> Энциклопедический словарь Гранат, страница 354 > Пессимизм

Пессимизм

Пессимизм (от латинского pcssi-mus—наихудший), в противоположность оптимизму—отрицательная оценка жизни человека и мира. Наиболее простая форма — эмпирический П. — возникает, как следствие отрицательных сторон индивидуального бытия человеческого. „Рожденный женщиной—краткодновен и пресыщен печалями“ (книга Иова). Ярко созиаотся тщета жизни в „Экклезиасте“: „и возненавидел я жизнь, и противны стали мне дела, совершающияся под солнцем, ибо всо суета сует и томление духа“; „участь сынов человеческих и участь животных— участь одпа: те умирают и эти, и одно дыхание у всехъ“. Такое же пессимистическое иастроопио мы находим и у поэтов дровней Греции: по Гозиоду, „зомля и моро преисполнены зла; день и ночь свободно блуждают непрошенные болезни, которые приносят носчастие смертнымъ“. В одной из элегий Феог-нида высказывается определенно предпочтение небытия: „было бы лучше, если бы дети земли не рождались вовсе Но раз они уж родились, то самое лучшое для них возможно скорее пройти через ворота подземного царства“. То же у Софокла („Эдип в Колоне“): „не родиться—вот что разумнее всего. Но когда уже увидел свет, самое лучшее вернуться туда, откуда пришелъ“. Для персидского поэта Кайама человек-странник на земле: „Я пришел вэтот мир, совершенно но зная, зачем и откуда, подобно воде, подчиняясь необходимости, и удаляюсь из него подобно ветру, который мчится через пустыню, неизвестно куда“. Пессимистическая оценка „мира“, „земной“ жизни свойственна и христианству: „мир во зле лежитъ“ (Ср. „И)е contemptu mundi“ папы Иннокентия III). Для гностиков, особенно для Маркиона и его учеников, мир—зло, так как сотворен ои демиургом, а не Божеством (смотрите XV, 220/21). В новое время Мопортюи находит, что сумма зла в жизни превосходит сумму блага; Даламбер говорит о „malheur de I’existence“. Из новейших писателей художественное выражение дали П. Леопарди, Байрон и др.—Системой абсолютного П. является буддизм (смотрите VII, 68/70). Уже в первой из „четырех великих истинъ“ Будды П. проявляется в полной мере: „Все, что вызывает привязанность к существованию, есть страдание“. И нирвана, избавляющая от страдапия, но смягчает пессимистической окраски буддийского мировоззрения, так как опа есть лишь отсутствие страданий, но не положительное блого.—Новейшей формой абсолютного П. является метафизический П. Шопенгауера. Причина зла, по ого учению, трансцендонтла, так как лежит за пределами человеческого опыта. Мир не есть, как утверждают теизм и пантеизм, осмысленный продукт пребывающого в нем или вне его разума. Напротив, ои—безсмысленный продукт „слепой воли“, он—„объективация“ этой воли. Поэтому и человеческая жизнь есть стремление без цели и предела. Человеку мир дает только страдание, оно одно несомненно; счастье же обладает отрицательным характером: оно есть устранение страдания. Вот почему мы пе замечаем так называемых благ жизни в момент обладания ими. Мы их ценим, только потеряв их или стремясь ис ним. „Но стремление вытекает из нужды, из недовольства своим положением, и, следовательно, пока его не удовлетворят, оно — страдание; а удовлетворение непродолжительно,—напротив, оно всегда служит только исходной точкой для нового стремления и, следов., страдания“. Безпрестанные усылия освободиться от страдания приводят лишь к тому, что оно меняет свой облик, возникая в тысяче новых форм. Если же у человека нет объекта для стремления, им овладевает скука, и жизнь становится для него невыносимым бременем. „Так жизнь качается, подобно маятнику, взад и вперед между страданием и скукой, на которыя, действительно, разлагается в своих последних элементах вся жизнь“. И чем выше стоит человек в умственном отношении, тем больше он страдает, ибо пропорционально усилению отчетливости познания возрастает мука: „кто умножает познания— умножает и скорбь“ (Экклез.). Познавая, мы видим, что страдание не случайный удел той или иной личной жизни, но что оно необходимое следствие слепойво-ли, лежащей в основе мира и человеческого бытия. Таким образом, вопрос о мрачной безнадежности бытия выходит за пределы индивидуального существования. Поэтому самоубийство не есть решение вопроса, так как оно уничтожает не слепую волю—причину страдания, а случайную внешнюю оболочку ея. Победить волю, а следов., и страдание, можно, только уничтожив всякое стремление. Временное освобождение нам дает искусство в эстетическом экстазе, но „радикальный порядок спасения“ дает только аскетизм, „преднамеренное сокрушение воли путем отказа от приятного и изыскания неприятного, добровольной жизни покаяния и самобичевания ради непрестанного умерщвления воли“. Так достигает человек величайшого блага—истинного безволия, которое одно даст довольство, ужо ничем ненарушимое. „Подавив свою природу, после упорной тяжкой борьбы с ней, аскет остается только чистым познающим существом, ясным зеркалом мира. Его ничто не тяготит, ничто не волнуетъ“. Аскот побеждает мир, так как „в полной святости заключается отрицание и устранение всякого хотения и, тем самым, избавление от мира, бытие которого оказалось для нас страданиемъ“. Смерть аскета есть переход слепой воли в ничто. Несколько иную систему П. развивает Гартман. Он полагает, что нет надобности приписывать, вопреки очевидности, удовольствию только отрицательный характер. Можно признать его положительным благом и все-таки показать, что общая сумма его ничтожна сравнительно с страданием. П. должен основываться не на субъективных настроениях, а на научном анализе. Он так же отличается от мрачного настроения, как учение об опьянении—от самого опьянения. Мнение о ценности жизни основывается, по словам Гартмана, на ряде иллюзий. Здоровье, молодость, свобода и обеспеченное существование, рассматривающияся часто, как высшия блага, обладают только отрицательным характером: они хороши, п. ч. болезнь, старость и так далее тегостны. Главнейшие двигатели человеческой жизни—голод и любовь—дающие положительное удовольствие, в большей мере, однако, приносят страдания. „Тот, кто хочет кратко проверить утверждение, что в мире наслаждение перевешивает боль или, по крайней мере, уравновешивает ее, пусть сравнит ощущения того животного, которое поедает, с ощущениями, которые испытывает съедаемое“. К тому же приводит и анализ любви. Удовольствие тем больше, чем сильнее препятствие к его достижению; следовательно, оно должно быть куплено ценой предшествующого неудовольствия. Ипо своим последствиям любовь мало утешительна. „Жаль, — говорить Гартм.,—что пе существует статистических таблиц, как велик в каждом сословии процент любовных отношений, оканчивающихся браком.Пришлось бы ужаснуться их ничтожному числу“.Искусство и наука дают,правда, возможность наслаждения; по людей, способных к нему, так мало, что общий вывод не меняется. Так разбивается первая стадия иллюзии, что возможно личное счастье на земле. Вторая стадия иллюзии заключается в перенесении чаяний счастья за пределы земной жизни. В провозглашении этой идеи состоит историческое значение христианства. Но, по мнению Гартмана, ипдивид. бытие должно кончиться с земной жизнью, и надежда на индивидуальное блаженство за гробом оказывается тщетной. Третья иллюзия есть вера в возможность счастья человечества; но чем выше интеллектуальное развитие, темострее чувствуется страдание. Не уменьшается и нравственное зло; оно только меняет формы. Наука и искусство будут давать со временем меньше счастья, так как с развитием их все меньше будет арена творческой деятельности. А политический и социальный прогресс обещает только смягчение зла, а не положительное блого. „Человечество состарится, как отдельный человек, и с грустью сознает тщету своих стремлений. У него не будет наследника, которому можно было бы передать накопленные богатства, и оно впадет тогда в возвышенную меланхолию Это будет уже не страдание, а сострадание к себе. Но оно не перестанет быть скорбью Смертельно усталому человечеству останется изо дня в день влачить разбитое земное тело“. Мировая задача будет решена, когда все человечество захочет прекращения бытия и найдет средства для этого. Тогда самоубийство его уничтожит все актуальное хотение мира и заставит исчезнуть весь космос, в котором содержится это хотение, (ср. XII, 682/83). См. Сёлли, „П.“ И. Малинин.