Печерин Владимир Сергеевич

Печерин, Владимир Сергеевич, один из своеобразнейших русских искателей правды и подвига (1807—1885). Провел тялселоф детство под гнетом сурового отца-офицера. В университете, на филологич. фак., в Петрограде, с увлечением отдался греческой литературе и обратил на себя внимание, как подающий надежды поэт. По окончании курса был оставлен при кафедре классич. филологии и командирован на два года за границу. По возвращении был назначен доцентом в московский ун. Но пребывание за границей открыло ему новые идеалы, новия стремления. Он не мог мириться с крепостной, рабски - безмолвной Россией. Вспоминая далекую юность, он говорит в стихотворении „Ирония судьбы“ (1868): „Средь праздного покою я не мог евнухом жить: мне хотелось под грозою новый след себе пробить“ И оп внезапно, тайком, не пробыв и года в московской профессуре, летом 1836 г. покидает университет, покидает Россию, без средств, безо всяких видов для себя бросается опять за границу. Здесь четыре года скитается по Швейцарии и франции, мечется в поискахидеала, одно время примыкает к сен-еимонизму, а в 1840 г. внезапно поступает в воинствующий, близкий к иезуитскому, пропагандистский орден редем-птористов. 20 лет ведет он страстную проповедь веры и беззаветного служения церкви по глухим деревушкам Ирландии, затем покидает орден и последние 23 года жизни отдает утешению больных в качестве капеллана при одной дублинской больнице. 60-ые годы пробудили в нем интерес к родине. Он шлет привет, простирает „с пламенным участиемъ“ „руку братства к молодому поколению, к русскому юношеству и хотел бы обнять их во имя будущого, во имя свободы совести и Земского Собора“ (письмо к эмигранту Долгорукову 1863). Но сочувствие было поверхностное и пассивное; оно лишь будило новые вопросы, усиливало горечь загубленной жизни. „Я сделал практический курс истории философии“,—пишет он в 1865 г. другу молодости, Никитенко,—„и могу сказать, что я все испытал и ничему пе покорился“. Не покорился он и католичеству, вряд ли’покорился внутренно и религии вообще. Вряд ли и с самого начала одна вера, одно восторженное аскетическое влечение привело его в монастырь. Скорее действовали какия-то туманные социальные мечты об использовании силы и власти католичества. Во всяком случае итоги он подводил бфзбоязпенно: „Мертво все—лишь слы-шется хохот Мефистофеля вдали..“,так заканчивал ои свою „Иронию судьбы“. См. Герцен, „Былое и Думы“ (Соч., изд. Павленкова, 3) и книгу М. Гершензона, „Жизнь В. С. П.“ (1910).