> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > Поэтому неудивительно

Поэтому неудивительно

Поэтому неудивительно, что генерал Кар, присланный петербургским правительством для подавления бунта и сначала надеявшийся набыстрыйуспех, боявшийся лишь того, чтобы II. как-нибудь не ушел от пего, увидал на месте, что восстание серьезно, что военные силы, предоставленные ему, совсем недостаточны, и потерпел полную неудачу. Авангард отступавшего перед пугачевскими толпами Кара, именно отряд полковника Чернышева, введенного в заблулсдение тайными сторонниками II., попал в плен к самозванцу невдалеке от Оренбурга, куда этот отряд намеревался проскользнуть; его начальник, 32 офицера и некоторые другие захваченные вместо с отрядом лица были повешены в Бердо. Отряд, состоявший из нескольких сот гарнизонных солдат, сотни казаков и 500 калмыков при 15 пушках, толсо не сопротивлялся и, сдавшись, был зачислен в войска F.

Сопротивление оказали лишь офицеры, „собравшись в одну кучу“, по свидетельству самого IL, и „стреляя из ружей“. Они за это и заплатили зкизныо; лишь один из них спасся и пробрался в Оренбург.

Само собой понятно, что после такого успеха П. инсургенты приобрели еще более уверенности в себе и сделались еще более настойчивы в достижении своей ближайшей цели—взятия Оренбурга. Но это, однако, не удавалось, несмотря на то, что силы II. с 2!/г тыс. увеличились в 5 раз, если не более, колеблясь между 10.000 и 15.000 человек. Помехой этому явилось отчасти тоже обстоятельство, которое вредило и обороне Оренбурга, вообще делу борьбы правительства с восстанием. Рано, с октября, наступившая зима с ее частыми в степи буранами замедляла военные операции под Оренбургом; если при вылазках правительственная артиллерия тонула в глубоких снегах и доллша была, в конце концов, поскорее ретироваться в город, то эти лее снега мешали действиям и пугачевского конного войска. Правда, под Оренбургом из взятых в плен солдат П. формировал и пехоту, но эта часть его войска имела второстепенное значение; к тому лее не менее страдала от сильной стужи, чем иосталь-ные пугачевцы, большинство которых принуждено было жить в землянках. Сверх того, осада Оренбурга стала ослоленяться еще осадой Яицкой крепости, куда с января начал отлучаться П. Вместо концентрации сил и действия единым фронтом против блилсайшей главной цели, получалось разделение сил и несколько фронтов (оренбургский, уфимский, яицкий), взаимно ослаблявших друг друга. Неудивительно, что в результате главная цель—взятие Оренбурга, — осталась недостигнутой, а вместе с тем пришлось спасовать и на других фронтах. Оренбург изнемогал от голода, вследствие осады и известной нам непредусмотрительности губернатора, но этот город таклсе показал, что его нельзя ставить в ряд со взятыми II. крепостями-деревнями: это был именно город, имевший за своими стенами регулярное, хорошо вооруженное артиллерией войско и достаточно такого населения, которому было что терять, населения слулсилого и торгово-промышленного, которому ненавистны были уравнительные лозунги П. Классовым характером Оренбурга в значительной мере обясняется его стойкость в отсилшвании от самозванца и его разношерстной „армии“. И Оренбург отсиделся. II. целую зиму и часть весны потерял даром. Задерлска под Оренбургом и под Яиком оказалась крупной и непоправимой стратегической и тактической ошибкой, благодаря которой организаторы восстания сами как бы локализировали начатую ими революцию, сразу превращали ее в чисто местное движение, именно в оренбургские „беспорядки“, каковыми стремились представить все дело восстания иностранным правительствам сама Екатерина и ее агенты. Но, по существу, а но по видимости, это дело было очень серьезным общим движением, и петерб. правительство, какнель-зя лучше, воспользовалось орепбургско-яицким промедлением П. В этот сравнительно продолжительный период преимущественно берлинского сиденья петербургское правительство успело оправиться и собрать надлежащие силы для продолжения борьбы с восстанием, поставив их под главное руководство человека, испытанного в исполнении прежних поручений более или менее деликатного свойства. Это был А. И. Бибиков, недавний председатель комиссии для составления проекта нового уложения, в начале царств. Екатерины успешно закончивший усмирение заводских крестьян в Приуральи. Он и теперь быстро наладил дело борьбы с бунтом. Неудачи пугачевцев начались как раз в заводском районе — Кунгуре и Екатеринбурге, где движение только что начиналось и еще далеко не окрепло. Там командовал тоже один из энергичнейших военноначальников самозванца—беглый солдат Белобородов. Теснимый правительственными отрядами, он белсал из того края, чтобы соединиться с П. А тот в то время сам попал в крайне затруднительное положение. 25 марта он потерпел страшное поралсение от кн. Голицина под Татищевой, где самозванец засел,

явившись из Берды, приблизительно с 8.000 пехоты и конницы и где он был стиснут правительственными войсками. Перебито инсургентов было множество, 3.000 человек „разного сброда“ и 290 яицких казаков попало в плен. Сам П. едва спасся, ускакав с четырьмя казаками в Берду. Здесь он собрал оставшиеся у него силы и оставил навсегда оренбургскую свою резиденцию—Бердскую слободу. Правда, он посылал еще раз туда своего сподвижника Ивана Творогова—захватить там провиант, в котором повстанцы, метаясь между Сакмарским городком и Каргалой, начали нуждаться, но сам уже более никогда не видал бывшей своей столицы. Под Каргалой, где у П. было до 3.000 человек, он был разбит на голову, и у него осталось не более 500 человек, из которых по сотне приходилось на казаков и заводских мужиков, а до 300 человек па башкир и татар; с этими остатками, имея около себя 4 лошадей для смены, П. бежал, „не кормя, во всю прыть до Гимашевой слободы“, а отсюда поскакал в Тагил, где ночевал. В Тагиле было небезопасно, ибо мятеж, перешагнувший за Урал, в Сибирь, подавлялся и в этих местах; поэтому П. из Тагила ударился в Башкирию, где на некоторое время и скрылся. Одновременно с ликвидацией Берды была ликвидирована и Чесноковка; Чика-Зару-бин был разгромлен, бежал в Табынск, но самозванному гр. Чернышеву посчастливилось менее, чем самозванному Петру III: здесь Чика-Зарубин был схвачен. При двух ликвидациях—оренбургского и уфимского фронтов восстания, П. лишился почти всех главнейших своих помощников и руководителей: кроме Чика-Зарубина, в плен попали Максим Шигаев, Иван Почитании (секретарь П.), Тимофей Падуров. Тяжкие неудачи постигли инсургентов в Западной Сибири. Казалось, мятеж был подавлен окончательно. Тем более можно было так думать, что и Яицкая крепость вскоре, меньше чем через месяц после ликвидации оренбургского и уфимского фронтов, была освобождена от осады генерал-майором Мансуровым (16 апреля), при НОМ один из руковод. последней, казак |

Дехтерев, был взят в плен, а двое других пугачевских вождей—казаки Овчинников и Перфильев, как раньше их названный „царь“, бежали в Башкирскую степь. Этому успеху правительственных войск не помешала даже смерть Бибикова (9 апреля): дело планомерной борьбы с „бунтом“ было уже налажено и шло как бы само собой к окончательной развязке. Но так только казалось. На самом деле, наиболее опасное для правительства Екатерины и для всего правящего класса было еще впереди. Это было затишье перед новой бурей, еще более сильной. Действительно, в Башкирии П. оправился. Башкиры оказали ему существенную поддержку.

V. Прикамский период восстания, или заводская революция. Организовать новое восстание башкир много помог П. сметливый и умелый Белобородов, приобретший „доверие“ самозванца „своей трезвостью, кротким нравом“. Отброшенный от Екатеринбурга, он быстро собрал новую толпу и в разные места, особенно в кунгурский уезд, разослал с эмиссарами несколько башкирских старшин и мещеряка Бихти-нара Каныкаева для вербовки новых защитников самозванцу; всем таковым было велено тотчас же идти к нему, Белобородову, на Соткинский завод, „ибо“, говорилось в белобородов-ском приказе, „и батюшка наш, великий государь Петр Федорович изволит следовать в здешнйо края“. „Батюшка“ и сам приказал башкирам выступить в поход по одному человеку с дома, а если в доме 3 человека, то двум. Башкиры поднялись. Они опять начали с грабежа русских селений и заводов. Екатерининские власти увещевали башкир и угрожали им жестокими наказаниями, дажо посылали к ним башкирца с отрезанным носом, ушами и пальцами на правой руке—„для воздержания товарищей“, но „товари-щи“-башкиры не думали о том, чтобы покориться, и новым своим движением дали опору для снова предпринятой самозванцем открытой борьбы.

Белобородов соединился с П. в Магнитной, куда прибыли к нему также Овчинников и Перфильев с яицкимй казаками, как известно бежавшие из-под Яика в Башкирию. Но кроме башкирского народа и его уцелевших сообщников, П. мог рассчитывать на заводских рабочих и на крестьянское население, приписанное для работ к заводам. II. и появился на Белореческом заводе, как бы вынырнув из степного моря. Отсюда он бросился по верхне-яицкой линии и взял Магнитную крепость. Потом он потерпел снова несколько поражений от правительственных войск, особенно от Михельсона, но снова оправлялся, ибо его казацко-башкирская толпа не только не потеряла своего прежнего свойства—увеличиваться по мере своего движения,— но обнаруживала его еще в большей степени, чем раньше. Как и сообщал башкирам Белобородов, П. действительно явился в здешний заводский прикамский край, и в его толпу начали вливаться широкими волнами не только башкиры, но и заводские рабочие и ближайшие из приписанных к заводам крестьяне. Зазодские рабочие, уже раньше вступавшие в движение, теперь восстали все поголовно, и эта заводская революция существенно подкрепила казацко-башкирскую революцию. Приставал к пугачевской толпе по-прежнему всякий „сброд“: разные инородцы — татары, вотяки, также беглые помещичьи крестьяне, беглые преступники и так далее; но главной силой, которая существенно теперь подкрепляет казацко-башкирское восстание, становятся заводские рабочие и крестьяне.

Однако, были и такие крестьяне, которые, как свидетельствует один из пугачевских документов, „не преклонялись к повиновению имени его императорскому величеству“; напротив, „завсегда имели в себе помысл злоумышленный“, по сообщению цитируемого документа. Соединившись с большим воорузкенным отрядом посадских людей г. Кунгура, крестьяне „сел Та-зовского, Спасского и Вознесенского, Покровского острожков“, тозке воору-зкенные, напали на крестьян, „приклонившихся“ к II., в том числе и на тех, которые были записаны в казаки пугачевской армии, очень многих из них перебили, всех ограбили и „тем привели крестьян и казаков во всекрайнее разорение и нищету“. Крестьяне-пугачевцы так были терроризированыконтр-революциоиной посадско-крестьянской бандой, что многие из них разбежались и „обретались под скрытием“. Этот эпизод, несомненно, указывает на то, что крестьянство, вообще шедшее во время пугачевщины одним фронтом, все-таки и в ту пору выделяло из своей обширной среды и такие элементы, которым было выгоднее оставаться на стороне „матушки императрицы“ и наличного социального строя; это, по всей вероятности, были кулацкие слои деревни, близкие по своему экономическому состоянию к буржуазии уездных городков. Эти слои орузкием противились „воле“ „ого императорского величества“, возбузкдая, таким образом, гражданскую войну в общественных низах. Не таковы были заводские рабочие. Гнет на заводах был тязкек рабочим. И этот невыносимый заводский гнет, как и в Башкирии, сделал свое дело: вызвал единодушный взрыв рабочего люда, готового на все, лишь бы освободиться от прежних хозяев, будь они частные предприниматели или екатерининские чиновники. Заводская кабала душила. Переходя на сторону новой, хотя бы и царской (это было все равно), но освобозкдающой власти (это было главное), рабочие захватывали конторские книги, стаскивали их в кучу и зажигали, ликуя и крича в радостном экстазе вольных в этот захватывающий момент людей: „Горите наши долги!“ Начинался буйный разгул, хотя новое начальство, в интересах боевой годности поднимавшихся, принимало свои меры против поголовного пьянства. Так, пугачевский полковник Белобородов однажды приказал выпустить вино из бочек,но это не остановило пьянства: „народ“, сообщает другойпугачевский полковник (Верхоланцев), „бросился на образовавшиеся лужи и с жадностью пил из грязных луж; пьяные бушевали по улицам“.

В горно-заводском районе главным начальником инсургентских сил был только-что упомянутый Белобородов, бывший простой солдат, но теперь „господин атаман и походный полковник“ „его императорского величества“, один из энергичнейших и талантливейших сподвижников П. Он был строг,

хорошо понимая значение военной дисциплины и высшего авторитета в глазах населения того лица, от имени которого он руководил движением в Камско-Уральском крае. Об этом, м. пр., свидетельствует „ наставление“, данное им подчиненным ему начальникам более мелких отрядов „Русскоазиатской“ армии, сотникам: русскому—Семену Варенцову, башкирскому— Егафару Азбаеву, черемисскому—Оске Оскину; здесь Белобородов накрепко подтверждал (31-го января 1774 года) „содержать“ им „во всякой строгости и послушании“ находящуюся в их „сотнях русскую и татарскую команду“ и „наблюдать“ в ней „за единодушным к службе его императорского величества усердием“. За провинности казаков „в самовольствах, озорничествах и непослушаниях“ было велено их „наказывать без всякой пощады плетьми: русских—„при собрании русской и татарской команд, татар — потому лее при собрании татарской и русской команд“. В этом „наставлении“ беглый солдат из армии Екатерины II, превратившийся в пугачевского атамана, проявил замечательное государственное чутье, рассматривая русских и татар равными перед законом и распоряжениями новоявленного народного носителя верховной власти. То же чутье, как мы видели, проявляли и другие пугачевские начальники. В горно-заводском районе это особенно было у места, ибо от грабительств команд здесь страдали интересы заводских рабочих. Так, например, башкирец Семен Илишев во время своего наезда с большой толпой соплеменнников на Рож-дественскпй завод забрал с него „всю господскую казну без остатку“, а это были деньги, привезенные сюда с другого завода того же хозяина (Демидова) для раздачи их, в качестве заработной платы, рабочим. Рабочие оказались тем более в безвыходном положении, что завод Семеном Илишевым был закрыт, а заводские рабочие кормились исключительно от заводской работы, ибо они были „люди беспахотные“: „пропитание получить“, лсаловались они,—„не знаем откуда, а разойтись с заводу для сыску себе пропитания никуда не смеем“. Далее выяснилось, чтобашкирская партия, с Семеном Илишевым во главе, из взятых с завода денег—2.017 р. 50 к.—разделила мел:ду собой лишь 597 р. 50 к., а остальные полторы тысячи рублей представила по начальству, но главный начальник пугачевцев и этого района — атаман Чика-Зарубин, или граф Иван Чернышев, приказал разделенную между башкирцами сумму с них взыскать и раздать ее рабочим в счет следуемой им заработной платы. Полторы же тысячи рублей Чика принял, но в заработную плату не обратил. Однако, и рабочих решил удовольствовать, определив, вместо принятых от башкирцев денег, отдать рабочим ту же сумму (1.500 р.) „из вырученных за соль и нс прод-чих питешых доходов“ (14-го февраля 1774 г.). Не только среди высших пугачевцев, но и в массах замечается понимание момента и известная выдержка, свидетельствующая о том же государственном инстинкте, жившем во всем многомиллионном крестьянстве, мысль и чувство которого собственно и выражали главари движения. Так, приписанные крестьяне Авзяно-Петров-ских заводов, освобожденные И. от заводской барщины, признали его „Петром III императором“ и, согласись между собой „ехать в свои отечества“, то есть домой, в свои деревни, в силу повеления „его величества“, решили совершить эту поездку организованно — выбрали из своей среды большака „для провождения“ своей партии и составили в этом смысле постановление за подписями представителей всех тех деревень и сел, из которых происходили приписанные к Авзяно-Пет-ровским заводам крестьяне; их общий представитель Степан Понкин, выбранный ими, должен был наблюдать, чтобы „партия“ его дорогою до „своих жительств“ „не чинила“ „никаких обид“ и „налогов“ в проезжаемых ей селениях. Таких „подданных“ Петра III. хотя бы они были крестьянами XVIII века, нельзя трактовать очень свысока, как якобы не владеющих толком и членораздельною речью: они хорошо поняли и оценили создавшееся положение и умели весьма толково выражать словесно это понимание и эту оценку. Но, конечно, народные массвд,

веками терпевшие от помещиков и чиновников, не могли делать революцию, похожую на парад. Восстание их никогда и нигде не отличалось мягкостью. Так было и во время пугачевского движения, которое не делалось скромнее от неудач. Во второй его период замечается даже большая ожесточенность восставших, чем в первый период мятежа. Нередко бывало, что рабочее население заводов, действуя рука об руку с башкирами, не признавало ни частной, ни государственной собственности. П. сам, встречая сопротивление, озлоблялся все более и более и тоже был беспощаден, когда добивался своего. Так, от г. Осы он сначала был „отражен“ (18 июня); 20 июня он повторил приступ, и на другой день город сдался самозванцу, который в него „вошел, все, что надобно, набрал“, показывал он впоследствии, „и пошел опять в стан, а Осу сжег“. Вскоре после этого были заняты П. заводы Боткинский и Ижевский: они тоже не только были разгромлены, но и сожжены. Опустошено было на том лее берегу Камы и еще несколько заводов. В результате всех своих успехов П. приобрел господство на обоих берегах Камы. У него было до 7 тысяч человек войска при двенадцати пушках, и его власть распространялась на обширный район. В Сибирской губернии опять начались волнения, и киргизская баравта опять стала вредить пограничным местам этой губернии. Но сам II. тянулся теперь не на восток, а на запад. В Ижевском заводе он обявил поход на Казань.

VI. Взятие Казани и начало крестьянской революции. Когда II. беспрепятственно подошел к этой столице бывшего Казанского ханства, то прежде всего он послал казанскому губернатору указ, „чтобы без баталии сдался“, как впоследствии показывал сам П. на допросе. Но „указ“, или манифест, в дворянской Казани успеха не имел. Овчинников, возивший в Казань „манифест“, по быстром возвращении оттуда, заявил, что „манифеста“ „не слушают, а только бранят“. Пришлось вступить здесь в „баталию“, да не одну. К моменту прихода к Казанивойско И. значительно увеличилось, так что самозванец разделил его на 4 части. Город плохо был подготовлен к защите, и взять его не составило большой трудности. Инсургенты ворвались в него с 2 сторон—через Ар-ское поле, под прикрытием возов с сеном, и через Суконную слободу, где лично предводительствовал сам II. Некоторое сопротивление было оказано лишь у Арского поля гимназическим отрядом, который не выдержал стремительного натиска пугачевцев; за ним без боя отступил и солдатский отряд в 300 человек, под начальством родственника фаворита—И. С. Потемкина. Через Суконную же II. вторгся в город беспрепятственно. Казань, зажженная в 10—12 местах, сразу запылала. Начались всевозможные эксцессы победителей, как это всегда бывает при народных бунтах. „Многочисленная чернь“, говорит современник, „составлявшая его (П.) шайку, вдалась в пьянство и грабене“. Полилась кровь. Не было никому пощады из классовых врагов победившей „черни“. „Везде слышим вопль, рыдания и стон; страшные слова „коли его“ часто повторяемы были“,—под свежим впечатлением пережитых ужасов писал один современник. „Чернь“ расходилась. Рассказывали, что „перед взорами жителей кидали в огонь младенцев, женщин насиловали нередко на смерть“, с сокрушением сообщалось потом об умерщвлении даже „тех, кто искал спасения у самого алтаря“. Казанский купец П. А. Сухоруков, во время пугачевщины 15-летний мальчик, бывший очевидцем казанского разгро> а, впоследствии рассказывал, что „священники Грузинской церкви ходили в одной рубахе и босиком, чтобы казаки их не узнали“: иначе они 4были бы умерщвлены. Тюрьма была разбита, и большинство арестантов, которых не успела заколоть стража (что было приказано П. С. Потемкиным), вышло на свободу. Арестанты, разумеется, тоже показали себя. В дыму и пламени полсара, при грохоте пальбы и завывании поднявшейся бури, озверевшие от вина и жажды мщения, неутоляемой вином, люди совершали, с гиканьем и визгом, выдающиеся по своей жестокости „дела“. И это продолжалось в течение целого дня и „до глубокой ночи“.

В числе многих погибших из высших классов был современник Петра I, стодесятилетний старец генерал - майор Кудрявцев; он сидел в кресле в храме Покровского девичьего монастыря; когда пугачевцы ворвались туда, он поднялся и закричал на них: „Как можете вы, изменники, дерзать против своей государыни, осквернять и расхищать храм божийе“ Разумеется, он был тотчас же убит. Казань выгорела почти вся, уцелели только Суконная и Татарская слободы, да и то не вполне. Всего сожжено и разграблено оказалось 2.063 дома (уцелело 810 домов). „Унимать пожар“, поясняет современник, „было некому: народ весь выгнан был пугачевскими в поле, между селениями Савиновым и Цари-цыным“. Но сами „пугачевские“ пока не пошли так далеко; они ночыо расположились поближе, на другом поле— на Арском. Сюда, на „поле“, было вывезено 15 бочек вина,—и начался пир. „Самозванец“, говорит бывший пугачевский полковник Верхоланцев, „любил угощать дружину после всякой победы“. Но победа была в данном случае не полная. Целый день П. обстреливал казанский кремль, где заперлись неудачливые защитники города, но кремль устоял. Тем не менее всю ночь продолжался разгул пугачевской толпы, разбившейся на несколько шаек, причем самозваноц „сам разезжал по стану“. Стан же его по взятии и разорении Казани находился на Арском поле; сюда были пригнаны все захваченные в плен и здесь поставлены на колени перед пушками. Но здесь же П., сидя в дресле, принимал татарскую делегацию, поднесшую ему подарки и через то, может быть, спасшую Татарскую слободу от грабежа и сожжения. „Народ“, поставленный на колени, был прощен, кричал ура, и многие из той толпы изявили желание служить „великому государю Петру Федоровичу“, видя, как хорошо он угощает своих вином. Однако, похмелье торжествовавших победителей оказалось тяжелым. На утро после бурно проведенной инсургентами ночи под Казанью появился Михельсонс небольшим, но уже испытанным в бою конным отрядом в 800 человек. У П. было не менее 12.000 человек, но в громадном большинстве это была плохо вооруженная, совершенно иррегулярная толпа; лишь казацкая часть пу-гачовской армии да артиллерия, находившаяся в распоряясении опытных старых солдат и заводских рабочих, могли постоять за себя. Эти части и не ударили в грязь лицом при первом же столкновении с отрядом Михельсона у села Царицына, куда вышел П. из Казани встретить незванного гостя. „Злодеи меня“,—сообщал этот последний после боя в своем рапорте от 13 июля (1774), — „и с великим криком и с такою пушечною и ружейною стрельбою картечами встретили, какой я, будучи против разных неприятелей, редко видывал и от этих варваров не ожидал“. Несмотря на это, П. был разбит, потеряв до 800 человек убитыми и 737 попавшими в плен. Он отступил к самой Казани, па Ар-ское поле, где произошла вторая „баталия; П. был разбит снова, но опять-таки не счел еще своего дела проигранным; ибо он быстро собирал вокруг себя новые толпы, или, как говорит современник, „скоплялся“. К нему сбегались крестьяне из окрестных селений. В Казапской губернии, в которой, как нам известно, и государственным крестьянам жилось плохо (русским и инородцам), П. врезался в густые массы крепостного крестьянства, и оно стало сейчас же прилипать к нему, как к своему социальному магниту. После второго поражения под Казанью II., удалившись за село „Сухую Реку“, быстро, верстах в 15—20 от Казани, собрал около себя новую толпу в 15.000 человек, а, может-быть, и более. 15 июля он померился с Михельсоном под Казанью в третий раз, но был разбит наголову. До 2.000 человек из его войска (преимущественно башкиры и татары) было убито, и толпа его была окончательно рассеяна, и II. беясал с поля битвы лишь с 400 челов. (главным образом казаков). Опасались, что он перейдет на правый берег Волги, а он как-раз это и сделал, 17 июля переправившись немного пониже Супдыря. В Сундыре П. не был принят, I за что это село было им сожжено.

VII. Поволжский период восстания или крестьянская революция, жакерия. Но зато дальше, на правом берегу Волги,его ждало всеобщее признание. Этого - то и боялись екатерининские власти, ибо видели воочию, что здесь есть почва для признания миром крестьянства, особенно крепостного, и миром поволжского инородческого населения, тоже земледельческого, крестьянского. П. и его сообщники тоже это хорошо понимали. Переправившись через Волгу, пугачевская партия разделилась на две части: одна с П. во главе пошла на Чебоксары, а другая—по чувашским деревням и помещичьим усадьбам. Отдельные агитаторы быстро рассеялись по Казанской и Нижегородской губерниям и всюду, где появлялись, поднимали крестьянское население именем батюшки-царя Петра Федоровича. Вместе с русскими крестьянами восстали и инородцы—чуваши, черемисы и мордва,раздраженныо злоупотреблениями чиновничьей администрации, „неправедными судьями“, миссионерами и попами. Громадное агитационное влияние на крестьянские массы оказал „манифест“, с которым П. обратился к крестьянству по переходе на правый берег Волги. „Жалуем“, — обявлял самозванный Петр Федорович во „всенародное известие“, „жалуем этим именным указом, с монаршим и отеческим нашим милосердием, всем находящимся прежде в крестьянстве и подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственно нашей короны и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностью и свободою, вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, во владение землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями, соляными озерами без покупки и без оброку и освобождаем от всех прежде чини м ы х—о т злодее в-д в о ря н, градских мздоимцев и судей—крестьянам и всему народу налагаемых податей и отяго-щеннев“. Эти пожалования, при всей их кажущейся логической несообразности, вполне соответствовали экономической и бытовой жизни крестьянства и всего простого народа в России. В самом деле, с одной стороны—предлагалось остаться „рабами“ короны, а с другой—давалась вечное казацкое, то есть вольное состояние: это—очевидное противоречие, очевидная логическая несообразность; но те общественные классы, к которым обращались с такими „пожалованиями“—быть рабами и вольными в одно и то лее время—находили это вполне естественным и совместимым. Находясь еще в стадии натурального хозяйства, они не могли себе представить такого общественного устройства, при котором не было бы совсем хозяина, и, таким образом, они ничего не имели против хозяйского властительства короны, „царя-батюш-ки“, тем более такого доброго, который обявлял освобождение от „всех податей и повинностей и даром наделял всеми землями и угодьями, столь нужными крестьянину и всему народу; с таким добрым, но далеким, о д и и м барином и с рабством по отношению к нему можно помириться, лишь бы не было многих господ, близких к крестьянину и требовательных, а от них-то и освобождалось крестьянство, равно как и от всех мздоимцев и судей, становясь вольным,—казачеством; за такую же волю с радостью принималось „рабство“ по отношению к царю, к единому барину, обещавшему не брать ничего ни с крестьянства и ни с кого, кроме дворянства, у которого отнималось все, не исключая и жизни. Последнее было ответом на вопрос, что делать с помещиками в мужицком царстве „вольных рабов“ батюшки Петра Федоровича. И этот ответ, данный самим вольным казаком, вызвавшимся быть мужицким царем, гласил: истребить. „А как ныне имя наше властно всевышней десницы в России процветает“, обявлялось далее в „манифесте“, „того ради повелеваем этим нашим именным указом: кто из дворян в своих поместьях и вотчинах (находится), оных противников нашей власти, возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, ке имея в себе христпапства, чинили со своими крестьянами, по истреблении которых противников и злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину, спокойную жизнь, кои до века и продолжаться будут“. „Манифест“ и этой своей частью отвечал самым заветным стремлениям и чувствам крепостного крестьянства, возросшим и воспитавшимся на почве того социально-политического положения, которое падало на долю крестьян как результат общей экономической эволюции страны. Как „повелевал“ манифест П., крестьяне и раньше сами так поступали—массами в Смутное время, так поступали во время разиновщины, то там, то сям, во все времена не будучи в состоянии выносить гнета владевшего землей и народным трудом класса—чтобы избавиться от него, от этого кровопийственного класса „злодеев“, как и крестьяне в злую минуту называли помещиков; это— стародавняя мечта крестьянства. „Покойная жизнь“ могла наступить, по крестьянскому мировоззрению, лишь после этого. Так „манифест“ П. лишь подвел итог материальным и духовным явлениям в сфере взаимных отношений крестьянства и дворянства в затянувшуюся крепостную эпоху. Не мудрено, что он имел громадный успех: он ярко выразил наличное настроение самого крестьянства. Началось то, что дворянский поэт Державин называл „прекровожаждущим рыском“ крестьян. Последние сделались первыми. Крестьяне решили, что пришло их царство: „Настает наше время“,—говорили они,—„и бояться нам нечего“. Они и не боялись ничего. Боялись дворяне. Эти испугались страшно и, видя, что идет гибель от пылавшего гневом и местью восставшего на них крестьянства, ударились бежать. Бежали в города, в Москву, куда из охваченного бунтом края сехалось немало дворян. Многие, застигнутые врасплох, бежали в леса, как бы сменив там прежних беглецов— крестьян, спасавшихся от барского гнева и мести. Но в лесах помещиков нередко настигали крестьяне и умерщвляли; бывало и так, что местопребывание убежавших в лес указывал кто-либо из дворни, считавшийся верным слугой, а потом обявившийсяеще более жестоким по отношению к своему господину, чем те, которые его захватили. Так, иапр., это случилось при побеге в лес помещика Мертвого с семейством. Когда этот помещик был захвачен пугачевцами, то крестьяне его деревни дали о нем хороший отзыв и просили помилованья, но дворовый, раньше выдавший семью Мертвого, „стал бить его плетыо“; это было сигналом: пугачевцы схватили несчастного и повесили, а потом, постреляв в него, бросили в реку, в тину. Тот же дворовый, который был причиной гибели Мертвого, при задержании ударил жену и дочь его дубиной по голове. Не со всеми кончали на месте: многих, в надежде за каждого пойманного помещика получить от новой власти деньги—10 рублей, везли в город, даже к самому IL, если он был поблизости. И сам П. и его полковники большей частью но знали пощады, и дворяне гибли целыми массами. Но и крестьяне, щадя иногда добрых господ, вообще-то не сантиментальничали, а часто в жестокости против своих низверженных „господ“ превосходили даже самого II. и его казацких старшин. Крестьяне при этом все более и более проникались убеждением, что „злодей“-по-мещик уже более не вернется. Когда отрок-сын погибшего Мертвого обещал наградить одного крестьянина, если опять все переменится и „будет по-прежнему“, то получил на это „грозный“ ответ: „Врешь“, закричалкрестья-нин,—„этому не бывать; прошла уже ваша пора“.

И крестьянство в целом сознательно шло на совершенное истребление помещичьего класса, не щадя никого, ни женщин, ни детей, ни далее грудных младенцев. Список убитых дворян во время пугачевщины, как сам народ прозвал эпоху „крестьянского прекро-вожаждущого рыска“ на дворян, напечатанный Пушкиным, занимает несколько десятков страниц, но он не полон. Самые усадьбы, разумеется, рззгромлялись, имущество разделялось между участниками разгрома, причем делилось положительно все, что попадало под руку — даже обивка мебели и обои. Как и во времена разиновщины, вступил в свои права первобытный коммунизм распределения, прекрасно уживавшийся с полной анархией потребления. Словом, сильно и глубоко всколыхнулось крестьянское царство. Казанская и Нижегородская губернии сразу запылали мятежом, и ясно было, что пожар будет перекидываться всюду, где появятся пугачевские партии, почти безразлично с самим П. или без него. Слышно было, что и в столицах „чернь“, особенно в Москве, волнуется и в нетерпеливом напряжении ждет „освободителя“ батюшку Петра Федоровича, как когда-то ждала батюшку Степана Тимофеевича. Немногие оставшиеся в живых и на свободе сообщники П., яицкие казаки, понимая всю социальную обстановку восстания, звали своего показного главу в поход на Москву; это был смелый план, но при общем сочувствии простого народа предприятью П., к которому, как к Петру III, тянулось и духовенство и даже купцы, тоже классовые недоброжелатели дворянства,—осуществление этого плана могло увенчаться успехом: Екатерина считала это возможным, и сама некоторое время спала не раздеваясь, готовая бежать за границу с драгоценностями, разложенными по карманам. Но II. не воспользовался предложенным товарищами планом.