> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > Почему? Этот вопрос не безынтересен

Почему? Этот вопрос не безынтересен

Почемуе Этот вопрос не безынтересен, но едва ли он может быть разрешен с полной точностью. Одно несомненно: целый ряд обстоятельствотклонил П. от московского пути. Потерпев решительное поражение от регулярного войска под Казанью, П. боялся помериться с ним под Москвой, куда регулярная армия должна была подойти, так как война с турками закончилась; даже если бы П. и занял Москву, он мог бы очутиться в ней, как в мышеловке. С другой стороны, собственное войско П. было уже не прежней русско - азиатской армией: яицких казаков, главного ядра пугачевского войска, в нем было мало, и совсем не было воодушевленных ненавистью к русскому владычеству татаробашкирских конных ополчений, привыкших владеть оружием, хотя бы и холодным. Во всяком случае, отряды,

сформированные на правом берегу Волги из русских крестьян, много уступали прежней русско-азиатской армии, в которую входил и такой энергичный и во многих отношениях пригодный к борьбе элемент, как заводские рабочие.

Эта перемена в обстановке и боевом состоянии „армии“ не могла содействовать решению П. идти на Москву. Голод, который начинался на путях к ней, тоже мог охлаждать ого боевую энергию. Но за П., как за Петра III, было все крестьянство и городское простонародье; где бы он ни появлялся, хотя бы и с ничтожной военной силой, всюду он находил признание со стороны общественных низов. В этом была его могучая сила. На нее то и расчитывали казацкие старшины, когда звали П. в Москву, Они тоже видели и, надо думать, понимали условия нового создавшегося положения, но тем не менее советовали своему предводителю предпринять московский поход. Он лее не решился на этот крупный шаг. Тут-то и выявилась истинная личность этого возкдя великого народного движения.

П. был обыкновенный, хотя и довольно бойкий и ловкий авантюрист бродячей Руси, не веривший в конечное торжество своего дела, отделенного им, в конце-концов, откровенно от дела народа. Он решил сделать попытку уйти от начавших его энергично преследовать правительственных войск и начал быстрое отступление в южном направлении, вместо того, чтобы идти на запад—на Москву. Сначала он, было, думал найти поддерлску на своей родине, на Дону, но когда эта надеяеда сорвалась, он пустился совсем на утек, дабы скрыться в том же мире бродячей Руси, из которого он вышел, а, может быть, и пробраться опять в Башкирию. Всюду, где он проходил, вспыхивало восстание крестьян и вообще простонародья; но оно не задеряшвало П.: он стремился дальше. Это не обеску-раяшвало восставших, ибо у них появлялись свои „пугачи“, которые и продолжали работу главного „пугача“ вширь и вглубь. Иные, предводительствуя большими сборищами мятелши-ков, наводили улсас на большую округу;

таков, например, бывший дворовый Фирска, взволновавший „чернь“ в симбирском уезде настолько, что она, по свидетельству Рычкова, потерявшего здесь сына, „едва ли не вся устремилась на убийство и разграбление дворян“. Симбирск был в трепете от этого энергичного помощника П.,пожалованного им в полковники, и чуть-чуть удержался. Сам П. тоже обошел этот город и попал в него лишь впоследствии, пойманным,—в железной клетке. Теперь, пока еще вольный верховный „пугач“ во время полета своего к югу брал города довольно успешно, ибо сопротивление в них не было организовано, а измена „матушке-императрице“ встречалась все чаще и чаще и все в более широких размерах. Взял он Пензу, потом Петровск, из которого двинулся на Саратов. П. двигался очень быстро; только конных из прибывавших к ному крестьян он присоединял к своей толпе, пеших отпускал, ибо для той быстроты, с какой он двигался, можно было иметь лишь конное войско. За ним шел громадный обоз с награбленным добром, с женщинами и детьми. Те группы сторонников П., которые во что бы то ни стало хотели присоединиться к его толпе, идя за своим новоявленным „батюшкой“, долго не могли его догнать. Лишь под Саратовом присоединились к нему волжские казаки, а заводские крестьяне, шедшие за П. от Казани, нагнали его только когда он уже вышел из Саратова. Под этот последпий город П. подступил 5 августа (1774). Укреплен Саратов был плохо, но главная для него беда заключалась в том, что среди властей его не было единодушия, они ссорились между собой и старались подсидеть друг друга; к тому же не только среди жителей, но и среди войска открылась измена екатерининскому правительству; у коменданта Бошняка осталась лишь самая малая часть солдат, большинство которых вместе со своим начальником Салмановым и почти со всеми офицерами перешло на сторону самозванца. Бошняк со своим ничтожным отрядом вышел из Саратова и с боем отступил сначала до Улешей, а потом на лодках к Царицыну. 6 августа город был занят пугачевскими отрядами; сам П. не вехал в город, все время оставался в своем лагере в 3 верстах от города, в Уле-шах. Сюда саратовское духовенство устроило крестный ход 17 августа и тем самым оказало П. полное признание как „государю“, возглашая его имя во время богослужения вместе с именем его яицкой жены Устиньи Петровны. Между тем в Саратове происходила уже обычная пугачевская расправа. Многие дворяне и чиновники погибли; пострадало не мало и простых жителей, ибо вешали не только „благородных“, но и простых людей, даже бурлаков, если они в чем-либо противились повым властителям, убивали всех, кто только не желал отдать своей собственности. „Перечислить число убитых и повешенных“, говорит новейший исследователь, „было бы напрасной попыткой“. Разливанное море необузданного разгула захлестнуло и попов, которые в полупьяном состоянии приводили к присяге саратовских жителей в стане самозванца. Здесь же работали и виселицы. Саратов был освобожден от имевшихся в нем ценностей, частью сгорел. П. забрал отсюда 5 пушек и 25.789 р. медными деньгами; а пришлая и местная народная толпа расхватила более 19.000 четвертей муки и много овса. 9 августа П. выступил из Саратова к Царицыну с отборным войском, но толпы его хозяйничали здесь еще до 11 августа, когда им пришлось ретироваться, ибо и к Саратову подходил авангард гнавшихся по следам П. правительственных войск.

Несмотря па то, что под Царицы-ным к П. присоединилось до 3.000 ставропольских калмыков, этого города П. взять не удалось: к Царицыну подходил Михельсон, и самозванцу спешно пришлось отступить дальше.

VII. Конец U. и пугачевщины. Верстах в 60 от Царицына, ниже Сарепты, у Сальникова завода, Михельсон, наконец, настиг самозванца и нанес ему решительное поражение (26 августа). П. потерял всю свою „армию“ вместе со своим „фельдмаршалом“ Овчинниковым, пропавшим без вести. Видя, что, после отчаянного сопротивления, все потеряно, П. с „яицкими казакамии несколькими крестьянами, с женой и больным сыном“, как ои сам впоследствии показывал, „бежал к Волге“. Стали переправляться спешно на другую сторону. „В торопливости“, сообщал потом П., „многие вплавь, а я с женой в лодке, приехали на остров. А как с оного еще надо плыть, то Перфильев, не знаю для чего, остался и с ним несколько толпы моей людей“. Так Перфильев больше и не соединился с П., будучи захвачен отдельно от него с оставшимися людьми. Сам же П., переправившись на луговой берег Волги, с яидкими казаками, собравшимися вокруг него в количестве около 160 человек, бросился на Узени, в „место такого положения, какое всю мятежническую тварь в себя вмещает“. Но там самозванческое его поприще кончилось: он был арестован бывшими при нем его „чиновными людьми“, воспользовавшимися тем моментом, когда они очутились с П. по одну сторону р. Узени, тогда как остальная его толпа оставалась еще по другую. В полночь с 14 на 15 сентября (1774), значит, через год после начала его „царской“ карьеры, он был привезен в Яицкий городок и выдан екатерининским властям. Закованный в кандалы и посаженный, как зверь, в железную клетку, он был затем доставлен в Симбирск к верховному „усмирителю“ гр. Петру Панину; тот, увидав П., рассвирепел, дал ему несколько пощечин и оттаскал за бороду, „которою“, саркастически пишет Панин, „он Российское государство лгало вал“. Побил „верховный усмиритель“ скованного

II., приведенного перед его светлые очи, как Панин сам сознается, „от распаленной крови на его (П.) злодеяния“, то есть на пролитую им дворянскую кровь. Страшный враг дворянства был в оковах, и потому молено стало представителям этого класса дать волю и своему злорадству и всякому надругательству. Панин только выразил общее дворянское настроение, которое особенно ярко проявилось во время казни П. в Москве, на Болоте (10 января 1775 года). Дворянство было в восторге и, теснясь к эшафоту, не скрывало этого; оно считало это кровавое зрелище своим дворянским „праздником“ и наслаждалось физическим и умственным созерцанием того, как за пролитую дворянскую кровь платил кровью лее показной глава „прекровожаждущего рыска“ на дворян. Казнены были и блилсайшие, попавшие в руки дворянства, сообщники П. (Перфильев — в Москве, Пика - Зарубин — в Уфе), кроме тех, которые сделались его предателями (Иван Творогов и Чумаков с товарищами). Немилостиво были наказаны волгаки башкир. Таковыми были, мы знаем, например, Юлай и его сын Салават Юлаев. Пугачевская агитация сильно увлекла Салавата Юлаева, этого экспансивного башкирского патриота. Кто не хотел пристать к восстанию за лозунги, брошенные в башкирский народ II., все беспощадно истреблялись Салаватом: он их казнил всеми видами смертной казни, вплоть до соясжения залшво, и притом всех поголовно, с ясенами и детьми. Когда П. был уже пойман, в ноябре месяце, все еще продолжался бунт в 10 башкирских волостях, и виновником этого упорства башкир в восстании был Салават. Понятно, что когда он сам был изловлен, правительственный суд его не пощадил, равно как и его отца, тоясе одного из руководителей башкирского движения. Оба они были приговорены к наказанию кнутом во всех тех местах, где они мятеяснически действовали, а потом к ссылке в каторжную работу, после того как они будут заклеймены и у них будут вырезаны ноздри. С этим клейменьем и вырезыванием вышла некоторая задерлска. Когда Юлай и Салават предстали перед присутствием правительственной канцелярии поело всех этих наказаний, то члены этого присутствия с удивлением увидали, что оба преступника с ноздрями и без клейма. Спросили того чиновника, который должен был позаботиться, чтобы у них не было ноздрей и были бы клейма. Он, к не меньшему, вероятно, их удивлению, ответил, что клейма по какой-то причине стерлись, а ноздри выросли снова. Провинциальная канцелярия не удовлетворилась этим об‘яснением, постановила заклеймить преступников и вырезать у них ноздри при членах канцелярии. Послеисполнения этого приговора в такой обстановке, надо думать, ни клейма не стирались, ни ноздри не вырастали, Так наказывали мятежных вождей башкирского народа. Но казнями главарей классовое чувство мести дворянства не могло быть удовлетворено. Перед ним вставал коллективный виновник — крестьянство, возбуждавшее в нем острое желание проучить непокорных „рабов“ жестоким образом. Верховный „усмиритель“ на местах пугачевщины, дабы памятно было мятежному крестьянству, надолго развил такую систему самого необузданного террора, что его стала останавливать сама „матушка-царица“, считавшая в данном случае милосердие „неуместным“. Но Панин, как истый представитель своего класса, принимал „с радостью пролитие крови таких государственных злодеев на себя и на чад своих“. Он приказал в бунтовавших местах вешать одного человека от каждых 300 человек, всех же остальных крестьян велено было „пересечь жестоко плетьми, и у пахарей, негодных в военную службу, на всегдашнюю память злодейского их преступления урезать у одного уха“ и тому подобное. Пугачевщина была подавлена. Ближайшим последствием этого был голод в тех местах, которые ей были захвачены. Разорение и недоимки—вот что осталось для крестьянства от попытки стать господами своей жизни, совершенно устранив из нее помещичий класс; по одной Казанской губ, в одних только экономических селениях, недоимки за один год образовалось до 100.000 р., и ее надо было платить с разоренного хозяйства. Неудивительно, что крестьянство присмирело, а некоторые наиболее впечатлительные представители его впали в отчаяние. Последнее видно хотя бы из того, что как раз в Волжско-Камском крае в крестьянстве усиливается развитие религиозного изуверства: про-поведывается учение совсем уходить из этого мира при помощи самосожи-гания или самоутопления, и находятся фанатические последователи этого ученья, осуществляющие его мрачную, смертную идею.

Новый путь перед умственным взором крестьянства пока застилался непроглядной тьмой или, точнее говоря, вследствие господствовавших тогда производственных отношений нового пути еще не было. В этом—причина полного краха пугачевщины и последовавшего за ней мрачного угнетения духа и разочарования в себе и жизни крестьянских и вообще простонародных масс.

Литерат.: А. С. Пушкин, „История Пугачевского бунта“ (Сочвп. Пушкина, т. XI в нзд. Академии Наук, с примеч. II. П. Фирсова); П. Ф. Дубровин, „II. и его сообщники44; II. Н. Фирсов, „Пугачевщина“, 3-е пзд.; ей же, „Народные движения в России до XIX в.“; А. П. Филиппов, „Москва и П.“; Г. С. Губайдуллин, „Пугачевщина и татары“, Баку, 1927; „Пугачевщина“, изд. Центрархива. (Пз архива Пугачева: манифесты, указы и переписка).

Н. Фирсов.