П. „в массе оттягивает из среды крестьянства тот контингент, которому не под силу какия-либо улучшения в хозяйстве, которому под силу только самое экстенсивное земледелие“. Трудно ожидать, чтобы такие переселенцы являлись носителями какой-либо высшей культуры. В коренной Сибири некоторые из них вносят те или другия частные улучшения; в самом существенном— системе земледелия—они целиком усваивают выработавшиеся у старожила-го населения порядки захватного землепользования и залелшого хозяйства. Мало того: хозяйство сибирских старожилов (залежно-паровая система!) является еще весьма совершенным, если сравнивать его с до последней степени хищническим хозяйством, которое ведут переселенцы в киргизскойстепи, ведут нередко в сознательном рассчете „выпахать“ что можно и затем уйти; хозяйством, которое, сплошь и рядом, надолго обращает обширные пространства в бесплодную пустыню. Поскольку, таким образом, киргизы в самом деле учатся у переселенцев, они учатся у них не высшим способам культуры, а, наоборот, самым хищническим. Но и независимо от этого, ходячее мнение, что киргизы учатся земледелию у проникающих в степь переселенцев, не соответствует фактам: земледелие зародилось в северпой киргизской степи задолго до проникновения туда русских переселенцев, и, например, в некоторых местностях Тургайской области, когда еще не начиналась русская колонизация, киргизское земледелие достигало размеров, не уступающих размерам его у крестьян сходных по естеетвенным-условиям районов. Южные киргизы учились поливному земледелию у соседнего туземного населения, которое уже издавна выработало приспособленный к местным условиям тип весьма интенсивного хозяйства с поливом, травосеянием и с преобладанием, ценных культур. Переселенцы лишь с трудом усваивают этот тип хозяйства; для орошения они „не сделали почти ничего; переселенцы сплошь и рядом нанимают туземцев для пользования доставшимися им даром оросительными каналами, так как сами не всегда умеют вести поливное земледелие“. На дальнем востоке, особенно в Приморской области, русские переселенцы ведут крайне хищническое перелозкное хозяйство зернового типа, совершенно не приспособленное к местным климатическим условиям, тогда как китайское и корейское население издавна выбаботало тип очень интенсивного хозяйства, отлично приспособленный к основной по местным условиям цели—борьбе с избытком влаги; во многих местностях русские поселенцы не находят лучшого выхода из созданного их неуменьем приспособиться положения, как обработка земли китайскими или корейскими руками и приемами. И в Туркестане и на дальнем востоке „русские заселыци-ки сталкиваются с более высокою туземною культурою, нежели их собственная; китайцы и корейцы на дальном востоке, сарты в Туркестане, как земледельцы, стоят на высшей ступени развития, чем мы; русское хозяйство в этих областях может только тогда стать на твердия ноги, когда оно приспособится ко всем приемам и навыкам, до которых туземцы дошли путем тысячелетнего опыта“. Таким образом, и на новых местах резко дает себя чувствовать та самая хозяйственная некультурность и беспомощность, которая, в нормальном случае „относительного малоземелья“, является и коренною причиною самого П. Положение переселенцев могло бы стать более устойчивым, если бы их сельскохозяйственная деятельность была поставлена на более рациональные основы. Но когда подъем общей культурности населения и агрономической помощи сделают это возможным, зто станет возможным и на местах выхода переселенцев, а тогда, для преобладающей массы последних, отпадет и самая потребность в П.

Литература: Кауфман, „П. и колонизация“ (1905); Ямзин, „Переселенческое движение в России с момента освобождения крестьянъ“ (1912); Оганов-ский, „Закономерность аграрной эволюции“, т. III, вып. 1. „Население. Переселенческий вопросъ“ (1914); Вощинин, „Переселенческий вопрос в 3-й Гос. Думе“ (1912); Периодический сборник „Вопросы колонизации“ (под ред. Г. Ф. Чиркина и А. Н. Гаврилова), в тексте и приложениях к нему перепечатываются более или менее все важнейшие официальные документы по перес. вопросу. Списки остальной литературы (не исчерпывающие) см. в -названных книгах Огановского и Ямзина.