> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > После яицких казаков они с такими своими руководителями

После яицких казаков они с такими своими руководителями

После яицких казаков они с такими своими руководителями, как их старшина Еман Серай, Кинзя-Арсланов, Юлай, Салават, под Оренбургом представляли главную силу пугачевскогосборища. Особенно замечателен из этих башкирских вождей Салават, сын Юлая. Ои был не только военным, но и духовным в о лсд ем своего народа. Это—интересная личность из татаробашкирского мира. Он был поэтом и импровизатором своих песен. Он их пел, как степная птица, но он таклсе был страстным борцом за свободу родной степной лсизни, всех своих соотечественников он звал к упорной борьбе против екатерининского правительства. То, что давал П. Башкирии, заставляло Салавата крепко примкнуть к поднявшемуся движению за императора Петра Федоровича.

Когда вполне выяснилось, что П. допускает уничтожение русского владычества в Башкирии и обещает отдать всю Башкирию в исключительное владение башкирам с выводом отсюда всех русских поселенцев, то башкиры массами начали присоединяться к П.: он знал, какие струны башкирского сердца задеть, чтобы в конце-концов поднять всю Башкирию. Близкие к башкирам татары выделили из своей среды энергичных помощников для П. в его сношениях с турецко-татарскими народами Приуралья и вообще в деле организации восстания в первое время. Таков, наир., татарин Идорка, по инициативе которого его сыном, яицким казаком Болтаем, было написано агитационное письмо к киргиз-кайсацкому хану Нур-Али; таков татарин Муса-Алиев, командовавший каргалинскими татарами, таков татарин Абдул, командовавший сборным отрядом. Это—незаменимые помощники П.; не обратись он к ним, едва-ли бы он смог привлечь к мятезку кочевников в том количестве, в каком ему это удалось.

На казанской дороге одновременно с башкирами поднялись за П. и служилые татары, и черемисы, и дворцовые крестьяне. Все они, „согласись“, как говорится в татарском письме старшины Турая Ишалина, „к милосердому государю склонились“ и высказали полную готовность за него стоять, „не пожалел сил своих, до последней крови капли“. Далее, согласившиеся народы Казанской губернии, в том числе и русские дворцовые крестьяне, поспрашивали у „царского милосердия“

Присылки войска и пушек. Они при этом сообщали и о своем „намерении“: 1) собрать от окольных жителей „для нынешней войны с казкдого двора по одному казаку и со всеми ружьями“ и 2) в ближайшую „пятницу город Уфу разорять ехать“. Под письмом подписались башкирские и татарские старшины, а такзке один мулла; черемисский управитель вместо „руки“ приложил „тамгу“, это же сделал и старшина Турай Италии, от имени которого было послано письмо. Под письмом нет ни одного русского имени, что указывает, что это предприятие было татаро-башкирским.

Нузкно отметить, что подпись муллы под письмом не единичный показатель участия мусульманского духовенства в пугач, движении. Деревенские муллы, позкалованные от Г1. „верой и законом“, близкие по своему социальному положению к угнетенному крестьянству, как и русские сельские попы, нередко выступали застрельщиками восстания. В документах они упоминаются в качестве „походных командиров“, „войсковых предводителей и атаманов“ и „переводчиков“ „Русско-Азиатской армии“ П., причем обыкновенно последнюю должность они совмещали с первой.

Итак, мы видим, что в первый период движения гражданская „война“ велась преимущественно силами восточных народов, главным образом башкир. Это имело, как увидим дальше, и свои отрицательные последствия для русского населения, в том числе и крестьянского, признавшего П. своим „государем“. При всем том главные нити двизкения остались в руках яиц-ких коноводов, принявших II. в качестве обретшегося „государя“; это— яицкие казаки: Чика-Зарубин, Максим Щи гаев, Андрей Овчинников, Тимофей Падуров, Димитрий Почиталин, Лысов, Чумаков, Иван Творогов, Афанасий Перфильев и др. Некоторые из них, если не все, знали о самозванстве П., но тем не менее они его приняли как удобное орудие восстания, как средство поднять черную Русь, да и другие угнетенные народы, на похитительницу власти, барскую царицу, за об‘я-вившегося законного царя, позкелав-

шего дать все тем, у кого все было отнято, царя угнетенных и обездоленных, который знал, „что вся чернь его радостно и везде примет, лишь только услышит“. К числу ближайших помощников П. следует отнести также бывшего крестьянина, беглого, с вырванными ноздрями, каторжника Хлопушу, который умело агитировал на заводах и доставлял с них П. не только толпы поднявшихся рабочих, в том числе и „годных к употреблению—с лопатками, кирками и другими горными инструментами“, но и пушки, ядра и порох, сработанные на заводах специально для пугачевской армии. Хлопуша же привел к П. вместе с заводскими рабочими и толпу башкир. Все это—черты, которыми характеризуется первый период восстания. Присутствие в стане П.заводских рабочих и беглых крестьян указывало, в каком направлении будет дальше развиваться мятеж, но присутствие означенных и иных элементов, наир.500 черемисов, не изменило первоначального казацкого и татаро-башкирского характера пугачевщины. На первых порах восстание было именно таковым. Окрепло оно не сразу, но все-таки весьма быстро. Мы знаем, что 17 сентября, при первой встрече П. с правительственными войсками, у него было всего 140 человек казаков, татар и калмыков. Но уже ]8 сентября под Яицким городком толпа его значительно увеличилась перебежавшими на его сторону казаками; впоследствии в помощь прибыли башкиры и затмили собой другие инородческие отряды. Встреченный под Яицким городком пушечными выстрелами, II. отошел от Яицкого городка, сказав своей толпе: „Что, други мои, вас терять напрасно; пойдем туда, где нас примут“. Казаки посоветовали ему идти по линии „до Илецкой станицы“. Толпа и двинулась в указанном направлении. По пути к Елецкому городку П. со встречных форпостов „забирал“ с собою всех людей, „кого силою, а кого охотою“; забирал также пушки и снаряды. Получив „указ“ от П., нлецкие казаки приняли его, как „государя“, с хлебом и солью. Самозванец прошел прямо в церковь и велелтам „петь молебен и упоминать на ектиньях государя Петра Федоровича, а государыню исключить“. При этом распространился о своих планах как относительно государыни, так и своей будущей политики по отношению к поддерживающему ее дворянству.

„Когда,— говорил он,— бог донесет меня в Петербург, то зашлю ее (Екатерину) в монастырь, пускай за грехи свои богу молится. А у бояр села и деревни отберу, а буду жаловать их деньгами. А которыми лишен престола, тех без всякой пощады перевешаю“. Вспоминал он к о Павле Петровиче: „Сын мой человек еще молодой, так он меня и не знает“, — сказал П. и заплакал; потом, подняв глаза на иконы, воскликнул: „Дай бог, чтоб я мог дойти до Петербурга и сына своего увидеть здорова“ Атаман Илец-кого городка, по наговору его подчиненных, был повешен, дом его разграблен, а малолетний сын взят был самим П. вместе с атаманскими деньгами, жалованным ковшем и хорошим платьем. Увеличив свою казну тремя стами рублей, а толпу 300 илецкими казаками, II. через два дня, которые он провел в Елецком городке, двинулся дальше. Он теперь шел к „Рассыпной крепости“, предварительно послав туда тоже „указ“ с требованием присоединиться к нему и с обещанием пожаловать за это „вечной вольностью, реками, морями, всеми выгодами, жалованьем, провиантом, порохом, свинцом, чинами и честыо“.

В „Рассыпной“ казаки тоже перешли на сторону П., и крепость была взята им без труда. Комендант Целовский с женой, поручик Талбаев и священник, очевидно, не поторопившийся выйти к самозванцу с крестом и иконами, были повешены. После этой крепости та же судьба постигла и „Нижнеозерную“, где были казнены комендант ее, майор Харлов, и другие офицеры. В „Татищевой“, куда П. подошел после занятия Нижнеозерной, к нему передался бывший депутат Большой екатерининской комиссии, казак Паду-ров с товарищами, и это обстоятельство содействовало взятью Татищевой, но под этой крепостью П. встретил сильное сопротивление, и первый приступ его был отбит пушечной пальбой. Приказав зажечь стогн сена вокруг крепости, П. запалил и ее самое, защитники дрогнули, пугачевцы ворвались в крепость и „множество людей покололи“. В Татищевой П. досталась богатая добыча: не только несколько пушек, но и „немалое число“—как сообщает Рычков, — „полковой, кабацких и соляных сборов, денежной казны, многое число военной амуниции, провианта, сала и вина“. В числе добычи П. оказалась и вдова погибшего Хар-лова, отосланная им перед приходом П. в место более безопасное — в Татищеву»), к ее родителям, и попавшая здесь в наложницы к самозванцу; родители ее, комендант Елагин с женой, и бригадир Билов, не согласившийся на сражение с инсургентами в открытом поле, погибли во время резни в крепости. Взяв после Татищевой еще несколько крепостей, П. приступил к Оренбургу, главному административному центру этого степного казацкого края. Оренбург был окружен инсургентами, и пути к нему были пересечены. Положение получилось весьма затруднительное, тем более, что оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп не озаботился во-время перевести из близ лежавших малых крепостей в губернский город сестные и боевые припасы. Тем не менее, несмотря на целый ряд и других ошибок и медлительность этого администратора, общая линия борнбы с мятежом была выбрана им правильно: он решился обороняться, а не наступать. Недостаточность хороших военных сил и особенно их социальная ненадежность, вполне выяснившаяся во время успешного движения П. к Оренбургу, невольно заставили Рейнсдорпа, а с ним и остальную губернскую администрацию, возложить единственную надежду на стены и другие укрепления этого города. Действительно, конная пугачевская толпа, достигавшая к моменту первого подступа к Оренбургу всего 2.360 человек, с небольшим сравнительно количеством пушек (до 20), была бессильна против городской более значительной артиллерии, плохо ли, хорошо ли действовавшей из-за городских прикрытий. Началась осада Оренбурга П., задержавшая его здесь надолго. Вполне естественно было для яицких казаков и приуральских кочевников желать во что бы то ни стало покончить с Оренбургом, ибо в их глазах здесь было сосредоточено все то зло, от которого они страдали; сюда их таскали в тюрьмы; отсюда их ссылали в отдаленные места; отсюда шло на них всяческое угнетение и лишение свободы пользоваться дарами природы того края, который искони они считали своим, жить и управляться так, как они искони привыкли. Оренбург, словом, и для яицких казаков и для инородцев, нередко становившихся яицкими казаками, был синонимом насилия, и они его ожесточенно ненавидели, а потому хотели во что бы то ни стало взять. Несколько раз П. приступал к Оренбургу с этой целью (12 и 22 октября, 2 и 3 ноября), но удачи но имел. Тогда он, основавшись в 7 верстах от Оренбурга в слободе Берде, решил взять его измором; но и это не удалось, хотя, казалось, многое благоприятствовало ему, особенно в первое время. В самом деле, силы П. значительно увеличились приводом к нему Хлопушей башкир и заводских рабочих, а также благодаря тому, что к нему в Берду стекалось все недовольное и раздраженпое.