> Энциклопедический словарь Гранат, страница 353 > Персидская литература

Персидская литература

Персидская литература. От древнеперсидского периода не дошло до наших дней никаких письменных памятников, кроме клинообразных надписей ахеменидских царей, преемников Кира, и частей священной Авесты (смотрите XXI, 341 и 260), которая к тому лсе имеется лишь в поздней сасапидской редакции III в по Р. X. При сасанидах III—VII в на пехлевийском языке развилась очень богатая литература, из которой, благодаря парсам-зороастрийцам, известное количество книг религиозных и поучительных сохранилось даже до нашего времени, иногда уясе в халифатской обработке около VIII — IX в., например: космогония „Бундехошъ“, свод вероучения „Динкартъ“ (с лгитием Зоро-астра), „Вознесение ясреца Вирафа на небо и нисхоявдение его в загробный миръ“, ряд „панд-намаковъ“, или „ан-дардясей“, т. е. книг добрых советов, и тому подобное. Более светские и худоясествен-ные пехлевийские памятники известны нам в арабских или новоперсидских переводах, и среди пих—богатырскоисторическая „Ходай-наме“ „Книга владык Ирана“, собранная при Хоерове I Ануширвапе (631—679), царствование которого вообще есть золотой век пехлевийской литературы. К его жф эпохе приурочен и ряд романов, как своих местных („Вамик и Азра“, „Виса и Раминъ“ и др.), так и переведенных с индийского повестей „странствующаго“ типа: „Калила и Димна“ (смотрите Панчатантра), книга о женскомковарстве „Синдибад-намф“, „Варлаам и Иоасафъ“ (житие Будды) и мн. др. Сбори. „1000 сказокъ“ в оспове тоже индийский. С индийского же языка частью переводились и научные труды—по медицине, астрономии (с астрологическими приметами), философии и прочие; но обыкновенно сведения эти черпались пехлевийской литературою из науки грекоклассической, из Аристотеля прежде всего, через посредство сирской литературы. Христиане-сирияне составляли крайне важный культурный элемент сасанидской империи, и их литература даже на сирском языке бывала для интеллигентных персов вторая родная. Существовала по-пехлевийски и колоссальная, в несколько тысяч листов, энциклопедия правительственной, военной и иной практически-научной мудрости: „Правительственный Домострой“ (Аин-наме, букв. „Уставная книга“); в основе ея частью лежал мно-говековый опыт сасанидского государственного правления, частью же—опять научная лгудрость иноземная: индийская (мудрец Гаубара) и греческая (Аристотель, Иппократ и др.), все с той же любимой астрологией. Когда сасанидская держава была завоевана арабами, победители понемногу подчинились влиянию богатой и мощной, старинной сасанидской культуры и, с наступлением аббасидского периода в халифате (со столицей Багдадом у границ Ирана), стали изучать пехлевийскую литературу в ея обильных книгохранилищах; они нарочно ездили в далекие персидские области, чтобы делать выписки из пехлевийских книг (славилась библиотека в Мерве). Если с таким почтением относились к пехлевийской литературе арабы-победители, тем меньше могли ее забыть природные персы, даже принявшие ислам. В угоду халифатским арабам они массою переводили сасанидские пехлевийские произведения на арабский язык, которым владели в совершенстве (иби-аль-Мо-каффа в Басре около 750 г. и прочие), а для своих потребностей более новой жизни явились сами продолжателями родной литературы. Только к буквам они прибегли арабским, которые много удобнее, чем сбивчивия пехлевийские, и в типе литературного языка

Произвели существенную реформу. Вместо пехлеви, который еще при последних сасанидах понемногу вымирал и оставался лишь письменной, книжной речью, персы халифатского периода ввели в персидскую литературу свой разговорный язык, новоперсидскиии. Когда именно была произведена эта реформа, неизвестно; старейшия же дошедшия до нас новоперсидские произведения, в виде хвалебных од и лирических стихотворений, относятся к нач. IX в., к халифатству Мамуна (813—833), сына Харуна-ар-Рашида. Главный расцвет новоперсидской литературы приходится на×в., когда багдадский халиф потерял политическую власть, и Персия управлялась своими местными, персидскими дипастиями. Среди них Хорасан и Бухара×в., владение просвещенной династии эмиров саманидов, оказались главным очагом новорасцветшей родной литературы. При дворе бухарских эмиров и их хорасанских наместников литературная жизнь кипела, главным образом поэтическая. Все лсе и в области прозы состоялось, например, такое знаменательное явление, как созыв в Тусе (Мешхеде) в 957—958 г., с участием зороастрийцев, особой комиссии для изготовления прозаической „Книги царей“ на основании пехлевийской сасанидской „Книги владыкъ“ и других источников. Вскоре, в 963 г., бухарский эмир Мансур I (961- 976) поручил своему высокоинтеллигентному визирю Бель’эмию Младшему, чтобы с арабского был переведен колоссальный свод всеобщей истории Табария (ум. 923), а затем—через синод ученейших бухарских богословов—переведен был по желанию эмира такой лсе огро.мный свод „Тефсиръ“ толкований на Коран того же Табария. По поручению Мансура I составлена была и старейшая на новоперс. яз. медиц. книга: „Фармакопея“ Моваффака Хератского. В области стихотворной поэзии у са-мапидов сперва выделяется разносторонний, крайне плодовитый и талантливый Рудегий (ум. около 954), „Адам стихотворцевъ“, любимец бухарского вольнодумного эмира Несра II Кармата (914—943). Классик 2-й половины сама-нидского века, жизнерадостный зороастрифц Дакыкый (уб. около 977; см. XVII, 614), который начал по поручению эмира Нуха II (976—997) стихотворную обработку вышеназванного прозаического иранского национального эпоса: „Книга царей“, или „Шах-наме“. Его задачу блестяще довел до конца, все еще при саманидах, величайший перс. поэт-хорасанец Фирдовсий Тусский (936—1020). Но едва Фирдовсиева „Шах-наме“ была завершена (999), пало саманидское государство под ударами грубых тюр-ков-караханидов с севера, а южная его часть, родина Фирдовсия-Хорасан— досталась тоже необразованному тюрку-варвару, султану Махмуду Газневидеко-му (998—1030). Из моды и тщеславия, Махмуд собирал к себе (часто силою увозил) в свою афганистанскую Газну значительное количество писателей, взлелеянных эпохою саманидов, обращаясь с ними, впрочем, словно с челядью. Тогдашнее светило науки, бухарский философ-врач ибн-Сина (Авиценна, 980 1037; писатель этот гораздо более арабоязычный, чем персидский), когда его хотел затянуть в свою Газну грозный турок, со страхом убежал от такой неприятной чести в зап.-ираискиф пределы к культурным бовейхидам. Главные панегиристы Махмуда: придворный „царь поэтовъ“ Ок-сорий (ум. около 1049), Феррохий (ум. около 1038), Эсдэиседий Мервский, Эседий Старший (ум. в 1030-х гг.), Гезаирий. Из них Онсорием стихотворно была обработана повесть: „Вамик и Азра“, одна из пехлевийских сасанидских тем, которые в XI в вообще охотно находили и других новоперсидских обра-батывателей. (Несколько позже, в сельджукском Испахане, около 1048 г., Фех-реддин Горганский изложил стихами пехлев. роман: „Виса и Раминъ“, который многие считают прототипом „Тристана и Изольды“). Эседий Старший любил лсанр „моназере“, в роде несколько более поздних провансальских тенцон, где стихотворно препираются две стороны—„Арабы и персы“ (вторые ставятся выше), „Небо и земля“, „Копье и лукъ“, „Ночь и день“ -и др. Земляк Эседия по Тусу, Фирдовсий явился около 1010 г. в Газну с давно готовою „Книгою царей“ в 60.000 стихов, которую.он снабдил теперь пышным

Панегириком Махмуду Газневидскому, в надежде, как тогда водилось, получить от султана литературный гонорар. Но древнеиранские богатыри оказались для тюрка-султана чуждыми незнакомыми язычниками, а сам Фирдовсий, шиит—очень неприятным для ярого соннита, каким был Махмуд. Обиженный старик-творец „Шах-наме“ должен был убежать възап. Персию к бовейхидам, причем по дороге, в Херате, осмеял султана, „сына раба“, в злой сатире, а бовейхидам преподнес романтический эпос: „Иосиф и Пентефрия“ („Юсоф и Золейха“) на коранскую тему. Из историков, живших при дворе Махмуда, вероятно, наиболее понятным для султана был его секретарь-перс Отбий (ум. около 1036), от которого осталась хвалебная летопись (довед. до 1020 г.) подвигов султана-воителя, громителя Индии. СИбий умышленно пользовался арабским языком, находя, что от употребления персидской речи сильно „потерпел ущерб базар красноречия“. По-арабски тоже, просто в силу ученой привычки, писал свою „Хронологию восточных народовъ“ и „Индию“ один из замечательнейших, проницательных историков, ученый астроном аль-Бируний (973—1048); изучить Индию удалось благодаря походам Махмуда Газиевидского, войско которого Бируний мог сопровождать. По-арабски Теалибий составил для брата Махмуда, Иасра (ум. 1021) всеобщую 4 тт. историю, пз которой дошла до нас первая половина—о доисламских государях Персии и о пророке Мохаммеде. Дальнейшие газневидские историки XI в пишут по - персидски: ученик аль-Бируния Гярдизий (ок. 1060); крайне ценный в бытовом отношении придворный мемуарист - дипломат Бейхекый (ок. 996—1077); Абуль-меалий: „Изложение религий“ (1092). В это время газневидские государи уже вытеснены были из Персии, и местортокдение писателей—Хорасан— входил в состав громадн. государства, созданного новою тюркскою династияй — сельджукскою (с 1036). И истекшая изнурительная эпоха Махмуда Газиевидского (ум. 1030), и тялселое кровавое лихолетье, сопровождавшее первия завоевания сельджуков, содействовали тому, что в литературе XI в взялаверх сильная пессимистическая струят. и. направления суфийского, с дорви-гаеско - аскетическим воззрением на жизнь, с созерцательным мистикопантеистическим взглядом па всееди-ноф Божество. Духовным отцом этого мрачного течения в перс. литературе считается для XI в шейх Абу-Сеид ибн-Абильхейр (967—1049), так сказать Феодосий Печерский суфийства, основатель подвижнического дервишеского монастыря в Хорасане под Нишапуром и автор тоскливых или мистико-гедонических „робаийятъ“ (четверостиший), которыми в сжатой, художественной форме он популяризовал свое учение перед почитателями и послушниками („мюридами“). По приему суфиев, Абу-Сеид Божество изображает в виде Возлюбленного или Возлюбленной, мистическое стремление к Нему—в виде любовной тоски или опьянения вином, и тому подобное. Суфийских шейхов было в Хорасане не один, а много, и в числе их Абил-Хасан Хереканский (ок. 960—1033), автор арабоязычиого мистического „Света наукъ“. Его учениксв. Энглрий, „старец Хератский“ (1006— 1088), талантливо и с художественной разносторонностью проводил в своей лирике („песняхъ“) те же суфийские темы, равно как писал прозаические трактаты о теории суфийства и об истории его развития в исламе; таковы Эн-сариевы „Тебекат“, с особенностями хе-ратского говора, впоследствии, через 400 лет, переработанные Джамием XV в И другой ученик Абуль-Хасана Хереканского. нишапурский имам Ко-шейвгй (ум. 1074), изложил суфийскую систему в прославленной своей прозаической „рисале“, которая лежит в основе всех дальнейших трудов этого рода. И в далекой Газне тогда же имам Лжоллябгй (ок. 1060-х гг.) давал обзор суфийства в своем сочинении: „Раскрытие сокровеннаго“. Один из прежних жизнерадостных сама-нидских поэтов, престарелый Китий (род. 963), примкнувши к общему мрачному настроению,стал аскетом и посвятил суфийству свою старческую лирику. Сторонник шиитских 12 имамов, дряхлый Кисаий в 1050-х гг. явился горячим врагом такого же аскета, только еретика, новоприбывшего исмаилитского миссионера (даыя) Жасир-и Хос-рова (род. 1004, умер в 1080-х гг.). Этот был родом из Хорасана же и служил здесь по финансовой части у сельджуков, но в 1045 г. поехал замаливать пьяпствепиую жизнь в Мекку, семь лет странствовал по свету (т. е. 1045—1052) и долго жил в исмаилит-ском Египте, где его и спропагандировали. В своей „Книге путешествия“ Насир-н Хосров рассказывает, что нигде на своем долгом пути он не видел ни порядка, ни суда, кроме Египта; это, конечно, его и обратило в исмаи-лизм. Выжитый из Хорасана в горную Бухару (Бадахшан), Насир-и Хосров дал горцам много стихотворений, по внешней форме вполне суфийских, и два поэтических поучения: „Книга просветления“ и „Книга о счастьи“, в которых он кипит злобою против сильных мира этого и видит жизненный идеал в быте простого поселянина-земледельца. „Книга о счастьи“ напоминает собою пехлевийские наставительные „панд-намаки“, отличаясь от них стихотворной формой, которая с тех пор пошла в ход для произведений подобного рода. Ближе к пехлевийскому типу—прозаический домострой „Кабус-намв“, очень практический, даже фарисейский, богатый интересными анекдотами, сост. в 1082 г. одним старым прикаспийским князфм-зияридом для своего сына. Выше замыслом и еще увлекательнее по художественному изложению вполне политический домострой: „Книга государственного управления“, „Сиясет-наме“ 1091 г., знаменитого сельджукского полномочного визиря Жиза-мольмлькп, написанная за год до его умерщвления ассасинами. Известно, что 5 правление Низамольмолька сильно под няло страну в экономическом и куль, турном отношении: но печальная струя, охватившая художественное творчество, нисколько ие ослабевала. Положим, в современной ему литературе появился в теч. XI в длинный ряд стихотворных обработок староиранского богатырского эпоса про тех витязей, о которых недостаточно сказано в Фир-довсиевой „Шах-наме“, но, например, даже близкий друг визиря гениальный поэт-скептик, философ - астроном Омар Хейямо (ум. 1123) в своих беземертных „четверостишияхъ“ (робаийятах) высказывает потрясающе - неотрадные суфийские воззрения на жизнь, на ея смысл или, вернее, безсмысленность, на суетность всего. В наши времена Хей-ям производит огромное влияние в Европе и Америке, основаны общества его имени (Omar’s cult), и его робаийяты, особенно в художественном переводе Фитцджеролда, выдерживают не менее десяти изданий ежегодно. — В течение междоусобного XII века, наступившего после гибели Низамольмолька и султана Меликшаха (1092), когда Персия распалась на множество владений удельносельджукских и несельджукских, враждебных друг другу, получил неслыханно широкое развитие панегитизм. Литературный круг при дворе каждого султана, шаха, князя, атабека, состоял в XII веке преимущественно из присяжных пиит-восхвалителей, кадящих фимиам своему государю, осмеивающих двор и поэтов соперника. Цветистость, ходульность, напыщенность, порча вкуса были естественным последствием этого течения. Самый знаменитый составитель од—и тогда и у потомства—Энверий (ум. около 1191) у последнего великого сельджука Синдясара в Хорасане (1118—1167); под старость это озлобленный пессимист. У сельджукского соперника, Атсыза-харезмша-ха (1128—1166) главным панегиристом был его секретарь-дипломат „персидский Буало“ Реитд Ветват (ок. 1095— 1182), автор вычурной „Ars роёКса“, под заглавием: „Сады волшебства“. У азербайджанских атабеков громкие имена—Зехир Фаръябий (1166—1201) и „Пиндар Востока“ Хапаний (ум. 1199), но этот второй больше служил шир-ванским шахам, резидировавшим в нын. Елисаветполе (Гяндже). У других удельных государей XII в.—ряд своих знаменитостей-восхвалителей. Пане-гиризм не препятствовал этим поэтам одновременно писать лирические излияния о суете мира, в суфийском духе; а кроме того, в придворных кругах находили покровительство чистые суфийские поэты. В Газне XII в шейх Сенаий (1048—1141) удачно начал свою писательскую деятельность с хвалебных од газневидам, потом познал тщету земной юдоли, обратился васкета-суфия; газневиду Бехрам-шаху (1118—1162), сопернику Синдясара, поднесен был Сенаием уясе поучительно-пантеистический стихотворный „Сад истины“ (ИЗО), — произведение, которое вместе с мистико-лирическим „Диваномъ“ Сенаия сильно влияло на всех дальнейших суфийских поэтов (на Хафиза XIV в том числе). В нынешнем Закавказья, в ширваншахской Гяндже, ясил суфий - романтик мировой славы, шейх Низамий (1141—1203). Он творец знаменитой „пятерицы“ поэм, где 1-я и б-я (эта об Александре Македонском)—наставительные, а средния три—любовные романы в стихах: „Хосров и Ширина“, „Лейла и Медж-нунъ“, „Семь писанных красавицъ“ о похоясдениях сасанидского шаха Бехра-ма V Гура; 4-я красавица—русская царевна. Низамий, обрабатывая эти романы, несомненно хотел ими аллегорически выразить суфийское мистическое томление души человеческой о Божестве, но аллегория у него так глубоко скрыта и затушевана, что всякий читатель вполне может понимать их как превосходный романтический эпос; подражаний Низа-миевой пятерице—безчисленное множество, как в перс. литературе, так и в других. Невдали от хорасанской столицы Нишапура, во владениях Сип-дясара, вырос и из богатого москательщика добровольно превратился в обо-рванн. монаха-нищого февидеддин Ат-тар (1119—1230; он погиб глубоким старцем при нашествии Дяшнгиз-хановых монгольских полчищ). В его плодовитом худоясественном творчестве выделяются пантеистические „Птичьи беседы“ о выборе себе царя, очень популярная „Книга советовъ“, и прозаические ученые „Жития святыхъ“ (суфиев). Последнее произведение есть своего рода подведение итогов домонгольской истории литературы, в ея очень существенной части. Более широкий обзор перс. литературы IX—XIII в дал в своем антологическом своде Овфгй (ум. до 1236).

Монгольское нашествие XIII в нанесло мусульманской культуре непоправимый удар, потому что образованные люди были перебиты, и наука пала. Она стала оживать, когда монгольские государи, поселившись в Азербейджане, понемногуоперсиянились и поняли прелести астрономии, т. е. собственно астрологии, предсказывающей будущее (еще Хулагу-хан любил Насиреддина Тусского, 1210— 1273), и когда еще лучше оцепили приятность историографии, запечатлевающей славные дела. Ииа недоступной окраине, в сев. Индии, историк Джузджаний (род. 1193) в своем своде всеобщей истории „Тебекат-и Насири“ (1260) сумел, положим, дать характеристику извергов-монголов, очень нелестную (так, по-арабски это же сделали месопотамец ибн - аль - Асир и секретарь последнего харезмшаха Нисаий); но те историки-персы, которые служили у монголов и занимали у них важные государственные должности, безсовестно превознесли и обелили самия ужасные их зверства, как доблестные подвиги. Главные хвалители - историки — сперва Джовейний (1226—1283), доведший летопись монгольских событий до 1266 г., и его прямой продолжатель Вессаф, изложивший события 1257—1328 гг., т. е. почти до конца хулагидекой династии монгольских ильханов; несмотря на их хвалебность, они ценны как источники. Еще важнее—везирь Реитдеддин (1246 —1318, из евреев-врачей), который для хулагида Газана (1295—1304) и Олчжейту (1304—1316) коллегиально составил и проредактировал огромный „Свод летописей“ к 1310 г. В своде этом есть, во 1-х, история монголов от ея начатков,—хвалебная, понятно (т. н. „Газанова летопись“), во-2-х, история народов, с которыми монголы, обладатели - объединители почти всего мира, вступили в сношения: китайцев, евреев, европейцев, индусов. Об Индии давал сведения буддист-кашмирец, а о Европе какой-то европеец, монах-папист. Художественная литература оживала при монголах в опустошенной стране медленнее; но зато на окраинах, куда бич монгольской орды не достиг, выдвинулись в XIII в три первоклассных поэта, все—суфии. Первый из них, из Шираза в ата-бекском Фарсе, вырос еще среди сельджукских домонгольских смут, и, швыряемый судьбою в разные концы восточного мира, то в руки идолопоклонников певдали от Бомбея в Индии, то в плен к крестоносцам в прибрежной Сирии, давно привык ничему не удивляться, все переносить с хладнокровным или тупым равнодушием и ко всему ловко приспособляться. Это-проповедник практического зкитейского суфийства Садий Ширазский (1184—1291), автор мистической лирики не от мира сего, духовно-возвышенного пантеистического „Вертограда“ („Бустаыъ“) и эгоистически - мудрого всецело мирского „Цветника“ („Голистанъ“), а при случае, если это угодно было сильным покро-вителям,—автор и грубейших „По хабностей“ („Хебисатъ“). Садий навеки остался любимым обиходным чтением перса. Из других двух один— автор вдохновенного пантеистического лирического „Дивана“ и талантливого повествовательно - поучительного сборника в стихах: „Месневи“: Дэиселя-леддин Румий в М. Азии (1207—1273; см. XVIII, 304/305); другой — в Индии, эмир Хосров Дсхлийскгй (1253—1325), превосходный сердечный лирик и эпик, составитель романтической „Пятерицы“ поэм типа Низамия, в любовно-суфийском тоне. Кроме него, Индия тогда дала еще повествователя Жехшебия, который переводил с индийского всякие произведения и художественно проредактировал „Книгу попугая“ (1330), т. н. „странствующий“ сборник, где рассказы распределены по 52 ночам; он вызвал много переделок, подражаний, переводов. Наступившее XIV столетие может быть названо веком Гафиза. Монгольская хулагидская дерзкава уж рухнула, и Иран распался между монгольскими (оперсиянившимися) воеводами—Дзкелаиридами па сев.-западе (столица Тебриз на торговом пути в Азербейдзкан) и персами - Мозаффери-дами на юге (столица Шираз). Азер-бейджанский Тебриз очень процветал экономически, и главная масса поэтов тянулась туда к Дзкелаиридам (Сель-ман Саведзки, 1291—1377 и ми. др.). Но все их лучшее в себе воплотил и всю эту плеяду своим обаянием затмил певец ширазских роз и соловьев, суфийский шейх Гафцз (ок. 1300—1389; см. XII, 623). Он классик лирической „газели“ и имел мировое литературное влияние (Гёте и др.), однако, на самом Хафизе, его образах, стиле— видно огромное влияние поэзии предшественников, Сенаия, XI—XII в., Хосрова Дехлийского, XIII XIV в и др. Таким же образом у другого корифея XIV в., Сельмана Саведжи, и других тебризцев, отдававшихся творчеству не только лирическому, но и романтико-эпическому, видна поразительная подражательность пятерицам Низамия XII—XIII в и опять того же Хосрова Дехлийского. Поэзия ощутительно вырождалась, пошлела в трафаретных формах и легко вызывала па осмеяние. В том же Ширазе, где вето жизнь провел шейх Га-физ, подвизался также непристойный шутник Обейд Закант (ум. 1370), переехавший потом в джелаиридскую область. В его порнографических „Шуткахъ“ часто сквозит ювеналовская жгучая сатира против привилегированных классов и против духовенства с суфийским лицемерным дервише-ством включительно; в его повести про „Кота и мышей“—осмеяние суфийского хищнического хаилсества. Шаг дальше после прозаических заканиевых „Шутокъ“ сделал ширазец Бус-хак Этъыме (ум. 1427), пиита кухни с ея вкусной стряпнею; каждое кухонное стихотворение есть злейшая пародия на стиль литературных корифеев - классиков, от старого фирдовсия до недавнего Гафиза.—Завоевательное двизкение Тимура конца XIV в вызвало к новой экизни историческую письменность. Приписываемые Тимуру (ум. 1406) его мемуары, положим, несомненная персидская подделка XVII в Вероятно, они почерпнуты из прославительных биографий Тимура, составление которых шло при его зкизни и под его контролем. Низамеддин Дамасский (1403)—один из вазкнейших приэкизненных его дееписателей, а наиболее исчерпывает все „Книга победъ“ Шерефеддина Иездского (1426), составленная с официозной помощью для услаждения наследников Железного Хромца, тимуридов. Херат, где розидировали главные тимуриды XV в., от миролюбивого Шахроха, сына Тимура (1406—1447) до последнего иранского тимурида, царственного писателя Хосейна-Вейкари (1469—1606), был местом деятельности целого ряда других вазкных историографов. Из них объективный Хафиз-и-Эбру (ум. 1431) вновь проредактировал и пополнил

„Свод летописей“ хулагидского визиря Решидеддина и составил свой общеисторический свод: „Сливки летописей“ от доисламских времен до половины царствования Шахроха. Его „Сливки летописей“ использовал для истории Тимура и Шахроха и довод повествование до конца дней Шахроха тимурид-ский дипломат - посланник Абдеррез-зак Самаркандец в своем „Восхождении двух светилъ“ (1470). В конце своей жизни Абдфрреззак (ум. 1482) видел в Херате возникновение замечательного литературного круга, покровительствуемого просвещенным визирем просвещенного султана Хосейпа-Бейка-ры Мир-Али-Широм (ум. 1600). Поэтическое центральное светило здесь был Джамий (1414 — 1492; см. XVIII, 296), суфийский воплотитель всех худозке-ственных направлений перс. литературы, вычурный подразкатель всех лучших классических поэтов Персии, и он же последний классический поэт Персии. Из других поэтов хератской Дзкамиевой плеяды худоэкественнейшие: его племянник Хатифий (ум. 1621), который в „Пятерице“ вместо общепринятой Александрии поставил „ Книгу о подвигах Тимура“; автор „Царя и нищаго“ Хилялий (уб. 1629); цветистый стилист-проповедник ХосеиЫ-Ваиз Ка-шифий (ум. 1604), полустихотворно переделавший повествовательный сборник бродячих индийских повестей „Калилу и Димну“ на „Светочи созвездия Канопа“, которые для дальнейших поколений, особенно для школьников, стали тем, чем басни Крылова для русских. Джамий оказался и историком. Сам суфий-шейх, он дал историю суфийства, вновь переработавши и дополнивши устарелый труд Энсария Хератского XI в Историографом суфийства явился и сам султан Хосейн-Бейкара в своде: „Заседания мистических влюбленныхъ“, 1603—1604 г. Всеобщую историю, которая у позднейших персов затмила все презисния, написал Мирхонд (1433—1498), посмертно проредактированный и продолзкенный внуком— Хондеми-ром (1476 1636). Наконец Довлет-

шах (смотрите XVIII, 117), суфий из бывших военных, своими антологическими „Биографиями поэтовъ“ (ок. 1487 г.), которые по-джагатайски тотчас пере-

631

делал главный меценат визирь Мир-Али-Шир (1491), как бы запечатлел всю завершенную славную жизнь угасающей персидской литературы, подведши ей итоги за IX—XV вв. Уж и классик-Джамий не оригинален, но он все же писатель мирового влияния и значения, а после него перс. литература застыла в мертвых, неизменных суфийских формах и совершенно выродилась. Количественно она иногда, например при сефевид-ском шахе Аббасе I Великом (1687— 1628), являлась еще богатою, перепевы старинных классиков делалисьне без даровитости, но ни одного мирового имени после Джамия Иран не дал. В XVI в., как заключительный литературный перс. очаг, заблистал Индостан, покоренный тогда потомками Тимура, Великими Моголами. Двор падишаха (императора) Экбера Великого (1656 — 1606), задумавшего соединить всех своих подданных, мусульман и индуистов, в лоне всеобъёмлющей, вселюбовной „Божьей веры“, привлек к себе и из Индии и из Ирана многое множество литераторов, писавших в духе высоких идеалов своего государя-ме-цената. Из индийской (санскритской и более поздней) литературы переведены были на перс. яз. главнейшия ея произведения, между прочим из эпосов „Рамаяна“ и „Махабхарата“. Славнее всех два брата, вельможи Экбера, дети местного ученого суфийского шейха: визирь и друг падишаха Абульфезль (род. в Агре 1661, коварно уб. 1602) и старший брат Фейзий (1647 — 1695). Абульфезль был главным вдохновителем Экбера, он же и его летописатель („Экбер-намф“, 3 тт.), он и тонкий стилист, давший новую, искусственную переработку индийским общеизвестным басням „Калила и Димна“. Фейзий—иногда просто стихотворный переводчик („Наль и Дамаянти“ и т. и.), но главным образом— вдохновеннейший лирик-певец единой религии, в которой Божество—что солнце, а люди—пылинки-атомы. Третье великое имя при Экберовом дворе—пришлый Орфий Ширазец (1655—1691) с девизом: „Живи, Орфий, так, чтобы после твоей смерти каждая религия хотела тебя похоронить по своему обряду“. При Экбере составлены были и ценные исторические труды общого характера:

632

„Летопись тысячелетия“ (истекавшего тогда после смерти Мохаммеда) между 1685—1691 гг. и целый ряд сводных историй всего Индостана со времени появления мусульман, в нем, начиная с „Тебекатъ“ Низамеддина 1693 и кончая наиболее полным сводом Феришто 1606 — 1609 гг. После Экбера перс. литература в Индии представляет уж только местный интерес.—В XIX в новия веяния, которые ощутительно-ска-зались на прочих литературах Востока, почти не затронули персидской, если не считать области публицистики. Доныне персы, молено сказать, еще всецело живут классической художественной письменностью своего средневековья,хорошо ее изучают и ей подражают. Полупростонародный характер носит религиозная драма-мистерия, воспроизводящая страсти дома Алиева в месяце мохарреме. Простонародная словесность (песни, сказки и прочие) составляет предмет интереса и записей не для природных персов, а для европейских фольклористов, среди которых петрог. проф. Жуковский занимает почетное место. Библиографию см. при ст. Персия (история, XXXII т.). А. Крымский.