> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > Последнему содействовала и агитация

Последнему содействовала и агитация

Последнему содействовала и агитация, которую II. широко вел из Берды. В числе рассылаемых им агитаторов были башкиры, что еще более подчеркивает значение их в пугачевском стане. Башкиры очень хорошо поняли основной смысл предпринятой П. борьбы — истребление „господ“. „Если кто помещика убьет до смерти и дом его разорит, — говорил эмиссар-башкирец крестьянам,—тому дано будет жалование 100 р„ а кто 10 дворянских домов разорит, тому 1000 р. и чин генеральский“.

„Разорять помещичьи дома“—это лозунг, который был брошен яицкими казаками в крестьянскио массы с самого начала движения. П. показал пример осуществления этого лозунга. Пируя под Оренбургом в барских хоромах губернаторской усадьбы, он приказал разгромить богатую обстановку дома и в,пояснение этого распоряжения сказал: „Вот как славно живут мои губернаторы; а на что им такие хоромы, когда я сам, как видите, живу просто“. Это было понятно сопровождавшей II. толпе, классовая ненависть которой не выносила преимуществ господского быта и вдохновляла ее стремиться к их уничтожению. А отсюда—шаг куничтожению и самого класса, обладавшего этими преимуществами— „благородного“ дворянства.П. был лишь ярким выразителем этих,приглушаемых насилием барского государства, чувств и затаенных желаний.

В одном из своих „манифестов““, сообщив во „всенародное известие““, что жители по оренбургской и сибирской линиям, „всякого чина люди“ признали его за „великого государя“ и обязались быть его „рабами““, П. далее с негодованием говорил: „Прочие лее, а особливо дворяне, не хотят своих чинов, рангу и дворянства отстать, употребляя свои злодейства, да и крестьян своих возмущая к супротивлению, нашей короне не повинуются““. Этого „великий государь“, вождь „победоносной армии““, не мог потерпеть, и его „супротивники“ были лсестоко наказаны: „града и жительства ихвыжжены““, сообщал II., „а с оными противниками учинено по всей строгости монаршего нашего правосудия““. П. миловал и назначал командирами только тех, кто переходил па его сторону и отличался в верности к нему „против прочих весьма отлично““, хотя таковой был и из офицерства противной „злодейской“ стороны.

Но был ташке П. выразителем чаяний и раскольничьего мира, а потому иногда не церемонился с православными храмами, опорными точками и еретического новшества в вероисповедании и государственного насилия над духовною жизнью народа. П. предоставлял раскольникам— бывшим в его войске, „кержакам“ (с,Керженца“), полную возмолшость ограблять церкви, но те этим не ограничились, предавшись и поруганию ненавистной им государственной веры: везжали в храмы прямо на лошадях, стреляли в образа, в уста Христа, изображенного распятым, вбивали гвоздь, иконы, писанные на холсте, сдирали и превра-1

щали их в подседельники, или в лошадиные потники, находящиеся под седлами. В то время, когда повсюду в северно-западной части Оренбургской губернии, где уже в конце ноября 1773 г. свирепствовал мятеж, производились эти и подобные действия, — Берда все более и более наполнялась приставшими к движению, и здесь—в промежутки между перестрелками с Оренбургом, между стрельбой в цель, скачками взапуски для развлечения и казнями попавших в руки пугачевцев их классовых врагов—шли попойки и развертывались широко половые излишества, словом, жили весело. То же самое происходило и под Уфой, в резиденции второго П., еще более, чем первый, решительного и сметливого—Чики-Зарубина,принявшего звание и имя гр. Чернышева, председателя военной коллегии. Распоряжаясь из села Чесноковки, куда для утехи этого самозванца и его товарищей свозились из окрестностей хорошенькие женщины и девушки, Чина - Зарубин начал приобретать господство в самом сердце Башкирии, но мятеж шагал уже дальше—в северный заводской район и в Западную Сибирь. Яицкие казаки и башкиры, в качестве царских полковников, рассыпались повсюду по обширному краю и действовали, не давая, как и Чика-За-рубин, никому отчета, самостоятельно, хотя и от имени Петра III.

Они, прежде всего, терроризировали не желавших „впредь быти в тихомирской отеческой воле““. С таковыми приказывалось поступать „со всей строгостью“: „Жилища их“, говорил указ пугачевского старшины, „енарала“ или полковника, „от имени самодержца все-российского““,—„как можно огню предать для лутчего страху““. „Строгие“ мерыдействовали. Уклонявшиеся раньше от „отеческой воли“ Петра Федоровича каялись: на этот случай предписывалось „зажженное сократить- Руководителям движения не было чуждо сознание общегосударственныхинтересов. У них была и соответствующая организация для планомерных действий— „военная коллегия““, которая и обявля-ла „указы“ от имени Петра III за подписью пугачевских старшин. При этом старшины русского происхождениястановились на защиту русского населения против „башкирских и мещеряк-ских команд“, предводительствуемых своими старшинами. Эти „команды“ не обращали внимания, покорились ли, или нет II. „русские жительства и помещичьи деревни“, а прямо их грабили и разоряли, „движимое имение“ между собой делили и многих при этом русских крестьян убивали. Они разгромили даже „казенную соляную пристань“ близь г. Уфы. Все это не одобрялось военной коллегией П., и она, например, в лице Ивана Творогова, дьяка Ивана Почиталина и секретаря Максима Горшкова, предпринимала „строгие“ меры против повстанцев - погромщиков: тут уже защищались подданные Петра III и казенное имущество. Приказывалось: таковым „чинить смертную казнь“, а „при соляной пристани“ поставить „достойный караул“. Даже „боярскую пажить“, т. - е. имущество бежавших дворян, военная коллегия считала государственным достоянием, грозясь наказанием за разграбление его „преслушникам его величества“. О таком дворянском имуществе предписывалось, описав его, „репортовать“ в военную коллегию. Особенно военная коллегия, разумеется, берегла „казенный хлеб“, необходимый для прокормления „армии его императорского величества“. Если бы тут нашлись противники, то с ними повеле-валось поступать, как „с нерачителями общего покоя и с нарушителями его императорского величества указа по законам неупустительного самотяж-чайшего наказания“. Если иногда, как мы знаем, сам П. в угоду раскольникам и допускал надругательства над православными храмами, то, с другой стороны, мы видим и их защиту военной коллегией от его же имени. В этом сказывался тоже государственный смысл пугачевского движения. Военная коллегия, обращаясь к „верноподданным его величества рабам“, требовала, чтобы „башкирцы или мещеряки до российских церквей божьих обиды и грабежи как сам их начальник, так и его команды люди, то есть иноверческие, разорения никакого бы не оказывали“. Отпадать от „веры христианского закона“ военная коллегия тоже строгозапрещала, обещая „за нарушения закону тягчайшее наказание“. Один из казацких старшин, Иван Кузнецов, был даже командирован для улаживания конфликтов, возникавших между русскими и „азиатскими народами“, а также для пресечения отпадений от „христианской веры“, что в разосланном им увещевании называется „развратом“. Здесь Кузнецов тоже отмечает, что „азиатские народы чинят не только противящимся без всякого увещевания, но и верноподданным делают притеснения и разные предоби-жении“, но он уверяет так лее русское население в том, что теперь они „присмирены“. На принципе законности стоял и властный (правая рука П. в первый период движения) Чика-Зарубин, ои асе „граф Иван Чернышев“, который приказывал своим подчиненным „никаких обид,налогов и разорений не чинить и ко взяткам не касаться“, угрожая за такие поступки „неизбежной смертной казнью“. Подобные рас-порянсения, „увещевания“ и „наставления“ как военной коллегии, так и отдельных пугачевских волсдей, делали имя Петра III еще более популярным в массах русского крестьянства и заводских рабочих,—и восстание крепло, быстро раздвигая свои пределы.