> Энциклопедический словарь Железнова, страница > Польская литература

Польская литература

Till. Польская литература. (Историю литературы Р. II. до Мировой воины см. XXXII, 617/45). Если годы политического и социального брожения, непосредственно предшествовавшие 1905 г., принесли большой литературный подъем, отразившийся не только на литературе, разрабатывавшей общественные темы, но и на интимно-индивидуалистическо-модернистском направлении «Молодой Польши», то годы революции и контрреволюции, обнажившие классовые пружины общественных настроений и рассеявшие национальные иллюзии, привели к упадку литературного творчества. Э го, прежде всего, касается антисоциального, модернистского литературного лагеря. Пшибышевский (Przybyszewski, 1808—1927; см.), Кас-прович (1800 — 1920, см.), Стафф (Leopold Staff, родился в 1878 г.), Лемаи-ский (Jan Lemanski, родился в 1800 г.), Мицииский (Tadeusz Micinski; 1873— —1919) и др. (Выспянский умер в 1907 году) выходят из того настроения боевого пыла, в которое они были приведены общим неясным брожением предреволюционных годов. Их творческий размах ослабевает, одни из них (Каспрович, Стафф и др.) впадают во что-то в родо примирительного, бесстрастного классицизма и от поэзии переходят к версификации;

другие (Пшибышевский, Мицииский) пережевывают самих себя, пытаясь уже с холодной искусственностью плодить понрёжнему метафизические фантазии.

Лучше сохранилось то крыло литературы, которое непосредственно выражало идеи и настроения буржуазно-оппозиционного лагеря и которое, след., было более связано с жизнью широких общественных слоев. Однако, те бурлсуазно-радикальные круги, которые непосредственно эту литературу создавали, пережили в 1905—1906 г. крушение своих национальных надежд, что придало их творчеству безотрадный и безнадежный тон. Характерным проявлением этих настроений является, между прочим, и роман «Озими» (1911) В. Вс-рента (смотрите), который тут впервые выступает в качестве писателя с политическим оттенком. Более определенны в политическом отношении романы Жеромского, Струга и Даниловского. Даниловский (Danilowski, 1871—1927; ем. XXII, 559, и XLYI1I, прил., 128/29) в своем романе «Ласточка» (1907) дает портрет человека, превращающегося из революционера в обывателя. А. Струг (смотрите) в своих «Людях подполья» (1908) и других, последовавших за этим сборпиках рассказов, изображает подполыциков-роволюционеров пеиеэсовского типа, по, далекий от сколько-нибудь глубокого попнмания политических проблем, оп лишь схватывает безотрадные переживания людей, прикованных чувством долга к тачке подпольной организации, утративших надежду на победу и вместе с тем не решающихся уйти прочь от дела, в которое они больше пе верят. Cm. Вжозовскггй (Stanislaw Brzo-zorvski, 1878— 1911) в ромапе «Пламя» (1908) заставляет своего героя участвовать и в парижской Коммуне, и в итальянском рабочем движении, и в деятельности «Народной волн»,

но все это выражено в хаотической форме, испещрепо чужими словами и мыслями. Более сложен идеологически Жеромский (1864 — 1925; см. XX, 182/83, и XLVIII, прил., 132). После крушения революции оп занят исканием путей к восстановлению национальной независимости Польши без участия масс и без хглассовой борьбы. Он ищет восстановителя Польши то в гениальном военном изобретателе, то в летчике, то в богаче, строящем польскую национальную промышленность, то в филаптроне, создающем просветительные учерезкдеиия, но все эти попытки он сам завершает всегда неудачным концом («Роза», 1909; «Краса жизни», 1911; «Буран», 1916; «Милосердие», 1918). Резко антипролетарская тенденция здесь уже нередко находит прямое выражение. Другой характерной чертой является бегство в историческое прошлое, которое объединяет Жеромского с целым рядом радикальных писателей. Жеромский, Струг («Отцы наши», 1911), Серошсвский (смотрите XLI, ч. 6, 601/02; «Беневский», 1916, «Океан», 1917), Велеполъская («Крыяки», 1913) дают целый ряд произведений, относящихся почти без исключения к истории национальных восстаний. У Жеромского все его исторические романы и рассказы носят опять-таки характер искапий того, как погибла Польша и как можно было ее спасти. К истории восстаний обращается и Реймопт (смотрите), дающий нам в своих романах великолепную картину Полыни времен разделов, с той лее тенденцией к игнорированию классовых антагонизмов, которая характеризовала и его романы из современной жизни. Все еще к той лее серии молено отпести и ро-мап Берепта из времен средневековья «Живые камни» (1918). Есть в послереволюционной эпохе Польши и свой период «полового вопроса» (Грубипский—Waclaw Grubinski; родился в 1883 г., и др.) и мистическихисканий («Мария Магдалина» Даниловского, 1912, и др.). Характерной деталью из этой лее эпохи является эволюция социалистического критика От. Бжозовскою в сторону нео-католицизма. От разломе спил спаслась в значительной степени общественная литература австрийской Польши. Бытописатель сельской бедноты Владислав Оркип (Orkan, псевд. Ф. Смре-чинского; 1876 — 1930) продолжал писать в прежнем духе и дал потрясающие картины голода и заразы в деревне в романе «Мор» (1910), а Казимир Тетмайер (смотрите) дает красочные очерки и исторические романы из жизни и борьбы польских горцев. В Кракове начинает писать Каден-Бапдровский (Juljusz Kaden-Band-rovvski; родился и 1885 г.), начинающий с весьма радикальных нот в своих «Профессиях » (1911) и других произведениях.

Эта эпоха распада и безнадеяшых искапий продолжается вплоть до войны, и роман Жеромского «Милосердие», представляющий улсасы войны, непосредственно примыкает к серии «Борьба с сатаной», начавшейся еще до Мировой войны. Этот роман, однако, стоит немного особняком в военной литературе Полыни, несколько он принадлежит перу самого принципиального националиста, резко враждебного обеим сторонам, воевавшим на польской территории. В общем же польская литература этого периода безусловно поддерживает войну, причем подовляющее большинство писателей и произведений стоит на точке зрения антирусской (австрофильской) ориентации и прославляет Пилсудского. Создается целая масса произведений разпого рода в честь Пилсудского. и легионов. Эту литературу далее с точки зрения буржуазного национализма следует признать весьма поверхностной и бедной идейным содерлсанием. В лирике, весьма обильной, это монео бросается в глаза,

но зато в ромапах («Химера» Струга, «Лук» Бандровского, «Конский топот» Даниловского и др.) становится прямо нестерпимым.

Образование независимой Польши создает некоторый перелом в литературе. Литература впервые освобождается от своей вековой миссии выражать политические устремления разных классов, которые по могли быть выдвинуты пи со свободной парламентской трибуны за отсутствием ее в Польше, ни в общей прессе, задавленной цензурой. Поэтому первые годы независимости характеризуются некоторой пустотой в литературе, как будто не находящей себе новых тем. Далее советско-польская война очень мало отразилась в польской литературе. Кроме довольно слабой «Могилы неизвестного солдата» (1922) А. Струга, едва ли найдется хоть одна «патриотическая» книга, стоящая на приемлемом литературном уровпе. Драма Жеромского «Белее снега» (1920), в которой ведется резкая травля против большевиков, представляет собой, далее по млению польской критики, очень слабое произведение, а остальные писания, в роде драм Серошевского («Большевики»), Грубинского («Лепин»), антисемитской драмы Г. Ростворовского (Rostworowski), рассказов Евг. Малачевского и тому подобное. стоят за пределами художественной литературы. Сам Жеромский занимается гораздо больше патриотической публицистикой, чем худолсествоппым отоб-раясением действительности. Значительный подъем наблюдается за эти первые годы лишь в лирической поэзии, где выступает целый ряд молодых футуристических поэтов, отличающихся по большей части бодрым, жизнерадостным настроением и воспевающих ритм современной жизни, завоевания техники, спорт и т. и. Некоторые из них иногда ударяют по революционным струнам, как, наир., Слонимский;

Виттлип дает несколько сильных, хотя и окрашенных мистицизмом, поэм и стихотворений, направленных против войны; есть другие (о них скажем ниже), которые развиваются в сторону пролетарской поэзии. Но в общем идейного содержания в этой поэзии мало и еще меньше отралсе-ния современности. Самую видную роль сыграла варшавская группа «Скамандр»: Тувим (смотрите), Лехонь

(Jan Lechon, родился в 1899 г.), Слонимский (Anton Slonimski, родился в 1895 г.), Вежинский (Kazimierz Wierzynski, родился в 1894 г.). Группа эта издает теперь ежедельник «Литературные известия» («Wiadomosci iiterackie»), разыгрывающий из себя что-то в роде оппозиции внутри лагеря Иилсудского.

Сама по себе, впрочем, эта литература миниатюр не имела большого значения. Пулшо было наступление мира и некоторое разрежение атмосферы патриотического угара для того, чтобы могла появиться литература, более глубоко освещающая современную жизнь. Развернувшиеся во весь рост классовые противоречия капиталистической Польши скоро развеяли энтузиазм той мелкобуржуазной интеллигенции, которая склонна была представлять себе независимую Польшу чем-то в роде внеклассового рая. После окончания воины начинают появляться произведения, отражающие эти новые настроения, причем все они выходят как раз из-под пера писателей старого поколения, разочаровавшихся в новом строе, который они втечение многих лет рисовали себе совершенно иным. Первым появился роман Кадена-Банд-ровского «Генерал Барч» (1928). Затем Рыгср-Налковская издала «Роман Терезы Геннерт» (1924). В 1925 г. вышел знаменитый роман Жеромского «Канун весны», а в 1926 году «Поколение Марека Свиды» Струга. Во всех этих романах отражается эпоха конца войны и начала мира,

и все они в большей или меньшей степени отражают волну грязи, которая захлестнула Польшу, когда ее буржуазия, подавив зачатки революции, стала строить свое национальное государство. Вместо патриотизма на каждом шагу фразы, лицемерие, трусость, карьеризм, разложение. Настоящие, преданные отечеству патриоты являются немногочисленными исключениями. Они обыкновенно одиноки, часто их даже травят. Таков геперал Барч в романе Кадепа-Бапдровского. Он выбивается из сил, стараясь объединить самые разнообразные элементы около национального дела, дипломатничает, приносит в лсертву своих собственных товарищей, свою жену, которая, сама этого не зная, используется контрразведкой для поимки иностранного шпиона, он отказывается от счастья с другой женщиной. И все это для того, чтобы, очутившись одиноким среди всех, спрашивать себя: в конце концов, кому и для чего нуяспы такие ясертвы с его стороны,—и услышать от своего единственного преданного помощника, майора Пыця, что их цель—добиться маленьких облегчений повседневной жизни. Каден при всем этом прибегает к гротеску, сгущает краски, и сам Барч выходит у него отнюдь не идеальным человеком. Получается карикатура пил-судчипы, написанная пером иилеуд-чика. Мепее значителен роман Пал-ковской, где интересно бытовое отражение офицерской среды — среды людей праздных, терпящих вечную пужду в деньгах, разочарованных тем, что республика им так мало дала за их национальные заслуги, иногда в погоне за депьгами доходящих до уголовщины и мечтающих о новой войне, могущей поправить их финансы и доставить им повышения и почести.

Наиболее выдающееся явлепие в этой группе представляет, конечно, роман Жеромского. Здесь мы имеемпопытку широкого охвата всей социальной среды независимого польского государства, начиная помещичьим классом и кончая, если не рабочим классом, то во всяком случае коммунистами. Разложение «общества» во время войны, сытое физиологическое прозябание деревенской шляхты, нужда крестьянства и еврейства, государственная деятельность патриота Гаевца, как-то странно одинокого,— все это, правда при весьма случайной пропорции различных элементов, дает до некоторой степени картину Польши. Затем следует эволюция героя ромапа, Барыки, от патриотизма (участие в качестве волонтера в войне против Сов. России) к большевизму, его борьба с Гаевцом и горячие тирады против угнетения рабочих, крестьяп и национальных меньшинств в Польше, изображение коммунистической среды, демонстрация рабочих, идущих с Барыкой во главе на бельведерский дворец. Жеромский оборвал роман па изображении этой демонстрации, идущей на «серую стену солдат». В своем страхе перед теныо надвигающейся революции автор не останавливается перед использованием подлинных коммунистических документов и дает потрясающие подробности о жестокостях полиции. Сам за себя говорит и контраст между Барыкой и всеми прежними героями Жеромского: один Ба-рыка оказался не одиноким героем, не беспочвенным дерзателем, а застрельщиком революционной толпы. Роман произвел в Польше громадную сенсацию, и Жеромскому пришлось объяснять, что у него не было антинациональных тенденций и что он только хотел предостеречь родину от сохранения общественных отношений, толкающих молодела в объятия большевизма.

Последний в этой группе, роман Л. Струга дает длпнпую, мрачную и однообразную картину разлолсонпяпольской буржуазной общественности во время войны. Тут и предательство, и дезертирство, и белые русские офицеры на польской службе, и разгул спек-fl ляции, и травля против тех, кто, как ассимилированный еврей Плехинский, верой и правдой служит отечеству, и преследование офицера идеалиста, не желающего воипы. II главное—в романе совершенно не видно просвета. Настоящих активных патриотов автор показать но может, и герой романа, Марек Свида, спасается от окончательного отчаяния лишь в объятиях любви. Все это, конечно, говорит о том чувстве безысходности, которое овладело подобными Стругу патриотическими писателями.

Слабое отражение тех лее иастро-епий мы видим в романе Ф. Гетелл (Goetel) «Изо дня вдень» (1926), где герой, переживший русскую революцию и антибольшевистски настроенный, возвращается в Польшу и соприкасается с польской действительностью, между прочим с краковским восстанием. Однако, соцнальпо-иолнти-ческие ноты отступают здесь далеко па задний плап перед любовной интригой.

Произведения, представляющего во-скрешсппую буржуазную Польшу в пололштольном свете, так никто и не дал. Его обещал дать Жеромский, но он так и умер, но выполнив своего невыполнимого обещания. Другие авторы, как те же Струг и Кадеп, про-доллсают давать произведения, пора-жагощие своими мрачными красками. Интересно, что эти произведения, почти все без исключения, исходят от писателей, близких к лагерю ГГилсудского. Казалось бы, что завоевание власти фашистами должпо было переменить их настроение к лучшему. Но этого пет. Роман Струга «Счастье кассира Спевапкевнча» (1927) производит безотрадное впечатление. Еще характернее роман верпого приверлсенца Пилсудского Кадена-Бандровского «Черные крылья» (1929). Несмотря на всю свою преданность фашизму, автор не находит пи одной светлой черточки для характеристики сфер фашизма и капитала. Все представители этих кругов изображены им в отталкивающем виде. Порядочно достается социалистам, в особенности их вождю Женевскому (портрет Да-шипского), ловко обманывающему рабочих. С другой стороны, однако, рабочие представлены в духе, вполне соответствующем фашистским тенденциям, как темпая масса, дающая себя вести кал;дому фантасту, а иногда даже провокатору.

Па ряду с буржуазной литературой в Польше развивается и пролетарская. Проза, представленная, гл. обр., двумя романами, написанными еще во время войны, «Возрол;депием» Рудницкою и «Боевым Шляхом» Гурплка, довольно слаба. Оба автора—рабочие. Хотя эти романы, в особенности первый, не лишены некоторых литературных достоинств, опи не имеют никакой связи с совромеппостыо и дают довольно баиальпые жизнеописания рабочих-революционеров в бывшем Царстве Польском. Рабочего настоящей эпохи, пока что, никто в польской литературе не дал.

Пролетарская поэзия современной Польши имеет совершенно другое происхождение: к пей относится ряд поэтов, бывших футуристов, возвысившихся до защиты интересов пролетариата. Среди них можно назвать талантливых лириков: Брупо Ясепско-ю, автора «Слова о Шеле» и романа «Я жгу Париж», Владислава Яроневскою и, наконец, Ст. Р. Стапде, поэта немного вычурного, по самого вдумчивого из всех. Поэт Вапдурский более известен как видный режиссер; среди критиков-марксистов выделяется Аидр. Ставар.

Сколько-нибудь достойной внимания крестьянской литературы независимая Польша пока но ’породила. Мария Домбровская пыталась в «Людях оттуда» (1926) дать некоторое отражение психики бедняков и батраков. По ее наброски, хотя и проникнутые сочувствием к деревенской бедноте, написапы е точки зрения просвощоппого буржуа, и характерны те идиллические отношения, которые она создает между помещичьей усадьбой и крестьянскими избами. Писатель галицийской бедпоты Владислав Оркан замыкается в далекое прошлое, изображая в ромапе «Бунт Костки Наперсного» (1926) восстание крссть-яи-горцев в XVII столетии.

Литера т.: With. Fdim an, cWspoIczesna Jitora-tura polska. U/upoIniona pr/oz Stef. Kolaczkowskiogo», Kr. 10 JO (годится лишь как справочник); 11. О. Kamien-ski, «Pol wicku literatury polskiej». Tom I. Moskwa, 1032.Г. Камеискгсй.