> Энциклопедический словарь Гранат, страница 379 > Подобно тому

Подобно тому

Подобно тому, как самое веское слово по отношению к семантике пушкинского стиха было сказано Гоголем: „бездна прог страиства“, так самое веское слово ноотношению к пушкинской прозе было сказано Львом Т лстым. В письме к Голо-хвостову от 1874 г. он пишет: „Давно ли вы перечитывали прозу П.е.. прочтите спа-чала все понести Белкина. Их надо изучать и изучать каждому писателю Изучение это чем важное область поэзии бесконечна, как жизнь; но все предметы, поэзии предвечно распределены по известной иерархии, и смешоние низших с высшими или принятие низшего за высший есть один из главных камней преткновения. У великих поэтов, у И., эта гармоническая правильность распределения предметов до совершенство чтение Гомера, П. сжимает область и, если возбуждает к работе, то безошибочно“.

Толстой изучал фразеологическую систему, и его утверждение в первую очередь относится к единицам построения пушкинской прозы. Пушкинская проза преобразовывалась не внутри какого-либо одного прозаического жанра. Таким жанром не могли быть письма П., сами проделавшие сложную эволюцию от карамзинистской шуточной перифразы его ранних писем до фразеологической простоты и вместе обилия намеков („домашняя семантика“) его позднейших писем. Эпистолярный жанр был устойчивым, достигшим большой культуры у карамзинистов, и эволюция его у П. сама должна бы ia быть вызвана какими-либо причинами. Жанр иронических предисловий, заметок и статей П.,несомненно, должен быть изучен, но пока рано говорить о значении его, как двигателя пушкинского стиля в прозе. Ранние заметки его о Шаховском доказывают, что лицейский П. движется здесь по периферии карамзинистской прозы, и нужны были какие-то дополнительные условия, чтобы совершился сдвиг и в этом жанре. Условия эти след ет искать в стиховой работе П. Уже Сенковский в 1834 г. отметил близость пушкинской прозы к его стиху (в личном письме к П). В шипе время заново поднял вопрос о родстве пушкинской прозы со стихом П. М. Эйхенбаум, проанализировавший фонетическое строение пушкинской прозаической фразы.

Верно отмеченное сродство возбуждает, однако, вопрос об условиях, при которых стих мог до такой с епени повлиять на прозу. Дело разъясняется, если мы обратимся не столько к стиху как результату, сколько к самой стиховой работе П.

Стиховая работа П. с опубликованием черновиков совершенно разрушила ходкую в первой половине XIX века (когда ру описи его были недоступны) легенду о П-экспромптере. Прозаические планы — прозаические программы — стиховые черновик и,—вот краткий перечень этапов и методов его стиховой работы. Вместе с тем, при изучении массы его черновых материалов возникло противоположное убеждение, что пропасть лежит между ними и окончательным результатом — стихом. Однако, анализ его прозаических планов и программ для стихов указывает, что этой пропасти не существует. П. намечав г в планах и программах опорные фразовые пункты, выпуская можду ними то, что предоставляется дальнейшему развитью стиховой речи. При этом в планах условные обозначения—„то и то“,etc“ — указьп-али па эти свободные места, а в программах эти свободные места но обозначены, и фразовые отрезки синтактичо-ски спаяны.

Эта фраза не явилась в итоге простым отражением стиховой фразы и не была, в то же время, прозаическим периодом. Огромные пространства, оставленные для свободного развития стиховой речи, сказывались в большом временном обхпато фразы. Слона, как воссоединенные опорные пункты стиховой речи, уже не служили для заполнения прозаического периода, а являлись емкими обозначениями. „Иерархия предметов“ явилась резулюа-том программного назначения прозы. Отсюда перенос ц -нтра тяжести не на период, а на краткую фразу; отсюда же — учет веса, „иерархия слов“, спнтактическн воссоединяемых, и учет веса, „иерархия фраз“, со“ДИ!1яющихся в период.

Как зыбка грань, отделяющая пушкинские черновые программы от его чистовой прозы, видно из того, что иногда эти черновики становились сами по себе чистовой прозой. Так, „Сцены из рыцарских времен являются, повидимому, распространенным сценарием драмы (они носят у П. название „План“), а „Кирджали“, напечатанный самим П., является точно также программою большого произведения.

Так, не стерта грань между программою и произведением в „Путешествии в Арзрум“, где _NB“ перед фразами „и проч.“ обрывающие фразы, дают непосредственность речи путешественника.

„Иерархия предметов“ от этого нейтрального фразеологического построения получается совершенно своеобразная. Действия и события перечисляются, а не рассказываются; они но педализированы. Нейтральная сценарная фра а вырастает в нейтральней) позу рассказчика.

Здесь были методы овла1ения внелитературными и литературными материалами: запись исторических анекдотов (table talk), пересказ литературных материалов („Дисон Теннер“, „Записки бригадира Моро де Бра-зе“) становились сами по себе литературными произведениями. Анекдот, как своеобразная

Программа, является сюжетною основою его новелл („Совести Белкина“, „Пиковая Дама“).

Этот зке метод наличествует и в тех прозаических жанрах, которые достигли во время II. значительного распространения и известной степени культуры: в исторической повести, разбойничьем романе и так далее („Арап Петра Великого“, „Дубровский“, „Капитанская дочка“). Насколько нейтральный стиль пушкинской прозы помогал ему использовать документальные материалы, видно хотя бы из того, что главою „Дубровского“ является подлинный современный судный документ и что введение его в ткаиь ромапа не вызвало никакого стилистического разнобоя. Это делает у П. совершенно нейтральным лицо автора и позволяет в ряде случаев разделить его на два лица: выдвинуть- вымышленное лицо рассказчика, а себе взять роль издателя („Повести Белкина“, „История села Горюхииа“, „Капитанская дочка“).

Отношение к материалу историческому для П. вытекает из его работы над стиховым эпосом — материалы „вызываются“ современной точкой зрения. Так, в „Аранч Потра Великого“ П. разрабатывает материалы своей родословной, бывшие актуальными для пего сначала как составная часть его „поэтического лица“, а затем актуализованные социальными вопросами („Моя родословная“). Так, работа над „Капитанской дочкой“ совпадает с исторической работой над Пугачевским бунтом, работой, также выдвинутой актуальными социальными проблемми, а „История села Горюхина“ является экспериментом писа) елл-историка,—пародическим осмыслением „Истории Государства Российского“ Карамзина (II. Ст ахов).

Работа поэта, а затем и прозаика все больше сталкивает И. с документом. Его художественная работа не только питается резервуаром пауки, но и но возникающим методологическим вопросам близка к ней.

Отсюда — диалектический пероход на материал, как на таковой; П. становится историком. Его этнографическая собирательская работа (народные песни, историч. анекдоты и так далее), „Пугачевский бунт“, продпарительная работа над „Историей Петра Великого“, планы его работы над историей кавказских войн и намерение заняться историей французской реио юцнн— доказывают, что П. постепенно, но неткоо-нительно ш -л к копцу своей литературной деятельности, к широкому раскрытью пределов литературы, к включению в нее и научной литературы.

О этим совпадало и изменение авторского лица. Все более вырисовывавшаяся в его художественно - прозаической работе нейтральность авторского лица, лицо автора-издателя материалов, будучи явлением стиля, постепенно перерастало свою чисто стилистическую роль.

Когда Сепковский, воспользовавшись вымышленным именем и обликом Белкина, напечатал за подписью Белкина несколько своих повестей, II. так об этом писал Плетневу: „Радуюсь, что Сонковский промышляет именем Белкина; но нельзя ль (разумеется из-за угла и тихонько, папример, в М. Набл.) объявить, что настоящий Белкин умер и не принимает па свою долю грехов своего омонима“ (1835).

Так вымышленное лицо „цнктизатора“, которое было сродни многим зап.-европ. явлениям (вымышленные циклизаторы у Вальтер - Скотта, Вашингтон-Ирвинга, ср. с русскими явлениями Гомозейки, казака Луганского, Пасичшша рудого Папько и так далее) у П. дорастает до явления журнала.

Стремление к собственному журча iy ра-стот у П. постепенно, оно сочетается со сложными условиями литературш и раооты (борьба против м пополни Булгарина и Греча), но к 30-м годам журнал становится для П. необходимое! ыо, вызнанной эволюцией его литературной деятельности. Это доказывает хотя бы несостояыпееся журнальное предприятие, в котором П. шел на соглашение и сотрудничество с Булгариным. „Литературная газет “, издававшаяся Дельвигом при бтижчйшем сотрудничестве П., по небольшим своим размерам и узким задачам не »п гла удовлетворять IT. (Мешали сотрудничеству в пей и би графические условия тогдашней его жизни — разъезды) Ж) риалом П. становится „Современник“. 11ри том широком объёме и содержании понятии „литература“, которое в ту пору созре ю у П-, журнал ого продставляет собою любопытноо явление. Несомненен его упор па чисто фактический, документальный материал. (В. Шкловский). Сношения с лицами, не являющимися профессиональными литераторами, но много видевшими и любопытными: II. А. Дуровой, В. А. Дуровым, Сухоруковым и так далее — характерны для II.-журналиста, так же как и попытки вызова литераторов из соседних с художественной литературою рядов — во даром последнее письмо П. прошагает конкретное литературное сотрудничество в журиале детской писательнице Ишимовой.

Бесполезны дотеки о том, что делал бы П., если бы в 1837 г. не был убит. Литературная эволюция, проделанная им, быта катастрофической по силе и быстроте. Литературная его форма перерасала свою функцию, и новая функция изменяла форму. К концу литературной деятельности П. вводил в круг литературы ряды вмелитературпые (наука и журналистика), ибо для него были узки функции замкнутого литературного ряда. Он перерастал их.

10. Тынянов.