> Энциклопедический словарь Гранат, страница 361 > Погодин Михаил Петрович

Погодин Михаил Петрович

Погодин, Михаил Петрович, историк и публицист (1800—1876). Сын крепостного человека гр. Строгановых, учился в 1-й московской гимн. и в москов. ун-те. По окончании курса (1821) был преподавателем дворянского пансиона. С 1826 по 1844 г. состоял профессором московск. ун-та, сначала всеобщей, позже (с 1835 г.) русской истории. В 1841 г. избран в акад. наук. Издавал в 1820-х гг. „МосковскийВест-ннкъ“, а в 1840—50-х „Москвитянинъ“. Как историк, П. дебютировал на крайнем левом крыле. Быть „левымъ“ для тогдашнего историка значило, прежде всего, критически относиться к официальной историографии, в лице Карамзина. Готовясь к магистерскому экзамену, П. писал в своем дневнике: „Такую дичь написал Карамзин в первой главе, что ни на что не похоже. Едва ли не одно достоинство остается за Карамзиным: искусство писать“. В более сдержанной форме, аналогичные мнения он высказывал и открыто, уже будучи профессором (в „Моск. Вести.“ 1828 г.).Фактическим его противником сделался, однакоже, не Карамзин, а другой „левый“ профессор, Каченов-ский, глава „скептического“ направления и учитель П. по ун-ту. Первоначальные мотивы расхождения ученика и учителя, если не считать личного соперничества, были научные; П., с всегда выгодно отличавшим его, как историка, хорошим знанием источников и здравым смыслом, не могт> помириться с некоторыми черезчур фантастическими утверждениями Каченовского, в роде происхождения „Руси“ от хозар. С этой именно стороны П. и атаковалъКаче-новского в своей магистерской диссертации „О происхозкдении Руси“, положившей начало его ученой известности (1823). Но очень быстро сюда примешался политический момент. Начальство смотрело косо на Каченовского и „скептиковъ“, не без основания полагая, что последние, при всех своих научных недочетах, будят критическую мысль в студентах. „Потрясение наших летописцев предосудительно для нашегопародного чувства“,говорил министр нар. просв. Уваров. В П. усмотрели „защитника исторического правс славия“, в этом качестве он и получил отнятую у Каченовского кафедру русск. истории. П. весьма легко и быстро пошел навстречу начальству и, печат-но, ставил русской истории цель: стать „охранительпицей и блюстительницей общественного спокойствия“. При таком полицейском взгляде на историческую науку не могло быть уже более и речи о критическом отношении к официальному пониманию истории, и П. скоро до-

Ишел до таких утверждений, что Карамзин являлся, рядом с ним, образцом объективности. В русской истории все вызывает у П. восторг и удивление. „Ни одна история не заключает в себе столько чудесного, если можно так выразиться, как Российская. Воображая события, ее составляющия, сравнивая их неприметные начала с далекими, огромными следствиями, удивительную связь их между собою, невольно думаешь, что перст Божий ведет нас, как будто древле Иудеев, к какой-то высокой цели“.„У насънебыло рабства, но было пролетариев, не было ненависти, но было гордости, но было ппквизиции, но было феодального тиранства: зато было отеческое управление, патриархальная свобода, былосемейноеравфнетво.былообщеевла-дениф, была мирская сходка; одним словом, в среднем веке было у нас то, о чом так старался Запад уясе в новом, не успел еще в новейшем и едва моясет успеть в будущемъ“. Эти и подобные утверясдфния сблизили П. со славянофилами, но славянофилом в настоящем смысле этого слова оп никогда не был, как не был и шеллингианцем, хотя в дни юности был близок с шеллингианскими московскими кружками и кое-что от них усвоил (главн. образом—паклонпость к параллелям из области естфственн. наук, у П. необычайно аляповатым и наивным). Славянофилам была совершенно чужда полицейская точка зрения на историю, и некоторые из них (например, П. Киреевский) с негодованием протестовали даже против попыток П. присоседить к ним свою „охранительницу“. Зато открыто враждебно П. было „западническое“, т. е. европейски-научноф, направление русской истории, выступавшее в 40-х гг. в лице Соловьева, Кавелина и др. П., насколько мог, старался испортить карьеру Соловьеву, но но мог помешать тому, что последний сделался его преемником по кафедре. В конце концов, научное значение из писаний П. сохранили только его историко - критические изыскания („Изследования, замечания и лекции“, 7 том.). Публицистика П. была дополнением к его истории и преследовала те же охранительные цели. По поводу польского восстания 1830 г. у

М. П. Погодин (1800—1875).

С портрета, писанного В. Г. Перовым (1832—1882).

(Городская галлерея П. и С. Третьяковых в Москве). ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ,ГРАНАТ

нфго является мысль „написать о правах России на Литву и послать Бенкендорфу“. Статья („Исторические размышления об отношениях Польши к России“) была „читана и понравилась“, что и было доведено до сведения автора именно через Бенкендорфа. Вопрос последняго:„какой II.желает наградые“ в первую минуту показался оскорбительным („но считают ли они меня продажнымъе“), но скоро П. освоился с такого рода эффектом своих статей, и после каждого удачного выступления уже сам мечтал, чем его за это наградятъе В мечтах он доходил до министра народи, просвещения и обер-прокурора синода, на деле же не прочь был и от скромного места помощи, попечителя моск. учебн. округа. При таком положении дела погодинская публицистика интересна, главпым образом, как отражение взглядов высших сфер. В этом отношении наибольшее значение имеют его „политические письма“, именно к высшим сферам и обращавшиеся и не предназначенные для печати. Если в 30-х гг. можно было угодить „славянофильствомъ“ и полонофобством, то во время Крымской кампании, например, картина резко меняется: проектируя объединение всех славян, в том числе и австрийских, вокруг России и против ея врагов, включая и Австрию, он предлагает свои личные услуги для примирения с поляками. После урока, данного Севастополем,П. становится почти западником—проповедует сблизкение России с Европой и реформы в европейском духе, начиная с освобождения крестьян. Эти последния его „письма“ примирили с ним даже таких его противников, как Кавелин. Но попытки его играть общественную роль в начале 60-х гг. кончились неудачей: публика твердо помнила прежнего П. и оставалась к нему холодной. Как личность, П. является одним из характернейших типов николаевской эпохи.Эта резко отчеканенная фигура как будто просилась в сатиру и была использована сатириками еще при жизни (Герценом и Салтыковым). Его „Дневникъ“, в больших выдержках опубликованный Барсуковым,—настоящее художественное произведение в своем роде,

далеко оставляющее за собою и Салтыкова. См. Барсуков, „Жизнь и труды М. П. П.“, Спб. 1888—1907, 22 тома (не окончено). Характеристику П., как историка, см. у Милюкова, „Главные течения русской исторической мысли“.

М. Покровский.