> Энциклопедический словарь Гранат, страница 376 > Пугачев и Пугачевщина

Пугачев и Пугачевщина

Пугачев и Пугачевщина. I. Личность Л. и его жизнь до открытого выступления. Емельян Иванов П. своим внешним видом не поражал. Среднего роста, довольно плечистый, со спущенными на лоб подстриженными в кружок волосами и с кругловатой черной бородой на скуластом, самом простом мужицком лице, он представлял обычный тип простолюдина; его, полгалуй, совсем нельзя было бы отличить в простонародной толпе от ему подобных,

если бы не большие и живые черные глаза, в которых светились ум и лукавство; глаза быстрые и наметанные, поблескивая своей чернотой и белками, от черноты еще более белыми, выделяли этого человека из толпы. Но, рассматривая его наиболее достоверный портрет (в летописи Оренб. осады Рычкова, см. Акад. изд. сочин. Пушкина, т. XI, примеч. Н. Н. Фирсова), мы тщетно стали бы отыскивать в лице П. какие-либо признаки исключительной одаренности, могучей воли, даже просто необыкновенной жестокости; ничего подобного мы не найдем в этом лице, нет, это слишком обыкновенное лицо; оно скорее благодушно, чем свирепо, и только в больших темных зрачках заметна какая-то болезненная напряженность, как бы говорящая нам о том, что этот человек может быть и себе на уме, но также не чужд и некоторой фантазии и способен фанатически прилепиться к идее, претворить ее в жизненный план, подобно тому, как это раньше делал всякий мало-мальски сосредоточенный в себе раскольник, а теперь делает любой „умственный“ серьезный сектант. Но не представляя по внешнему своему виду ничего особенного, П. все-таки не был вполне заурядным серым человеком. Он от природы был бойкий, расторопный малый, в высшей степени подвижная натура, и из него выработался один из тех типов, которые нередко выходили из широкого мира старой бродячей Руси. Уже в юноше - П., участнике семилетней войны, его военный начальник заметил „проворность и за это свойство взял его в свои ординарцы. „Проворность как нельзя лучше пригодилась П. в его дальнейшей скитальческой жизни, вывела его из многих бед и, еще более развившись от жизненных испытаний, бросила в отважные и крайне рискованные предприятия. Самостоятельная бродячая жизнь П. началась после турецкой войны, во время которой он дослужился до 1-го офицерского чина — хорунжего. Отпущенный П. Паниным на побывку домой по болезни, П. больше уже не вернулся в армию, к казенной службе. И случилось так потому, что он, будучи в отпуску, довольно скоро перешел на нелегальное положение, оказался в бегах. Не добившись отставки по болезни, проявившейся в каких-то язвах на руках и груди, он вместе со своим зятем бежал на Терек, но и там ему не повезло. Как беглый, он был арестован и прикован на гауптвахте к стулу, но это не помешало ему бежать с тремя звеньями цепи и с подговоренным к побегу караульным солдатом. Вторично схваченный и заключенный, П. снова бежал. На этот раз он искал себе опоры и нашел таковую в раскольниках, выдавая себя самого за раскольника. После этого где только не побывал П. Побывал он в Польше, где, повидимому, еще более сблизился с раскольничьим миром—В одном из важнейших раскольничьих гнезд на Вет-ве. Поэтому, когда П. из Польши возвратился на льготном основании (в силу указа Екатерины II о беглых в Польшу), то неудивительно, что он, в сущности, начинает следовать всем директивам, которые получил от раскольников. Так, один из держателей П., раскольник Кожевников, направлял его на Иргиз в самые недра раскола—Нечетную слободу—к раскольничьему старцу Филарету—и П. посетил и эту слободу и этого старца. Перед тем он пожил в дворцовом селе Малыковке (ныне Вольск), тоже в рас-кольн. гнезде, и в это время уже знал о появившемся в Царицыне государе Петре Федоровиче, схваченном там царицыньши властями, но успевшим скрыться „неизвестно куда“. Старец Филарет сообщил П., вошедшему в полное его доверие, об отчаянном положении яицких казаков и об их намерении „бежать к золотой мечети“, и нет ничего невероятного в том, что здесь, у старца Филарета, окончательно был выработан план иным способом улучшить положение яицких войск, вместе с тем и послужить и старой вере. От Филарета II. отправляется для осуществления своего плана на Яик. В раскольничьем мире тогда происходило сильное брожение. Он был не менее недоволен своим положением, чем разгромленное яицкое казачество. От петербургского правительства Екатерины II не ожидалось тех гарантий, какие раскольничий мир мог получить от Петра III, который прекратил сразу гонения на раскольников, и когда он так быстро и таинственно исчез с российского престола, то общий вздох сожаления о нем, об его безвременной гибели, вырвавшийся из раскольничьей груди, был так глубок и искренен, что невольно заразил сочувствием к погубленному Екатериной и барами царю все простонародье, в лице крепостного крестьянства ждавшее от Петра III освобождения от барской неволи подобно тому, как он освободил от мо-нашской неволи так называемых экономических крестьян, переведя их из-под власти монастырей и др. церковных учреждений под власть государства. Их общее сочувствие к Петру 111, распространившееся, как луч света, бесчисленными радиусами из раскольничьих центров по всему необозримому народному морю, всколыхнуло ого ожившими в нем надеждами и ожиданиями. Ожили надежды и ожидания, разыгралась бурно народная фантазия — ожил и Петр III. Пошел слух, что он не умирал, не убит, бары и царица ошиблись в расчете — „батюшка“ спасся и скрылся, но явится, уже явился, но опять скрылся — и снова явится. Раскольники вели агитацию в этом смысле, а появление самозванцев одного за другим укрепляли массы в убеждении, что это и есть сущая правда. Едва ли можно сомневаться в таком толковании этого вопроса, что раскол был вдохновителем самозванской авантюры П., хотя он потом и отрицал это. Вся совокупность фактов и логика событий заставляют нас сделать такой вывод. Раскольники прикосновенны сильно к пугачевскому предприятью в его начале; лишь потом, при ликвидации его в жизни, они как-то исчезают со сцены, увидав безнадежность восстания. А раньше они готовились к торжеству „старой веры“ вместо с торзкеетвом обявившегося, симпатичного им, законного царя. В Саратове, наир., как мы узнаем из подлинного следственного дела о П., перед его выступлением коллективно изучалась „раскольничья библия“; кузнечный мастер Горбунов впоследствии показывал, чтоему с братом эту библию читал некто Савич. Вообще в раскольничьих кругах к чему-то готовились; дальнейшие события показывают, что, невидимому, обдумывался план поднять казачество, а потом весь народ на защиту старой веры, через возвращение престола ее другу,—императору Петру Федоровичу. Трудно думать иначе, особенно если принять во внимание то почитание, которое раскольники питали и до этих пор питают к памяти Петра III, образ которого в их сознании ассоциируется с образом Христа-иску-пителя. Дальнейшие похождения П. тоже свидетельствуют, что его блюло недреманное раскольничье око. Попавшись в руки властей и будучи заключен в казанскую тюрьму, он бежал оттуда при помощи раскольников. Самое указание ими же на яицких казаков, недовольство которых екатерининским правительством могло сыграть роль фактора, возбуждающего их к восстанию, весьма знаменательно: яицкое войско было привержено к старой вере, и раскольники имели основание надеяться, что в числе лозунгов их восстания за обретенного государя будет старая вера. Раскольники и не обманулись в своих надеждах как на П., так и на яицких казаков. Последние приняли первого и стали скрывать его по разным степным хуторам. С „Талового Умета“ пахотного солдата Оболяева П. перевезли на хутор казаков Кожевниковых, потом в „ка-раулистое место“ на Усиху и, наконец, на хутор казака Толкачева. Здесь было решено, что подготовка для открытого выступления „государя“ достаточна: у него была уже хорошая казацкая шапка, красный кафтан, знамена с восьмиконечным крестом и до 80 человек разного сброда „подданных“. Перед ними - то 17 сентября (1773) и были распущены знамена „обявив-шегося государя“, и прочитан его первый манифест. При первой встрече с правительственными войсками у П. было 140 человек, а 18 сентября его толпа увеличилась до 300 человек Восстание началось успешно, хотя на первых порах, при встрече с правительственными отрядами, П. и подумал, что „разберут по рукам“. Не тольконе разобрали, но часть казаков даже присоединилась к „Петру Федоровичу“. От Яицкого городка, к которому прежде всего подошел этот вынырнувший из оренбургской степи „император“, ему пришлось отойти, он предпочел двинуться на крепостцы меньшего значения, и здесь его сопровождал успех за успехом. Восстание быстро разгоралось и становилось серьезным, хотя в Петербурге долго этого не понимали или не хотели понимать. Оно и научно вполне может быть понято лишь при условии, если вскроем его глубокие корни, выясним его социологические и психологические причины.

II. Общее положение. Основная причина пугачевщины заключалась, разумеется, в общем положении низших классов России. Предшествующая история России шла так, что низшие массы являлись как бы колонией по отношению к высшим классам, неустанно и без меры ими эксплоатируемой с древнейших времен, когда неорганизованные массы подчинились власти организованных верхов общества. На этой почве безмерной эксплуатации государством народа и образовались в России две неравных стороны — немногочисленные, но богатые и сильные своей „государственной“ организованностью господа, бояре, баре, мироеды-кулаки и многочисленная „чернь“ или, по барской терминологии XVIII в., „подлые люди“, сильные только своим количеством, но слабые своей неорганизованностью, некультурностью и умственной отсталостью. Большая часть этой „черни“ приходилась на долю крестьянства, в свою очередь более чем на половину в XVIII стол, находившегося в крепостном состоянии (смотрите XXV, 463/82).

Именно в XVIII в явились еще более отягчающие условия жизни низов населения, как городского „посадского“, так в особенности крестьянского. Развитие денежного хозяйства сильно ухудшило положение трудящихся в России. Крепостное крестьянство остро почувствовало на своей спине власть денег, ибо помещики, нуждавшиеся в них для своей роскошной и дорогой жизни, выжимали из своих подданных деньги в оброке, на который они перевелибольшинство крестьян в нечерноземных губерниях, или вообще через большую интенсификацию своего сельского хозяйства, превращавшегося у крупных владельцев из прежнего патриархально-барщинного в подлинное плантаторское, лишь с „белыми рабами“. Власть помещиков в XVIII стол, черезвычайно усилилась, а при Екатерине II дошла до своей кульминационной точки.

Бедственное положение крепостных отразилось и в простонародном литературном творчестве. Какой-то грамотей из крепостных составил целое большое стихотворение, напечатанное под заглавием „Плач холопа“, в котором слышится и горе невыносимо тяжелой жизни крепостных и ненависть их к „господам“, виновникам „бедства“ „холопьей“ жизни:

О горе нам, холопем, от господ и бедство!

А когда прогневишь их, так отнимут и отцовское наследство.

Что в свете человеку хуже этой напасти, Что’мы сами наживем—и в том нам нет власти.