> Энциклопедический словарь Гранат, страница > Разин и разиновщнна

Разин и разиновщнна

Разин и разиновщнна. 1. В воззваниях („прелестных памятях“) как самого Р., так и других казацких атаманов, действовавших от его имени, привычным лозунгом, за который предлагалось бороться, стоять, и притом не только русским, но и татарам, и чувашам, и мордво, являлась православная вора. Другим лее столь привычным лозунгом, тесно связанным с первым, был „великий государь и его дом“, за который мятежные, или „воровские“, прокламации призывали стоять так лее, как за „дом пресвятый богородицы“ и за всех святых, и призывали тоже не только русских, но и инородцев. Очевидно, до других лозунгов, которые сразу сделались бы столь жо популярны в русской народной массе, не додумались ни сам Степан Тимофеевич Р., ни его сподвижники. Даже для воззвания к иным национальностям — татарам и прочие, к которым прокламация обыкновенно обращалась заодно с обращением к русскому населению, но находилось иных лозунгов. И Р., усвоившему эту привычную официальную формулу, вероятно представлялось, что в силу ее привычности против нее не станут протестовать и жившие боко-бок с русским населением остальные народы; они поймут, что официальные слова в сущности относятся не к ним, а к русским и что на самом доле за официальными словами скрываются то действительные интересы, за которые борется та или иная группа населения. Это каждый из боровшихся понимал всем нутром своим; русская „чорнь“ понимала, что она стоит за себя, за освобождение от угнетавших ее бояр-воевод, бояр-помещиков и всяких богатеев; „инородчоская“ „чернь“ стояла за то жо социальное освобождение, но, в частности, у татар оно соединялось Vi с политическим освобождением вообще от русской государственной власти, ибо татары, когда-то державный парод в Поволжьи, еще но помирились с завоеванием и в лицо их руководящего духовенства и мурз продолжали мочтать о восстановлении своего государства; да и другие народы, в особенности чуваши, плохо мирились с захватом их земель русским населением и в своем восстании по кличу Р. и его эмиссаров в иных местах расправлялись с русскими крестьянами, очевидно, как со своими экономически ми,а потому и политическими врагами. Раэинское движение встряхнуло самыо разнообразные, часто противоречивые интересы. Его вождю надо было только поднять низшие классы на организованное господство знатных и богатых,—это прелсдо всего, и потому в своей „прелестной памяти“, например, к „разным селам и деревням“ цивиль-окого у. Р. обращался к „черни, русским людям и татарам, и чувашам, и мордве11. Но зная, что есть и иные недовольные элементы в Московском государство, он но брезгал и ими, в случае, если бы они пристали к восстанию; их Р. принимал под свое покровительство и оберегал от „чорни“, хотя их восстание, разумеется, не было бы восстанием против имущих, а только против московской власти, не социальноэкономическим, а политическим. „А которые цивиленя дворяня и дети боярские, и мурзы, и татаровя“, гласила „память“, „похотят за одно тоже стоять за дом просвятия богородицы и за всох святых, и за великого государя, и за благоверных царевпчов, и за веру православную крестиян, и вам бы, чернь, тех дворян и детей боярских, и мурз, и татар ничем не тронуть и домов их не разорять“. Здесь, вероятно, под дворянами и детьми боярскими разумелись те жо татарскио и чувашские, но лишь крестившиеся мурзы и князьки, и потому ясно, что“!’, стремился использовать и местный инородческий сепаратизм, лишь бы восстание было значительнее. Ради этого он прибегал ко всевозможным способам, видимо полагая, что чом больше будет способов к возбуждению масс, том вернее он достигает широчайшего распро-странопия восстания и, следовательно, победы над Москвой. Известно, что он пустил слух о находящемся на одном из его стругов царевиче Алексее Алексеевиче; этот струг, по сообщению современника, был обит красным бархатом; на другом, обитом черным бархатом, вещала молва, пущенная Р., плыл якобы освобожденный из монастырской ссылки патриарх Пикон. Р. в это время шел вверх по Волге на Москву, ему нужпы были сильные авторитеты для такого похода—Москвы боялись,—и он полагал, что такпе авторитеты—государственная и церковная власть (Гак думали и сподвижники Р., другие казацкие атаманы, тоже писавшие и рассылавшие „прелестные памяти“. Напр., в одной из таковых, посланной от 8 равипских атаманов к „атамапам-молотцам и всему великому войску“ (то есть донскому казачеству) и призывавшей их на помощь,

было сказано: „пожаловать бы вам порадеть за дом просвятия богородицы и за волпкого государя, и за батюшку Степана Тимофеевича, и за всю православную веру“. (Разряди. Приказ, Моек, стол, столб. 141, лист 125). Ссылка на великого государя не мешала этим людям в сердитую минуту, иногда спьяна, ругать его с истинно-русским воодушевлением. Значит, какого-либо благоговения к личностям обоих начальных людей Московского государства яе существовало ни у Р., ни у разинцев. Но в привычных представлениях Степана Тимофеевича и его товарищей, равно как и всего русского парода, государственная власть олицетворялась в великом государе, а церковная—в патриархе, следовательно, надо было действовать от имени этих первых лиц Москвы и при том так, чтобы массы поверили в такое руководительство движением, а какой иной способ молено было тогда придумать, кроме сделавшегося привычным со Смутного времени — самозванствае Лично Степан Тимофеевич не пожелал разыгрывать роль царя—он имел свой собственный удельный вес, пользовался среди масс слишком большой славой, чтобы для большого предпринятого им дела исчезнуть в чужом имени; авторитет его был настолько велик, что фактически он сам являлся царем всего черного народа и потому смело ставил свое имя рядом с именем настоящего царя Московского государства — Алексея Михайловича; значит, кто-нибудь другой должен был разыграть царскую роль; разумеется, возможно было разыграть роль только мертвого царя, которого молено было бы объявить неумершим, но ближайший к Алексею Михайловичу царь умор слишком давно, чтобы можно было его воскресить, и потому пришлось объявить здравствующим царевича, старшего царского сыпа Алексея Алексеевича, незадолго до того умершего. Это толсе было традиционно, ибо в Смутное время появлялись веб царевичи (кроме второго Лжедмитрия), а не цари, в качестве претендентов на московский престол,— и вот царевич Алексой в разинских прокламациях оказался не только живым, но далсо идущим вместо со Степаном Тимофеевичем на московских бояр. Это было полною неояшданностыо для массы. Руководители двилсения попимали это и выразили это в условном кличе—„Нечай“, что должно было означать как бы нечаянность появления прод „чернью“ царевича: „у насясак (клич) „Нечай“, говорили казаки пароду, потому что вы по чаете царевича“ „и как Нижний возьмем, в то Де число увидят царевича все крестьяне11. Царевича пока но показывали, скрывали. Так было таинственнее, еще более волновало народное воображение и привлекало к движению „приставаль-щиков“, которым рекомендовалось надеяться: „вы, де, чайто“, увещевали их атаманы („Материалы“ Попова). Якобы скрывали до поры до времени и патриарха Никона, в лицо которого Р. с товарищами признал церковную власты Известно было, что Пикона как патриарха погубили бояро; ясно, стало быть, он был против бояр, ненавидел их, а потому и должен явиться союзником заклятого боярского врага. И вот нежеланно поддерживать разинское движение рассматривалось его казацкими Руководителями как измена „царевичу государю Алексей Алексеевичу и Никону патриарху и батюшке пашому Степану Тимофеевичу“ („Материалы“ Попова, 123). Казачество — не только «Домовитое“, но и „голутвенное“ {см. аХЩ, 93/94)—но выработало своей политической программы. Оно выработало общинный порядок для себя, подобный порядку промысловой артели, и думало, нто с выводом воевод и бояр можно и городам сообщить казацкое общинное Управление в виде собрания всех горожан, или круга с его выборными властями; но дальше этой перспективы казацкая мысль не шла и, устраняя бояр и из центрального города — из Москвы,—оставляла там в неприкосновенности обо единоличные власти — светскую и духовную: царя и патриарха. Власть самого Степана Тимофеевича, как освободителя, добавлялась в Москве к этим двум, остававшимся, по казацкому представлению, во главе государства. По каким бы даром вну-шония ни обладал Р., оп действовал в определенной социально-экономической обстановке, и действия его определялись но столько ого волей, сколько именно этой современной ому обстановкой.

2. Развитие торгового капитала в Московском государстве создавало в XVII ет. иевозмолшыо условия существования для податных масс, как для городских, так и для сельских. Царские монополии и долго пользовавшаяся привилегиями торговля иностранцев, особенно англичан, непосредственно да.-вили мелкий посадский—ремесленный и торговый—люд, а также и крестьянское население. И посад и село страдали и от дешевизны всего того, что они могли продавать, и от дороговизны всего того, что им было нужно покупать. По отношению к иностранцам они очутились в положении бозу-дерлено эксплоатируемой колонии. „Немцы, персияне и всякие иноземцы“, — вопияли торговые люди на земском соборе 1042 г., „торгуют всякими товарами как в столице, так и по всем городам, и через то в городах всякие люди обнищали“. Конкуренция с иностранцами в торговле была непосильна мелким и сродним русским купцам. Туземные товары иностранцами покупались не у купцов, а прямо у производивших их крестьян; русские купцы оставались за бортом торговли и лишены были возмолспости расширить свои торги и поднимать цоны на свои товары, потому что иностранцы, не платившие пошлин или платившие меньшие пошлины, всегда могли пред-лолсить русскому городскому потребителю болое дешевый товар, чем туземные торговцы. Так лсаловались купцы государю на свое полоясепие, указывая ому, что у них „никаких больших торгов нет“ и что они .от иноземцев в конец погибли“. Но господство на внутреннем товарном рынке иностранного капитала подрывало благосостояние не только русских торговцев, но и .всяких людей“, то есть мелкого слуясилого, ремесленника и чернорабочего посада. Выбрасывание за границу товаров, в том числе и первой необходимости, наир, хлеба, создавало товарный голод, а в указанпом случае и простой физический голод. Понятен отсюда вопль, который слышался в 40-х годах XVII в со всех сторон, что англичане, вывозя за моро хлоб, „оголодилп русскую землю“. Но отлаживало ее и продолжало оголалсивать, по уничтожении английских коммерческих привилегий, само московское правительство, сам болый царь, бывший первым купцом-монополпстом в стране. Чрез своих цриказчиков-„гостей“, представителей перворазрядного капитального московского купечества, он так же, как и иноземцы, скупал хлеб у непосредственных его производителей—крестьян и отправлял его за границу. Городская масса от этого могла только страдать, терпоть недостаток в хлебе, голодать, но страдала она и от всей совокупности давлений, идущих от развивавшегося торгового капитала, от монопольной правительственной торговли, захватившей целый ряд ценных для сбыта заграницу товаров. Для сбыта внутри государства самым доходным правительственным товаром явилось хлебное випо. Московское правительство но только оголаживало, во и спаивало парод. Царская водка, обогащая казну, довершала обнищание посадского и сельского населения. Таким образом, торговый капитал в соодинонии с московской диктатурой делал весьма успешно свое разрушительное дело в массах: они хирели и озлоблялись, считая источником своих бод своекорыстие, грабительское управление московского боярского правительства. Вымогательство и насилия бояр-воевод на местах, невозможность найти надлежащей правды и управы в цоптре, в московских приказах, ненасытное взяточничество в них и разорительная волокита, роскошная жизнь московских хищных дольцов-бояр и дьяков в каменных палатах, которые с половины XVII ст. строились все большей и большой величины, так что поражали приезжих челобитчиков и представлялись им „пеудобьсказуемыми“,—все это разъясняло народу причину ого бод-отвонного положения и оправдывало его злобу па „боярскую“1 Москву. Злоба эта быстро росла, по вромонам сильно обостряясь под влияпиом тех или других эксцессов того же торгового капитала. Обострение выражалось в городских яростных и упорных бунтах. В 1048 г. вспыхнул в Москве бунт общественных низов, до крайности раз-драясонных на всевозможные злоупотребления заправил боярско-приказной администрации и крупных торговцев, в роде „московского гостя Шорина, обвинявшегося во вздувании цеп на соль, или бывшего .гостя“, в этот момент приказного дьяка, Чистого, сосредоточившего на себе двойную ненависть и как капиталист-мироед и как чиновник-грабитель. Не боз труда были подавлоны в том же году бунты в мелких городах — Устюге и Сольвычо-годске. Торговый капитал через своих слуг всюду насаждал тяжесть жизни для „меньших”, „маломощных людой,— и подавленно мятежа в одном мосте но гарантировало спокойствия в другом. Напротив, мятежное настроенно как бы перекидывалось из города в город, ибо всюду скопилось с избытком горючего материала. В 1650 г. часть платы Швеции, по договору, московское правительство решило заплатить хлебом, и эта операция была поручена „гостю“1 Емольянову. Явившись в Псков, оп, по обыкновению, злоупотребляя полученными полномочиями, поступал диктаторски. Закупая и собирая хлеб, оп запрещал хлебную торговлю в городе, приказывая покупать хлеб лишь у него по болов высокой цене. Дороговизна вызвала сначала сборища и разговоры по кабакам, а потом и восстание „черни“, перебросившееся и в Новгород. Бунты удалось подавить лишь с большим трудом присланным из Москвы войском. Эти бунты 1648 — 50 гг. были только прелюдией к дальнейшим осложнениям жизни под дойствием того же фактора—торгового капитала и сопутствующих ему явлений всякого рода насилия и хищничества. Медный бунт 1662 г. явился одним из таких осложнений; он был подавлон быстро и с выдающейся жестокостью (смотрите II, 203/051-Вмосте с людьми, близкими к царю Алексею, его родственниками и их товарищами по управлению, народную нонависть вызвал опять капиталист — „гость“ Василий Шорин (спасшийся и в 1648 г. и в этот раз). Это опять указывало па основной фактор, вызвавший движение. Ясно, что в результате развития торгового капитала в 60-х годах XVII в город нопрежпому был носпо-коеп. Неспокойно было и село. Здесь торговый капитал к средине XVII в потребовал такой эксплуатации крестьянства помещиками, что они, уже фактичоски давпо его закабалив, провели на чисто классовом зомском соборе 1648 — 49 гг. (ср. ХХТ, 219, XIII, 282) в законодательный кодекс (Соборное Уложение) полное прикрепление к помещику зависимого крестьянства, совсем покончпв со сроками для сыска боглых (смотрите XXV, 456/57). В такой же или даже еще худшей доле, чем крестьяне, находились и холопы, „боярские люди“. Выхода но было. Приходилось бежать. Массовые побеги трудового населения из села на окраины тоже были предупреждающим государственную власть симптомом возможного крупнейшего замешательства. Крестьянская и холопская эмиграция особенно широким потоком направлялась на Дом, в область казачостна, давно организовавшего на этой реке особое вольное, фактически независимое от Москвы, общежитие (смотрите XXIII, 92/95). В конце 60-х годов крестьян и боярских людей (холопов) с женами и детьми прибыло на Дон так много, что и здесь не нашлось возможности их пропитать, почему им пришлось среди вольного казацкого товарищества жестоко голодать. Положение пришольцов тем былотяжелее, что на Дону и своих бедняков „голутвенных“—было достаточно. Получилось, таким образом, перепроизводство голодной безработной массы. Ье-то и можно было привлечь к какому-либо более или менее выгодному и жолательному далее для имущей части Донского казачества предприятию. Таким предприятием и явился первый поход Р. на Волгу (1067). Как посмотреть вл это предприятие, ставшее потом как бы прологом в громадному и страшному народному восстанию, захватившему обширные пространства Нижнего и Среднего Поволжья и пошедшего было далеко на эапад — до Воронелса И Тамбовае

3. Цель первого разииского предприятия понятна с порвого взгляда. Она и не скрывалась ни вождем, ни его товарищами, это—набег за добычей. На клич Р. отозвалось немало охочих до добычи людей. Это были те, „которые голые и зернщики“ по преимуществу. Первая их „думушка“ с Р. была та, чтобы идти вниз по Дону и выйти в море, но этот обычный план донских набегов не удалось осуществить. Мало того, что низовья Дона были загорожены турецкими крепостями, у казацкого круга с Азовом был мир, и невыгодно было нарушить ого; поэтому войсковое правительство воспротивилось предприятью Р. с товарищами в этом направлении, и он принужден был двинуться вверх по Дону, дабы, подкрепив свою ватагу в верховьях реки (откуда когда-то войсковое правительство призывало атаманов и казаков для похода на Азов), затем переброситься на Волгу. Это Р. удалось. Получив подкрепление из верховых (донских) городков не только людьми, но и оружием и всякими припасами, Р. со своой стоянки на Дону, выше Паншипа-городка, на буграх, окруженных полой водой, перешел на Волгу. В стане на донских буграх скопилось у него до 1-000 удальцов и больше, на Волге число их увеличилось, ибо к ному пристало много рабочих и стрельцов с захваченных и ограбленных судов. Суда — это целый караван, принадлежавший царю, патриарху и упомянутому выше московскому гостю Шорину. Это был ценный букет торгового капитала Москвы с ого товарами, слугами и рабами-колодниками, которых везли на царевом струге. Ссыльных колодников Р. тотчас же освободил и принял и свое войско, а струг ненавистного Шорина по ограблении затопил в Волге вместе с царским хлебом, который на нем везли.

Начальные люди на этих судах были большей частью перевешаны на мачтах или брошены в воду. Низшей братии, бывшей на судах,—рабочим, стрельцам и ссыльным, — было объявлено освобождение. Затом Р. с увеличившейся дружиной на 0 стругах пробрался к низовьям Волги. Разбив высланный из Астрахани против него отряд, __ он вышел в Каспийское море и прибыл к устью Пика, где улсе поджидали его сообщники — яицкие казаки. Вместе с ними он „гулям“ по морю, разбивая персидские суда. Действовал так он из Яицкого городка, занятого им при помощи обмана. В Яицком городке он перезимовал, а весной 1608Jr. двинулся в поход к персидским берегам. Там он промышлял целый год, не мало потерял людей в боях с персиянами и от болезней, но немало также побил и побрал в полон, не мало учинил опустошений и ограблений в прибрежной полосе Персии и, наконец, видя, что оставаясь дольше здесь, он может потерять не только всю добычу, но и всо свое войско, вернулся на Волгу. Здесь, прежде всего, Р. опять ударил на персидские суда, шедшие с товарами вверх по Волге. На этих судах были и такие товары,которые персидский шах послал московскому царю, но они, как и купеческие, были пограблены казаками. Но успели только они захватить одно шахово судно, на котором по поручению персидского повелителя „купчина воз“ „аргамаков“ „к великому государю в любительиых поминках“ (то есть подарках). Но сильное ограблонио „великого государя“1 в этот момент и не входило в казацкие расчеты. Р. задумал помириться с царом. Чрез астраханских воовод удачливый атаман предложил московскому правительству такую сделку: „отдало“ бы оно ему с товарищами „вины“ (ограбление ими на Волге царского, патриаршего и купеческих судов), а они, казаки, „заслужат“ великому государю „своими головами“. Московское правительство приняло предложение, но с тем, чтобы Р. выдал пушки и пленников-персиян. Поело этого Р- прибыл в Астрахань. Это был момент полного его торжества. Он стал народным героем. Воеводы его побаивались и не осмелились настоять на том, чтобы Р. выдал то, что должен был; выдать, согласиесостоявшейся мировой. Пушки он выдал только те, которые были ему ненужны. Пленников отпускал только за выкуп, а остальной добычи совсем не выдал, ибо она была ужо „подуванена“, разделена междувсеми участниками персидского похода. Зато бедняки получили от него много. Попировал он в Астрахани тоже в волю и во время одного из таких пиров, на стругах гуляя по Волге и разойдясь во всю, утопил в „великой реке“, давшой ему славу и богатство, свою любовницу,-пленную персиянку. Воеводы, со своей стороны поживившись от Р-, старались возможно скорее выпроводить его из Астрахани в с Волги. Атаман, приобревший лю-бопь черни, казался опасным. Он и вел себя в Астрахани и по дороге на Дон (в Царицыне) не как прощенный преступник, а как признанный вождь и заступник простого народа.

4. Таково начало карьеры Р. как самостоятельного доятеля. Вольница его состояла из голытьбы, пострадавшей от богачой, бояр и крупных купцов. Они были ей нонавистпы, и отнять от них неправильно ими нажитое для голытьбы было всогда заманчиво: это было особой, единственной в те времена формой классовой борьбы, обещавшей и материальную выгоду, и удовлетворенно назревшего в психике обездоленных чувства мести. Сам Р. был не и в голытьбы. Он принадлежал к „домовитой“ части донского казачества и пользовался в этой среде большим уважением, как в высшей степени энергичный и умный казак, которому давались войсковым правительством сложные дипломатические поручения. Та группа донского казачества, к которой принадлежал Р., домовитая, буржуазная, занимаясь рыбными промыслами, разумеется входила и в торговые сношения с окраинами московского государства и, таким образом, сама на Дону создавала торговый капитал, последствием чого и явилось чисто предпринимательское ее отношение к голутвонпой части донского казачества, создававшейся не только из пришлых .голых“ эмигрантов, но и на самом Дону именно на почве местных капиталистических отношений. Маломощные „голутиончые“ и на Дону поневоле становились батраками домовитых в их промысловом хозяйство. Но домовитые казаки первоначальное накопление совершили не промыслами, а грабежом соседних народов, и с этим способом приобретения они не покончили и потом, когда ужо превратились в местных богатеев, опи только стали уклоняться от личного участия в набегах, но зато оставили за собой снаряжение таких военных ватаг оружием, съестными и боевыми запасами, е тем, чтобывпоследствии иметь свою половинную долю в приобретенной во время набега добыче: таким образом, в этом случае голытьба в качество будущих испольщиков у домовитых отдавала им на службу свою боевую энергию, удаль и силу, являлась их работниками. Естественно, из этой домовитой среды, ради получения львиной доли в добыче и, сверх того, понятной славы атамана-предпринимателя, мог выйти и организатор большого предприятия для „воровства“. Таким предпринимателем, своего рода подрядчиком „воровской“ (по терминологии того времени) артели и был на первых порах Степан Р.: не даром его вольница в песне называла себя „Стеньки Разина работничками“. Вследствие удачи, этот глава разбойничьей артоли вырос, — может быть, неожиданно для себя —в вождя всех обездоленных и обиженных. Во всяком случае, он, несомнонно, почувствовал, что при обнаружившейся в Астрахани любви к нему народной массы, при такой исключительной популярности его среди всего черного народа, можно осмелиться на многое большее, чем набег за добытой.

5. Вернувшись (в сонт. 1669 г.) на Дон и привлекая здесь общее к себе внимание, Р. имол время обдумать свои дальнейшие планы. На Дону он пробыл всю зиму (1609 — 70). В это время он и организовал новое предприятие, много серьезнее прежнего: восстание против Москвы.

Это было сделано весьма умело. Р. со своей вольницей поселился отдельно от домовитых на одном из донских островов, пониже городка Кагаль-ника. На этом острове возник новый „земляной городок“, так как разницы понаделали себе зомляпок. Отсюда Р. и вел свою агитацию, держа, однако, в строжайшем секрете свой замысел; его знали только самыо близкие к нему люди. Агитация же сводилась к вербовке всох желающих в войско Степана Тимофеевича. Она имела крупный успех, ибо всем неимущим хотелось получить такую же добычу, какую привезли Р. с товарищами. На стороне Р. оказывалась но только бедняцкая, но и середняцкая и даже вполне зажиточная часть донского казачества, все те, кто жолал принять участие в готовившемся предприятии не только лично, но и через материальную поддержку ему оружием и припасами. Лишь верхушка правящих кругов из боязни Москвы пыталась препятствовать Р., когда он, наконец, чувствуя подсобой почву, со своими сторонниками прибыл в столицу войска, в Черкасские эта оппозиция оказалась слабой. 1 смело опрокидывал всо, что стояло поперек его дороги. В Черкасске он начат срывать покров тайны с замышленного предприятия и стал агитировать в ого пользу, а казаков, пытавшихся встрешно говорить“, оспаривать его, ивбивал и бросал в Дон. Так жо он поступил в казацком кругу и с цар-«ким посланцем, „жильцом“ Евдокимовым, привезшим на Дон „милостивую государеву грамоту“: проникая в намеренья московского правительства, назвал ого лазутчиком, избил и утопил в Дону. Главный атаман всего войска Корнило Яковлев, бывший крестным отцом Р., после угрозы последнего, не посмел перечить и что-либо предпринимать против своего крестного сына; ибо ясно было, на чьей стороне сила. У Степана Тимофеевича было ужо свое немалое, до

7.000 человек, войско (в состав которого входил и пришедший к нему запорожский отряд) и сверх того моральная и материальная поддержка со стороны казацкого большинства. Весной 1670 г. Р. снова появился на Волге. Первый город, на который он напал, был Царицын. Там ударили в набат и выпалили из пушки, но это не помешало Р. с Василием Усом тесно облолсить город и поставить к ого „надолбам“ свои красные внамона. Осада города была непродолжительна. Жители передались Р. и, сбив замок у городских ворот, впустили казаков в город. В Царицыне оказал сопротивление Р. лишь один воевода Тургенев, с немногочисленными людьми запершийся в башне. Но, несмотря на упорную защиту, башня была взята, защитники ее большей частью были перебиты, а захваченный в плен воевода на другой день был казнен. Укрепившись в Царицыне, Р- выступил со всеми своими силами Волгой и берегом (конница) против отряда московских стрельцов, опоздавших на помощь царицынскому воеводе, и уничтожил этот отряд, — стрельцы были взяты в плен и вошли в войско Р., а стрелецкие начальники, кроме одного полуголовы, были казнепы. После этой легкой победы Р. повернул назад и ударил на другой правительственный отряд, наступавший па него с юга и остановившийся „па Черном Яру“.

По одному иностранному свидетельству, во вромя взятия Р. Царицына и Черного Яра у него в войске было до

16 тысяч человек, из которых, будто бы, половина была послана в Черный Яр, А после Черного Яра, значит перед наступлением на Астрахань, по тому же известию, войско Р. увеличилось, до 27.000 человек (по русским известиям — „с десять тысяч“). „Пришли к нему“, сообщается в этом же иностранном известии (Рукоп. Ленинградской Публичн. Библиотеки, Q, Отдел IV,. № 71), „от всех сторон крестьяне, холопы, татары и казаки на разбой“ Так, с Р. был атаман Василий Ус, который со своей иартиой пород тем поднимал крестьян на истребление помещиков. Начиналось и крестьянское восстание.

Черный Яр достался Р. еще легче, чем Царицын —без всякого сопротивления. Стрельцы и солдаты передались Р., с начальными людьми была произведена кровавая расправа; пощажен был лишь князь Семен Иванович Львов, как полагают, угодивший Р. еще во время первого его пребывания в Астрахани. Путь к этому последнему городу был открыт. Начальствующие лица в Астрахани — воеводы и митрополит— сделали, со своой стороны, все, чтобы укрепить стрельцов в верности московскому правительству,даже заплатили им жалование, но ничто не помогло — их думы тяготели к славному защитнику „черни“, а не к московскому царю. Поэтому ни стрельцы, ни жители не оказали сопротивления. Посадские люди впоследствии показывали, что „астраханцы и черноярцы служилые люди пошли из города против ево, Стеньки, будто на вылазку и с ним, де, Стенькою под городом сошлись и с ним не бились, и Стенька Р. с воровскими казаками вошол в город без бою“ (24 июня 1670 г.; Моек. Арх.

б. мни. юет., Разрядный приказ, Бело-город. стол, ст. 692, л. 73 и 74). Классовый характер борьбы инстинктивно чувствовался и тогда: дворяне но доверяли простым ратникам и сами встали на их место для защиты города. Но это не могло поправить дела при общем сочувствии общественных низов к атакующим город, в которых они видоли своих братьев. Как только послышался сигнал — пять пушечных выстрелов —о сдаче города, так тотчас же „молодшио люди“,т.-о. бедняки, бросились избивать, начиная своеьоды, всех „лучших людей“ — стрелецких голов, дворян, дьяков, астраханских сотников, детей боярских, а также и людей боярских, дворовых слуг, попавших им под руку. Тяжело раненый воевода князь Прозоровский был возведен на городскую стену и „с раскату1 сброшен на землю; погибло мпого служилы людей всякого чина. „Пси начальники большие и меньшие“, говорится в воспоминаниях очевидца, переведои-ных „е голанского“, — порублены и в воду брошены, того же времени в Астрахани многие бесчеловечные и яростные убиония учинены“ (Р. ГГ. Б., Q., Отдел TV, Alii 71). По сообщению современного событью русского „сказания“, „земля обагрися кровыо и мимо церкви до приказные палаты течаше кровь человеча яко река“. Убитых Р. велел кидать „без разбору“ в „братскую могилу“ и приставленный к ней „старец“, т.-о. монах, сообщал потом, что похороненных было 441 человек. Приказные дела были сожжены Р. всенародно на площади, причем он обещал так поступить и „на верху“ с царскими делами, ни мало не считаясь с своими заявлениями, что он борется за государя! В Астрахани немедленно было введено победителем казацкое устройство с „кругом“ из всех жителей города, разделенного, как казачий полк, на сотни и десятки, с выборным начальством — атаманами, есаулами, сотниками и десятниками. Само собой ясно, имущество всех начальствующих и богачей, дворян, чиновников и купцов, все. находившиеся в Астрахани, как первоклассном коммерческом пункте, товары, все было экспроприировано и потом „подуванено“, разделено между всеми старыми и новыми казаками, т-е, показачонными астраханцами. Рязинская многочисленная „воровская“ артель поделилась со всоми приобщившимися к ной простыми и бедными, а потому руководитель ее „Степанушка“ сделался ещо болов „люб“ массам и, окруженный ореолом баснословной удачи, мощи, ведовства и ноуязви-мости, из разбойничьего атамана окончательно превратился в настоящего вождя всего черного народа. Свою победу этот вождь громко праздновал в Астрахани. Текла тогда в Астрахани не только красная, но и золеная рока: но одной крови, но и вина было много. От него зеленело в глазах, и ярость победителей усиливалась до крайней степени. Много было казнено в Астрахани всякого рода „господ“. Р. сам руководил этим классовым террором.

Как сообщает цитированный иностранный наблюдатель, в добрую минуту пощаженный Р. и отпущенный им в полк, Р., воодушевленный своим громадным успехом и высоко мысляо своем значении, писал из Астрахани к персидскому шаху, земли которого он раньше разорял, а его подданных полонил,—писал, „яко владетель российский и татарский“ (Р. II. Б., Q-Отд. IV, № 71). Р. предлагал шаху, как равный равному, союз против Москвы, по из этого предложения, разумеется, ничего не вышло, да и не могло выйти, ибо в глазах шаха вождь поднявшихся низов Московского государства был так же, как в глазах московского правительства, „вор“, разбойник, бунтовщик против существующего государственного и общественного порядка. Р- промедлил в Астрахани целый месяц: это было на руку московскому правительству, успевшему собрать силы для отпора опасному восстанию. Видимо, Р. и сам, наконец, это понял, заспешив походом из Астрахани и потому прекратив дальнейшее преследование социальных врагов астраханской „чорни“. Ему том более надо было спешить, что предстояли задержки и дальше. Действительно, двинувшись из Астрахани вверх по Волге, Р. остановился на некоторое время (до 7 августа) в Царицыне. Здесь он совещался—и не раз—со своими товарищами. Обсуждался главным образом вопрос о дальнейшем пути похода. В кругу Р. спросил: „Куда в Русь иттить лучше—Волгою или рекою Дономе“ Товарищи - казаки решительно высказались против донского и степного пути и приводили к тому веские основания. Они говорили в кругу уже в ответ на вопрос, предложенный их атаманом-вождем: „Иттить им рекою Доном иа Русь и на украинские го-роды, которые к Дону блиско, у них, до, на Дону запасов но будет, да и для того на те городы рекою Доном и Хопром иттить им но мочно, что, до, Танбов и Козлов городы многолюдные и там, до, дворян и всяких людей мпого, и они, до, в тех городах их, воровских казаков, побьют, а степью, до, им в Русь иттить тоже не мочно, потому что им, степью идучи, есть нечева и запасов весть им по на чем“. (М. Арх. б. М. 10. Разрядный Приказ, Бологород, стол, ст. 692, л. 277). Оставалось „иттить“ волжским путем. Это было мнение „круга“; оно и было принято. Тем болео надо было идти Волгой, что в Саратов сами жители усердно звали и торопили Р., но он, выступив пз Царицына 7 августа, к Саратову подошол лишь к Успеньеву дню, 15 августа, и в этот же донь, как Р- обещали, город ему был сдан самими

„жителями“, встретившими батюшку Степана Тимофеевича „с хлебом“. Воеводы и другие начальные люди были утоплены в Волге. В Саратове было введено казацкое устройство. Здесь Р. не задержался,—и вскоре участь Саратова постигла и Самару и с теми же результатами: с истреблением воеводы, приказных и других властей и с заменой „боярского11 управления казацким кругом.

Движение Р. послужило могучим толчком к предприятиям башкир против Казанского края. Но особенно сильно оно взволновало не кочевников, а оседлых инородцев—чуваш, черемис, мордву и в меньшом количестве татар бывшего Казанского ханства. Русское крестьянство тоже начало подниматься и, расправляясь со своими помещиками, в лицо наиболее предприимчивых своих представителей спошило в таборы Р. и его сподвижников. Инородцы—чуваши, черемисы, мордва и татары—но только но отставали от русских, но иногда и превосходили их в своем мятежном настроении. Это понятно. Социальное положение инородческих масс в Поволжьи было не лучше положения русских крестьян, но разница была та, что последние быливсо-таки завоевателями, участвовавшими в захвате земель у туземцев и потому невольно чувствовавшими себя выше окружающих их инородцев при всей своей кабальной приниженности перед помещиками. Русского кростьяпииа притеснял в Поволжьи помещик, воовода, каждый приказчик и приказный, но он был свободен от миссионерского насилия, ибо был такой же „пр(&ославный“, как и его многочисленное начальство, Инородоц часто чувствовал и религиозный гнет, а через то наиболее остро ощущал свое подневольное положение, хотя бы и не имел над собой помещика. Вполне естественно, что инородец страстно жолал сбросить с себя вообще московскую петлю. В своих воззваниях („прелестных письмах“, или „памятях11) Р. и обращался сразу ко всем народностям Волжского края, но к самой главной из них, к казанским татарам, он счол геобходимым обратиться и отдельно. Среди сообщников Р. были и татары, игравшие роль ого правой руки в дело агитации сроди татарского народа. В своем письме к казанским татарам разиноц - мусульманин стремился поставить всо предприятие под высшую опеку бога, пророка и государя; так московский царь в разинокой агитации очутился рядом с Магометом.

В результате, победоносное движение вверх по Волге и агитация собрали под знамена Р. толпу в 20.000 человек, когда он остановился под степами Симбирска. Здесь поморкла звозда главного вождя революции, которая из казацкой и городской превратилась в крестьянскую, захватив в свои ряды русских и инородцев. Под Симбирском Р. простоял долго, с 4 сюит, по 3 окт. включительно, не раз пытался взять его штурмом, морил голодом, но в конце концов был разбит кн. Барятинским наголову и ночью, тайно от остальных толп, с одними своими донскими казаками, бежал вниз по Водго. Это было началом его конца. Не найдя более поддержки на Волге, он бросился домой на Дон, желая, видимо, там набрать новые толпы голытьбы и так или иначе поправить проигранное доло. По на Дону он очутился уже в другой обстановке, а не в той, которая была в то вромя, когда он вернулся на Дон после первых своих подвигов на Волге и в Персии, когда с ним считался сам „великий государь11. Теперь он был сломленной силой, популярность его на Дону пропала, и у него не было, как тогда, „своего войска11—боевые его товарищи во множестве погибли или, рассеянные со своими мелкими отрядами по широким простраиствам Сродного и Нижнего Поволжья, были обронены на гибель. Р, однако, пытался бороться. Иногда его враги попадались в его руки. В каком-то бешеном исступлении он бросал их в большие почи и топил ими, как бы стремясь забыться в этой жестокости и показать себя во весь свой рост неумолимого мстителя, навести на врагов прежний ужас. По все оказалось тщетным—1C был схвачен и выдан московскому правительству. В Москве, после жостокой пытки, он был казнен всенародно на Красной площади (С июня 1671 г.).

6. Мятеж в Поволжьи долго продолжался после казни Р. Мятеж от Симбирска распространился сначала в западном, а потом в северо-западном направлении. Почин был сделан още самим Р., пославшим из-под Симбирска небольшие казацкие отряды для возбуждения восстания как в городах, так и в селах. В результате в западном направлении очень скоро весь край от Симбирска до Тамбова оказался в руках повстанцов. Вслед за городами, частью оказывавшими сопротивление, а большей частью сдававшимися „чернью“ без боя, поднялоськрестьянство. Оио прежде всего принялось истреблять своих ближайших лиходеев—помещиков, а потом, вместо с казацкими атаманами и другими застрельщиками из городов, а иногда с предводителями из своего брата-му-жиков, бросалось на города, не уклонялось от столкновений и с пришлыми царскими войсками. Началась упорная посадско- крестьянская война с высшими классами и представителями государственной власти, борьба, в которой особенно активное участие приняло крестьянство иных народностей Поволжья—поднялись татары, мордва, чуваши и черемисы (мари). Это движение иных народностей особенно свирепствовало к северо-западу от Симбирска. Казацкая партия, посланная тоже еще Р. из-под Симбирска в этом направлении, должна была образовать авангард наступления на Нижний -Новгород. Она была поставлена под начальство атамана Максима Осипова, который® впоследствии должен был разыграть роль царевича Алексея Алексеевича. Операционной базой этой партии скоро сделалось большое село Мурашкиво, откуда отряды рассылались в разные стороны для поднятия всего мирного населения. Всюду, где зажигался мятеж, повторялось одно и то же: власти истреблялись, так как большей частью „облиховывались (обвинялись) миром, меньшая часть воевод и приказных щадилась, как не заслужившая ненависти управляемых, приказные дола и вообще всякие письменные документы — „вотчинные крепостные письма“, „описи хлебных и денежных платежей“, словом — всякие долговые обязательства, „кабалы“, неизменно сожигались в первую голову, имущество властей и зажиточных людей, богачей разграблялось if „дуванилось“. Из Мурашкина, гдо находилась главная квартира Максима Осипова, был послан отряд в село Лысково, а отсюда начались военные операции против Макарьевского монастыря, находившегося на другом берегу Волги. Монастырь привлекал повстанцев как складочное место не только монашеского, но и боярского добра, положенного сюда хозяевами на хранение, а также и принятого просто в виде закладов по займам, которыо делались у монастыря, занимавшегося и ростовщичеством. После неудачного штурма повстанцы выждали удобный момент и, когда монастырские власти тайно бежали из монастыря, ужо без особых усилий взяли монастырь и разграбили. Между тем около казацкой партии Максима Осипова, состоявшей всего из 100J,человек, собралась толпа посадских и крестьян до 12.000 человек Образовалось, таким образом, войско, с которым Осипов и намеревался двинуться на Нижний, но в это время из-под Симбирска пришло ‘известие, что главный вождь восстания Степан Тимофеевич разбит и бежал. Это было, конечно, большим ударом для посадскокрестьянского восстания в Среднем Поволжьи. По восстание не прекратилось, оно только еще более разбилось на отдельные местные двилсения.В этих движениях в качестве руководителей, кроме казаков и выдвинутых массами посадских и крестьян, участвовали и представители клира. Не один поп подвергся ответственности за такое духовное научение своей паствы, к которой белое духовенство стояло очень близко по своему материальному и культурному состоянию. Таковы, например, были попы Михайло федоров и Савва. Первый был соборным попом в Козь-модомьянске; но это не помешало ему играть здесь роль повстанческого вождя и вместе с пришедшими в этот отложившийся от царя город крестьянами—русскими и иных народностей— чувашами и черемисами, а также и с посадской „чернью“ делать вылазки против осаждавшего Козьмодемьянск царского войска. Второй вел партизанскую войну с помещиками и правительственными отрядами, стоя во главе крестьянской партии и соединившись потом с разинскими казаками. Впрочем, акты той эпохи знают не только попов - партизанов, но и „старицу“ -партизанку крестьянского происхождения, Алену, которая, начальствуя большой толпой крестьян, производила налеты для „воровства“ вместо с казацким атаманом Фодором Сидоровым. Попавшая в плен, эта „старица“, объявленная колдуньей, была сожжена в срубе.

Как восстание широких масс превращалось в партизанщину, оперировавшую мелкими шайками, хорошо показывает один документ той эпохи. По этому документу, в Козьмодемьянске собралось до 15.000 инсургентов, то есть по тому времени весьма значительная сила. В старшину ее входили: донской казак Ивашка Васильев, симбирец родом, он был главным вождем образовавшегося войска: дальше шли казацкие атаманы, ему подчиненные—Серко Черкашенин, Миронко федоров, Муми-рип Козьмодемьянец, черемисский пристав и казак Илюшка Пономарев, называвший себя атаманом Стеньки Р. Илюшка начал собирать свою ватагу, и на ого сторону перешел атаман Мумирин. У этих двух составилась партия человек до 400, было сделано 5 пестрядевых красных знамен, и товарищи Ринулись на самостоятельные предприятия. В верховьях реки Шанги партия была разбита воеводой Нарбоковым (16 декабря), причем в самом начало боя атаман Мумирин бежал с 7 товарищами и с крестьянской „женкой“ -молодухой. В числе захваченных пленников оказался и поп села Покровского, который близко стоял к казацкой старшине. Воевода казнил всех пленных, в том число и попа. Посечено и перевешано было, по донесению воеводы, „с 500 человек в разных мостах“. Позднее вооводе Максиму Ртищеву попался и сам Илюшка, который и был им повешен на берегу р. Сухоны, а тело его было послано в Унжен-ский городок „для опознания и ведома“. В половине 1671 г. узко в Великом Устюге был схвачон и атаман Миронко Мумирин, а такясе и ого есаул Федько Дурак: они были отправлены в Москву. Мятея: на Вотлуге и Унже долго свирепствовал под руководством выделившихся из повстанческих скопищ пар-тизанов,—особенно Илюшки Иванова, „прелестные письма“ которого поднимали и посадских и крестьян то здесь, то там и который своими бунтовскими успехами обратил на себя внимание самого московского царя; но с момента ликвидации этих северных шаек мятеж начал стихать и здесь, куда он, так сказать, был отброшен, будучи по частям подавлен в более южных частях Среднего Поволясья. Население при этом приносило свои вины, приводилось к присяге (православное) или к шерти (иноверческое), а главные заводчики подверглись ясестоким казням. Казненных было несметное множество. Вешали по берегам рек, виселицы с повешенными на плотах пускались по рекам вниз в назидание прибрежного населения, мимо которого они плыли. Для окончательного изловлониян казни участников восстания, поколебавшего Московское государство до его социальной основы, была под Арзамасом образована особая следственно-судебная и карательная комиссия с диктаторскими полномочиями. Начальником ео был назпачен один из подавителой восстания кп. Юрий Алексеевич Долгоруков (смотрите). Сюда по доносам тащили всех заподозренных, и отсюда зкнвойникто не уходил. Следствие, суд и исполнение приговора были коротки. По свидетельству очевидца-англичанина, „это место“ было похозке на „преддворио ада“. По показанию англичанина, от рук палачей погибло

11.000 человек.

В Астрахани и после подавления посадско-крестьянского восстания в Среднем Поволзкьи и в Северном Заволжья еще нокотороо время дерзкалась диктатура казацкого круга. Здесь продол-зкался террор по отношению ко всем над „чернью“ стоявшим элементам, и зкертвою этого террора сделался глава того мира, с которым боролись и Р. и разиновщина,—астрахански и митрополит Иосиф. Василий Ус, возглавлявший в Астрахани казацкую диктатуру, вскоре после казни митрополита Иосифа умер; на его место встал другой атаман, Федор Шелудяк. При ном в астраханском кругу было вынесено постановление: стоять всем за одно, никого больше не побивать в Астрахани, а идти всем вверх по Волге и побивать бояр. Во исполнение этого постановления, подписанного отцами духовными безграмотных участников круга, Федор Шелудяк повел большое войско казаков, а главным образом оказачепных астраханцев, вверх по Волге „под государевы городы“, повторяя опзлт ужо казненного главного возкдя восстания Р. Но успеха это новое движение но имело: ни города, ни сола узке по поднимались. Это значило, что восстание посадской черни и закрепощенного крестьянства на высшие классы подавлопо организованной силой этих классов— государством и его войском, частью устроенным уже по европейскому образцу и потому неизмеримо лучшим технически, чем нестройные и плохо воорузконные народные ополчения,—подавлено основательно и — пока-что— крепко.

Но в посадских и крестьянских массах осталась крешсая память об этом движонии и особенно о возглавлявшем его необыкновенно/! вожде. Отрицательная часть программы и агитации Р. была так понятна и люба обездоленным и угнотенным—разбить оковы, сбросить крепостное иго, стать свободными, вольными казаками, захватить и разделить земли и имущество высших классов—помещиков и кунцов-ка-пнталистов, это было так зкелатольно и приемлемо и для посадской „чорни“ и для крепостного крестьянина. Положительная часть программы была неясна и сбивчива; главное, что выделилось в ней в смысле будущего общественного устройства—казацкий круг; он возвращал общество Московского государства назад, к примитивным вечевым временам и был в сущности реакционным, и с этою роакцией плохо мирился институт царской власти (взятый без бояр) современной политической действительности Москвы. Но об отдаленном будущем массы но думали, они думали о настоящем и разве только завтрашнем дне, а тут было всо прекрасно—и земли, и имущество, и товары, и власть переходили к ним, вчера неимущим беднякам, связанным к тому же кабалами и крепостными актами с господами. Теперь они сами—господа и хозяова жизни; вместо проясней зависимости меньших от больших, теперь объявлено всеобщее равенство. Так было и понято всоми подневольными, что Р. пришел сделать так, чтобы всяк на Руси всякому был равен. Этой уравнительной тенденции его политики было достаточно, чтобы народ почувствовал, что ого герой Степан Р. не простой „воровской казак“, что он ведет какое то большое дело, целями которого были воля, довольство и счастье черного народа. Этим коллективным чувством, этим смутным эпическим сознанием, вероятно, и объясняется тот элегический тон, который звучит в народных песнях и былинах о конце знаменитого вождя вольницы и черного парода.

В Поволжья долго жила вера, что Р. не умер, что он иногда появляется на Волге и скачет ночью по ее нагорному берегу или плывет на струге с толковыми парусами: так он „по свету ходит, поклажи свои сторожит“. Р., по слонам легенды, встанет, и не затем, чтобы взять свои „поклажи“, а затем, чтобы наказать людей за грохи. Уже для этой цели он приходил в образе Пугачева: rail: „думали“ в народе во время и после пугачевщины. Костомаров когда-то под Царицыном бесодо-вал со стодесятилотыиы стариком, видевшим Пугачева, и этот старик сказал историку: „Тогда иные думали, что Пугачев-то и есть Стенька Р.; сто лет кончилось, он и вышел из горы“. Сам старик, по свидетельству Костомарова, не верил тому, что Стенька приходил, но он верил вполне, что Р. жив и придет снова. M, выражая свою глубокую в этом уверенность, старик обмолвился метким словом: .Стенька“, сказал он, „это—мука мирская“.

Исто ч и и к и и пособия: „Материалы (Попова) для истории возмущении Стеньки Р.“, М.,

1857; „Акты исторические“, т. IV; Костомаров-„Бунт Стеньки Р.“, 1858; Попов, „История зозму, щения Стеньки Р.“ („Беседы“, 1858); С. М. Соловьев, „История России с древинх времен“, т. XI, М., 1861; И. П. Фирсов, „Разйновщнна, как социологическое и психологическое явление народной жизни“, 4-е изд., М., 1920; его же, „Чтения по истории Среднего и Нижнего Поволжья“, 2-е изд., Каз., 1921; его же, „Народные движения до XIX в.“, М., 4924; его же, „Крестьянская революция на Руси в XVII в/. М.,1927; С. И. Тхоржевский,„Стенька Р.“, Лгр., 1923; С. И. IIорф ирье в, „Разинщина в Казанском крае“, Каз., 1916; А. И. Соловьев, „Стенька Р. и его сообщники в пределах нынешней Симбирской губернии“, Симб., 1907. //. Фирсов,

Разложение, один из главнейших типов химических реакций (смотрите реакции химическая). Разлагаться могут все сложные вещества, а из простых—те, молекулы которых состоят из двух или болое атомов“, г. бывает необратимое и обратимое. В случао необратимого Р. вещество надо неровости, например повышением температуры, в неустойчивое состояние; ряд вощоств, особенно органических, может длительное время находиться в неустойчивом состоянии; в этом случао для вызова Р. надо вывести его из этого состояния только толчком (смотрите X, 35). Обратимое Р. носит название диссоциации (смотрите). О двойном Р. см. двойные разложения.

А. Ракоеский.