> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > По мнению автора „Плача"

По мнению автора „Плача"

По мнению автора „Плача“, единственное средство избавиться от злых господ—это истребить их:

Ах, когда бы нам, братцы, учинилась воля,

Мы себе не взяли бы ни земли, ни поля, Пошли бы мы, братцы, в солдатскую службу И сделали-б между собою дружбу,

Всякую неправду стали-б выводить И злых господ корень переводить.

Крепостные массы шли дальше своего поэта: они таили в себе мечту о „выводе“ из жизни всех господ. Это было итогом всей страшной истории крепостного крестьянства.

Тяжело было положение и казенных и дворцовых крестьян, у которых помещиками были: у первых — государственная казна, то есть правительство, у вторых — царская фамилия. Эти крестьяне, сверх подушной подати (70 к. с души), платили оброк, возвышавшийся весьма быстро, но не быстрее помещичьего оброка: в 1760 г. они платили 1 рубль, в 1768 г. оброк с них был увеличен до 2 р., каковую сумму, в среднем, в 60-х годах платили и помещичьи крестьяне. Но казенные крестьяне имели над собой слишком много приказчиков в виде государственных чиновников, и потому они стонали под игом этих последних, своими взятками и притеснениями делавших положение казенных крестьян иногда не лучше, если не хуже, помещичьих.

TTI. Положение населения в По-волжьи и Приуралъи. Особенно тяжело от чиновничьего ига приходилось инородческому населению Поволжья и Приуралья, где власть не уставала вести себя победительницей и потому считала своим неотемлемым правом не церемониться с управляемыми. Так как, однако, излишек притеснений порождал некоторые неприятности и на местах, дававшие, в конце концов, себя чувствовать центру или в виде волнений и бунтов, или в виде потери населением платежной способности, от чего запускалась недоимка,— то правительство принуждалось принимать меры к выяснению причин прискорбных явлений с целью их устранения на будущее время. Назначались „осмотры“ обширных восточных районов, расследования местных злоупотреблений, имевшие значение позднейших сенатских ревизий. В начале царствования Екатерины II подполковнику Свечину было поручено исследовать „причины бедности Казанской губернии государственных крестьян“. Подполковник „исследовал“ и нашел, что „причины“ означенного печального явления заключаются в „разных обидах и народных поборах“; эти то „обиды и поборы“, невыносимые для народа, и привели „многих“ крестьян „в безнадежность“ к плателсу подушной подати. Следов., платежная способность крестьянства в корне подрывалась чиновничьим хищничеством: с этим не могла мириться центральная власть, терявшая свои доходы. Но что она, управляя через чиновников, могла предпринять целесообразное против своих доверенных слуг, в сущности против самое себяе Уловить чиновников было трудно, ибо контролеры были тоже чиновники, умевшие затемнять дело не хуже контролируемых и ревизуемых и, в конце-концов,оставлявшие правительство с пустыми руками. И подполковник Свечин ничего не мог толком разобрать в этих местных делах и делишках, ибо то, что Свечину было весьма необходимо знать и о чемказанская губернская канцелярия и адмиралтейская контора „основательные сведения безотговорочно должны были иметь“, осталось совершенно не освещенным. Да и неудивителен был такой общий результат расследования: упомянутые учреждения „темнили“ в своих „промемориях“, „так что“, жаловался сенату в рапорте Свечин (от 29 февраля 1764 г.), „правого с виновным и самого дела основательно знать не можно“ i).

Во всяком случае, узнать правительственному ревизору истину было трудно. Тем не менее он кое-что узнал, но не от чиновников, а от самого населения. Население жаловалось, подавало челобитные. И в губернскую канцелярию, „темнившую“ дела, челобитные сыпались градом, их скрывать было невозможно даже губернским чиновникам, и правительственный ревизор узнал, что на комиссара майора Бутлерова, командовавшего на казанской дороге, было подано в губернскую канцелярию „с двадцать челобитен“. Этот комиссар очень обижал татарское население: он брал взятки и деньгами, и овощами, и баранами; он прямо облагал жителей денежным и натуральным оброком в свою пользу—„по 16 коп. с души и по овце с жительства в год“. Но и этим он не ограничился и установил даже барщину на татар, числившихся государственными крестьянами: „наряжал их в свою партикулярную работу в летнее рабочее время без всякой платы“. Так начальник казанской дороги установлял своей властью фактическое крепостное состояние для государственных крестьян разных деревень, находившихся в управляемом им районе. Дальше уже некуда было идти в произволе местной администрации, хотя, казалось, путь этого произвола был бесконечный; ибо, как татарин Кутла Тахтаров, один из главных че-лобитников, так и прочие „никакого удовольствия не получили“. Это свидетельствовал правительственный ревизор, сообщивший верховной власти, что на двадцать челобитных „и поныне правосудного рассмотрения и ре-

1) Арх. б. м. юст. Дело прав, сената, № части.

936, общ. 3419.

шеяия, почти через восемь лет, не последовало, и бедные иноверцы яко безгласный народ не удовольствованы“ 1 2). Не трудно понять, каково было настроенно этих „бедных иноверцев“, терявших надежду дождаться от государственной власти удовлетворения по их жалобам на вопиющие злоупотребления ее агентов-чиновников, управлявших на местах. Невольно у этого „безгласного народа“ навертывалась мысль, что, должно быть, царица-то мироволит только тем, кто поставлен над народом, что это — господская царица, а царь для народа сбыт ей и господами. Словом, невольно народная мысль ждала не ревизора наличного правительства, в котором она изверилась, а какого-то нового пришельца, который бы вступился за народ деятельно, так, чтобы крестьянское население было „удовольствовано“. Такой пришлец в виде чисто-народного мужицкого царя вскоре и явился, заявив, что им „присмотрена на Руси многая неправда“. И он решил „наказывать и смерти предать“ судей-мздоимцев, „которые дела судят неправедно и разоряют народ“.

Население татарских деревень бывшего Казанского ханства разорялось чиновниками; те же чиновники, не исключая и самых высших, налегали и на жителей городов и прежде всего— главного города Среднего Поволжья— Казани. Так, например, та же свечинская ревизия выяснила, что казанский губернатор князь Тенишев не брезгал брать с татар чем попало, лишь бы предмет был ценный: „взял“ он „во взятку“, доносил Свечин, „пакал серебряный вызолоченный с крышкою— ценою в тридцать два рубля“. Все это но располагало татар почитать предержащую власть и защищать ее, сколько сил хватит, от посягновения на нее новой власти. Остальное инородческое население считало себя по отношению к наличному петербургскому правительству не менее чужим, чем татарское население. То обстоятельство, что чуваши, черемисы, мордва в большинстве числились в православии, тогда как громадное большинство татар бы-

2) Там же.

ло стойко в мусульманство и не поддавалось никаким миссионерским приманкам и устрашениям, не играло большой роли, ибо настроение создавалось материальными условиями жизни, а в этом отношении все население одинаково „разорялось“ правящими классами и служителями государственной организации, включавшей в себя и так называемую церковь. Бели русское население угнеталось, разорялось преимущественно помещиком,татарское— преимущественно чиновником, то православное инородческое угнеталось и разорялось попом, недурно разыгрывавшим роль и помещика и чиновника в официально-православном инородческом селе. Когда впоследствии П. со своей толпой проходил мордовскими и черемисскими деревнями, то, по свидетельству одного из пугачевских полковников, „жители более всего жаловались на духовных лиц за их поборы и прочие“. Но на громадных пространствах между Волгой и Уралом, кроме оседлых инородцев, в роде упомянутых и других, обитали кочевники: башкиры, киргизы, калмыки. Они тоже притеснялись, и в широкой степи, их стихии, им становилось тесно: сюда шла промышленная колонизация, отбиравшая у кочевников лучшие земли. Заводская колонизация шла в Приуральский край вооруженной, ибо главными предпринимателями выступали наиболее влиятельные люди из правящего класса, в роде Шуваловых, к которым присусеживались богатеи из купечества, в роде Твер-дышева; правительство встало на страже этой колонизации, и вполне понятен государственный флаг, который она выкинула, понятна и та линия „крепостей“, которая глубоко врезалась в земли кочевников и отгородила от них лучшие, отнятые у туземцев, степные и лесные места. Правда, „крепости“ не оправдывали своего громкого названия; они были немудры, представляя просто русские деревни, окруженные тыном, валом и рвом; это—невзрачные степные „крепостцы“, в роде сибирских острожков; но для отражения нападений кочевников достаточны были и такйе заграждении с их небольшими гарнизонами составленнымииз старых солдат и поставленными под начальство опытных боевых офицеров. Преимущество этих гарнизонов перед кочевниками заключалось, главным образом, в огнестрельном оружии и даже в пушках, которыми обладали первые и не обладали последние, действовавшие в массах по старинке, холодным оружием — меткой стрельбой из лука и кривой азиатской саблей. Сверх того, заводы, возникшие в Уфимско-Оренбургском крае, кроме государственной охраны, имели и свою собственную в виде особых заводских гарнизонов, вооруженных и орудиями. Таким образом, положение кочевников делалось безвыходным, отчаянным. Несмотря на это, самые энергичные и свободолюбивые из них-Ч5ашкиры, пытались несколько раз в течение XVIII века отбиться от русского господства в своей стране, вытряхнуть из нее все заводы с пришлым, чужим населением и со всеми их охранителями, казенными и частными. Борьба была упорная, кровавая, с великим ожесточением с обеих сторон, причем одна хотела отстоять свои исконные земли, а другая — внедрявшуюся здесь заводскую колонизацию и широкие, как эти неоглядные степные пространства, перспективы эксплуатации и наживы на новых, благодатных местах. Правительство, дворянство и купечество представляло эту вторую сторону;она действовала особенно беспощадно, подавляя башкирские восстания: предписывалось „оных противников на страх другим без всякой пощады предавать смерти, и жилища их разорять до основания“. И это исполнялось в широчайших размерах. Башкирский народ уменьшался количественно, но истребляемый, уродуемый (не только вырезывали людей, но и языки и уши у оставленных живыми, отрубали у них руки, вырывали ноздри), опозоривае-мый, долго оставался стоек и при первом случае поднимался вновь. Особенно серьезен и упорен был мятеж Батырши, с трудом подавленный ели-саветинским правительством. Батырша, руководимый казанскими муллами, выкинул мусульманское знамя, но основной причиной движения была не религия, а экономика — потеря земли иимущества, попавших в ненасытную пасть заводским колонизаторам, которые к тому же не пощадили и башкирских женщин. „Злой вор, заводский командир“, жаловались башкиры Ба-тырше, „племя наше покорил и разграбил, жен и детей наших перед нашими глазами блудил Не стерпев таких мучительств, наши убили командира и бежали“. После подавления мятежа башкирам, не желавшим мириться с этими „мучительствами“, ничего не оставалось, как совсем оставить свои земли, захватываемые алчными пришельцами, и откочевать за Урал. Это и сделали, наконец, 50.000 башкир, в начале екатерининского царствования ушедших к киргизам, а перед самым пугачевским восстанием туда же, за Урал, ушло 169 тыс. калмыков. Трудно стало дышать в степи кочевникам, ибо торговый и зарождавшийся промышленный капитал делал здесь слишком быстрые завоевания и готовился совсем загнать кочевников в за-падшо; видя и чувствуя надвигавшую-си кабалу, они, как и русские крестьяне, как и инородцы Поволжья в XVII стол., побежали, но побежали не в одиночку, а массами, сообразно с условиями своего кочевого быта. Однако, большая часть башкирского народа не покидала своих родных мест, а по прежнему таила в себе ненависть к насильникам и инстинктивно готовилась к новой борьбе за свою землю и свободу. Отсюда ясно, почему башкиры сразу поддержали предприятие П., обещавшего им то и другое, полное выселение русских из их страны; ясно, почему разбитый П. нашел в Башкирии себе приют, там окреп и вновь ринулся на достижение цели восстания.

Яицкие казаки определили цели восстания, ибо они выработали самую его программу. Прежде всего они, разумеется, хлопотали о самих себе, но они вместе с показным вождем восстания понимали, что оно может пойти успешно, если будут приняты во внимание интересы тех, кому трудно жилось в Российской империи, то есть интересы прежде всего крепостного крестьянства и инородческого населения, а потом и вообще всех угнетенных, к которым принадлежало все простонародье тогдашних городов. Собственно интересы яицких казаков сводились к их стремлению освободиться от экономической и военной опеки над Яиком петербургского правительства. Эта опека была выгодна незначительному меньшинству яицкого казачества, так называемым „старшинской стороне“, казацким мироедам, умевшим ладить с петербургскими властями и очень хорошо наживаться на откупе рыбных промыслов. Благосостояние заставляло этих казаков мириться и с военной опекой, тянувшей казаков в „регуляр-ство“, но все это было невыгодно и претило большинству яицких казаков, „войсковой стороне“, державшейся за обычное казацкое право и за прежние экономические и административные порядки на Яике. В классовой борьбе между этими двумя социальными группами яицкого казачества, благодаря союзу казацкой буржуазии с петербургским правительством, казацкая демократия была побеждена, жестоко наказана, раскассована, частью пустилась по старинке в бега, а казацкое самоуправление на Яике было уничтожено, будучи заменено управлением комендантской канцелярии. Тут даже и те яицкие казаки, которые раньше были достаточно пассивны, представляя в политическом смысле болото, сделались активны и готовы были при подходящем случае померяться с Петербургом, „тряхнуть Москвой“, как говорили они, по старой разинской повадке именуя российскую державу „Москвой“. Преследование в этой державе старой веры диктовало казацкой демократии, приверженной к расколу, и религиозную цель восстания, основной целью которого была экономическая и политическая автономия яицкого войска. Угнетенное положение остального народа приводило казацких заговорщиков к мысли обещать всем и каждому землю, всякие угодья, свободную от всяких податей и повинностей спокойную жизнь. И кто только на Руси не готов был откликнуться на такую агитацию! В нищей России все были готовы, кроме помещиков, богатых купцов и самого высшего и хорошо обеспеченного духовенства. Городским чернорабочим и ремесленникам милы были эти обещания и призывы, по к ним оказались восприимчивы и многие другие элементы. Мелкий и даже средний торговец, особенно тот, который чтил „старую веру“, не прочь был принять ее защитника главным образом потому, что он избавлял не только от гонения на ее сторонников, но и от всяких пошлин на торговлю; церковники-попы, дьяконы и дьячки, недовольные своим тяжелым материальным положением, надеялись поправить его при помощи восстания; они и вообще не желали идти против новой власти, раз на местах она брала верх над старой, к каковому признанию иногда присоединялось или делало вид, что присоединяется, и черное духовенство, тоже неспособное идти против общего течения. Но главные массы, на которые рассчитывали организаторы восстания, это, 1) иноплеменники Волжско-Уральского края, угнетенные, опозоренные и разоренные заводской колонизацией; 2) заводские рабочие, изнемогающие под тяжким бременем заводской работы, битые на ней нещадно и сажаемые в кандалах в страшные заводские тюрьмы; 3) приписанные к заводам крестьяне, изнемогающие, сверх сказанного, уже на одних мучительных и продолжительных периодических переходах из своих деревень на заводы и обратно при 500—700 верстных расстояниях между теми и другими, и, наконец, 4)вся крепостная крестьянская масса, кровь и тело которой „пили и ели“ помещики, по собственному признанию одного из них в гневную минуту. В ВолжскоУральском крае положение крепостных было тяжелее, чем в центральных местах государства, ибо на далеком степном просторе, как свидетельствуют современники из помещичьей лее братии, наир., сам смиренномудрый С. Т. Аксаков в своих известных воспоминаниях, барский произвол развертывался во всю ширь этого простора: здесь нередко секли крестьян так, что их приходилось после этой операции сейчас лее завертывать в только-что содранные бараньи шкуры; значит, буквально сдирали с человека шкуру и, чтобы он но умер тотчас лее, давали ему чулеую, тоже содранную, хотя и не в наказание. Все этилюди и целые массы людей были доведены до „крайности“, особенно опять-таки помещичьи крестьяне“ ибо „ведь нет дома“, сообщает сама помещичья царица,—„в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления“. Императрица была права. И „преступление“ началось: оно было классовым ответом на преступление другого, высшего правящего класса.

IV. Оренбургский период движения или восстание яицких казаков и кочевников. В толпах П. с самого начала и до конца находился всякий сброд— русские и не русские, казаки и не казаки, беглые преступники, крестьяне, чернорабочие и вообще всякая „чернь“, далее — церковники и даже в небольшом числе изменившие Екатерине офицеры, преимущественно выслужившиеся из солдат, значит—вновь испеченные дворяне (столбовых дворян были единицы) и проч., но в каждый из периодов, на которые распадается история движения, преобладающее значение имели не все перечисленные элементы, а только некоторые, коими и должен быть охарактеризован тот или другой период восстания. И мы увидим, что таких элементов, имевших действительно большое значение в мятеже, было не так много. Так, в первой толпе, с которой П. поднял знамя восстания, были, кроме яицких казаков, калмыки и татары, но в очень небольшом числе; сверх того, П., разослав своих эмиссаров но деревням к крестьянам, через одного из своих помощников, татарина Идорку, вошел в сношения с киргиз-койсаками. Эти последние вскоре явились из-за Яика в пределы Оренбургской губернии и начали опустошать своими набегами ее южную часть.

Вообще в первый период начатого движения П. крепко надеялся на поддержку входивших в состав России восточных народов. В Башкирию был послан манифест на татарском языке. В этом манифесте II. обявлял себя

„великим государем, явившимся из тайного места, прощавшим народ и животных в винах, делателем благодеяний, сладчайшим, милостивым, мягкосердечным российским царем, императором Петром Федоровичем“. Соответственно восточным вкусам здесь татарское перо украсило П. пышными эпитетами. Требуя от башкирского народа службы, „не щадя живота своего“ и „душ своих“, требуя готовности „к пролитью крови“, послушания и преданности, П., в случае исполнения башкирами этих требований, обещал им все то, что они просят „от единого бога“. Манифест оповещал: „Отныне жалую вас землями, водами, лесами, рыбными ловлями, жилищами, покосами и с морями, хлебом, верою и законом вашим, посевом, телом, пропитанием, рубашками, жалованием, свинцом, порохом и провиантом, словом всем тем, что вы желаете во всю жизнь вашу“. Короче, П. возвращал Башкирию исконным ее владетелям, у которых она быстро экспроприировалась русской земледельческой и промышленной колонизацией. И все свои обещания скреплял извещением, что он, „истинный государь“, „сам идет“, и „приказывал“ башкирам встречать его „с усердием и верностью“ и „видеть“ его „лицо“. „Видеть лицо“ „великого государя Петра Федоровича“, который „из потерянных обявился, своими ногами всю землю исходил“, как сообщал II. в другом манифесте тому же башкирскому народу,— это предводитель начавшегося движения считал первейшим из‘-явлснием верноподданничества. „Слушайте“, вещал он в этом другом манифесте (переведенном с башкиро-татарского языка 15 декабря 1773 г.),— „Подлинно мы государь! Поверьте и знайте, идите ко мне встречу светлому лицу, не устрашитесь, от меня милости просите, которые от нас бегают, таковым милости не будет, кто желает ко мне идите“. Ясно, что П. желал, чтобы его признали „истинным государем“ Петром Федоровичем. Это не буффонство, не проявление казацкого юмора, а вполне серьезное предприятие, ибо II. чувствовал, каким могучим средством является имя

„истинного государя“, При том ужо потерпевшего за „чернь“, скитавшегося в трогающем народное сердце нищенском образе мужицкого царя, считавшегося погибшим и вдруг „из потерянных обявившегося“, идущего к народу и звавшего народ к себе, перед „светлое“ лицо свое. А тут еще „милость“ от этого царя следовала за милостью. Башкиры, из цитируемого сейчас манифеста, слышали: „Есть ли в тюрьмах содержатца и в боярских руках люди в сем месяце, не держать, отпускать: от меня приказ“. Но милостивый царь выявлял себя и грозным для непослушных, как подобало „истинному государю“, ибо навыки русского самодержавия были хорошо известны, к ним привыкло население, и действия новой народной власти неизбежно пошли по прелснему руслу. „Если силою содержать будут“, продолжал народный „самодержец“,—„кто повелел, таковым головы рубить и кровь проливать, всю семью разделить“. Главное,— надо не сомневаться в истинности царя: тогда все получит народ, все, в частности, получат башкиры и все остальные народы России. „Не су-мневайтесь“, взывал П., „приидите в чувствие, много милости получите“. И в том, что его обещания будут исполнены, он присягал народу: „божиего милостью“, говорит он, „мы всемогущим богом присягаем. Кто моей присяге не верит, тот злодей“. Не верящие—это„злодеи“, его„неприятель“— „таковым милости не будет“. Повеле-валось: „им головы рубить и пажить (имущество) разделить“. Башкирский народ поверил. Он едва переносил свою зависимость от российской державы и при подходящем случао готов был вновь восстать против нее. Выступление П. с его зажигательной агитацией и явилось таким случаем: оно вызвало приход значительных башкирских партий в стан П. Башкиры оказали весьма серьезную поддержку П. и его яицким сподвижникам.